Алый закат

Терраса утопала в мягком послеполуденном свете — золотистые лучи солнца пробивались сквозь лёгкие занавески, создавая на плиточном полу причудливые узоры теней. Воздух был тёплым, но не душным: с моря доносился свежий бриз, шевеля страницы журнала в руках Рэй и слегка покачивая ветви пальмы в большом керамическом горшке у стены. Где‑то вдалеке слышался мерный шум волн, разбивающихся о скалы, а в небе кружили чайки, то взмывая вверх, то резко падая к воде. Девушки расположились на террасе: расстелили лёгкие пледы в полоску, разложили подушки с вышитыми морскими звёздами, на столике — кувшин лимонада со льдом и дольками лайма, фрукты на деревянных тарелках и мороженое в изящных фарфоровых вазочках. Минако натянула широкополую соломенную шляпу и раскинулась в шезлонге, лениво обмахиваясь журналом. Усаги старательно наносила солнцезащитный крем. Ами устроилась с книгой в тени большого пляжного зонта, периодически поправляя очки. Рэй лениво листала глянцевый журнал, время от времени бросая взгляды на море — её поза казалась расслабленной, но пальцы чуть сильнее обычного сжимали страницы, выдавая внутреннее напряжение. — Два часа абсолютного покоя, — провозгласила Минако, прикрывая глаза и подставляя лицо солнцу. Она слегка откинула голову назад, позволяя ветру играть с прядями её волос. — Никаких тревог, никаких врагов, никакого Сапфира. — И никаких мужчин, — добавила Рэй, демонстративно переворачивая страницу журнала и слегка встряхивая его, чтобы он лучше раскрылся. — Это главное условие. Но не успела она договорить, как дверь на террасу отъехала с громким стуком. На пороге появились Мамору, Кунсайт, Джедайт и Зойсайт. — Простите за вторжение, — Мамору поднял руки в примирительном жесте. — Но мы решили, что раз уж вы тут загораете, то нам тоже можно. — О, как мило, — Минако приподняла шляпу и окинула мужчин ироничным взглядом, чуть приподняв одну бровь. — Вы решили, что ваше присутствие обеспечит нам полный покой? — Именно, — Зойсайт сделал шаг вперёд, картинно кланяясь и слегка притоптывая ногой. — Мы — как специи: без нас блюдо пресное. — А я думала, вы больше похожи на лишний ингредиент, который портит рецепт, — парировала Минако, слегка приподнимаясь на локтях и откидывая прядь волос назад. — Ой, да ладно, не притворяйся, что не рада, — Зойсайт подмигнул, проводя рукой по своим волосам. — Твои глаза так и кричат: «Зойсайт, спаси меня от скуки!» — Они кричат: «Зойсайт, отойди на три метра», — Минако демонстративно подвинулась подальше, чуть не свалившись с шезлонга, и поправила сползшую шляпу. Рэй лишь фыркнула, не отрываясь от журнала. Она перевернула страницу чуть резче, чем нужно, и сложила руки на груди, слегка покачивая ногой в сандалии. — Если уж вы здесь, то хотя бы не мешайте. — Обещаем, — Кунсайт сел рядом с Минако и осторожно взял дольку арбуза, медленно поднося её ко рту. — Клянусь честью мафиози. — Звучит не убедительно, — пробормотала Рэй, слегка поворачивая голову в сторону мужчин, но тут же снова уставилась в журнал. Зойсайт тем временем достал из кармана колоду карт: — А теперь — игра! — торжественно объявил он, ловко перебрасывая карты из одной руки в другую. — Называется «Правда или вызов с подвохом». Правила простые: вытягиваешь карту. Чёрная — отвечаешь на каверзный вопрос. Красная — выполняешь необычное задание. Туз — можешь заставить кого‑то из компании сделать что угодно. — Опять твои сомнительные развлечения, — Рэй подняла бровь, наконец отрываясь от журнала и бросая на Зойсайта скептический взгляд. — Зато весело! — он подмигнул, делая небольшой шутливый поклон. — Кто первый? — Можно я? — Усаги подняла руку, её глаза загорелись азартом. Она вскочила с пледа, чуть не опрокинув стакан с лимонадом, и нетерпеливо протянула руку за картой. Она вытянула карту — бубновый король. — Задание. — Зойсайт потёр руки, хитро улыбаясь. — Усаги, ты должна описать каждого из нас одним словом, которое точно отражает суть. Но без очевидных комплиментов! Усаги задумалась, постукивая пальцем по подбородку, потом улыбнулась: — Хорошо! Минако — «вспышка». Яркая, внезапная, всех ослепляет. Ами — «точность». Всё по полочкам, без лишних эмоций. Рэй… — она на секунду замялась, — «вулкан». Неожиданная опасность. — «Вулкан»? — Рэй слегка улыбнулась, но тут же сделала вид, что это её не впечатлило, и небрежно откинула волосы назад. — Оригинально. — А Зойсайт? — подначил Джедайт, слегка наклоняясь вперёд и опираясь на колени. — «Ирония», — не задумываясь, ответила Усаги. — Всё через сарказм, и где‑то… — …глубоко у него есть золотое сердце, — закончил за неё Зойсайт с преувеличенной драматичностью, прижимая руку к груди. — Да, я такой. — Скорее свинцовое, — фыркнула Минако. Следующей тянула Ами. Ей выпал пиковый валет. — Вопрос, — объявил Зойсайт, наклоняясь к ней с заговорщическим видом. — Ами, признайся: когда ты в последний раз делала что‑то просто так, без логики и плана? Без анализа последствий? Ами смутилась, поправила очки и слегка покраснела, нервно теребя край страницы книги: — Наверное… когда танцевала под дождём в детстве. Я тогда не думала ни о чём — просто радовалась. — Видишь? — глаза Минако заблестели. — В тебе есть дух авантюризма! Рэй вытянула червонного туза. — О, власть! Рэй, твоё желание — и мы все обязаны его выполнить. Рэй задумалась, постукивая пальцами по подлокотнику кресла, потом ухмыльнулась: — Отлично. Я хочу, чтобы каждый из вас рассказал самый нелепый страх из детства. И без вранья! — Ты жестока, — вздохнул Джедайт, потирая затылок. — Ладно, я начну. Боялся, что подушки ночью оживут и задушат меня. — Что? — Минако расхохоталась, запрокидывая голову. — Это нелепо! Кунсайт молчал, хмуро глядя на Минако. Он нервно провёл рукой по волосам и слегка поёрзал на месте. — Ну же, — подначил Зойсайт, наклоняясь ближе к нему. — Не томи. Мы все признаемся в своих детских кошмарах. — Я… — Кунсайт неохотно поднял глаза, слегка сжимая и разжимая кулаки. — Боялся, что если не досчитаю до ста перед сном, то случится что‑то плохое. И я до сих пор иногда это делаю. — ОКР в чистом виде, — кивнула Ами понимающе, слегка наклоняя голову. — Моя очередь, — Мамору покраснел, слегка поправляя ворот рубашки. — Я боялся, что облака упадут на землю. — Мамору! — Усаги схватилась за живот от смеха, чуть не падая на плед. — Как ты до такого додумался? — А ты, Зойсайт? — Рэй прищурилась, слегка наклоняясь вперёд. — Твой черёд. — Я… — он на мгновение смутился, но тут же взял себя в руки, расправил плечи и поднял подбородок. — Боялся, что мои шутки когда‑нибудь станут настолько плохими, что все перестанут смеяться. Но, как видите, Вселенная милосердна — этого пока не случилось. — Да-а, Зойсайт, — Минако слегка похлопала его по плечу. — Даже в страхах ты остаёшься собой. Рэй, несмотря на показное недовольство, впервые за долгое время искренне улыбнулась. Она посмотрела на ребят — на их смеющиеся лица, на солнце, играющее бликами на бокалах с лимонадом, — и почувствовала, как напряжение последних дней тает. Лёгкий ветерок принёс запах моря, а чайки всё так же кружили над водой, напоминая о свободе. — Ладно, — сказала она, откинувшись на подушки и слегка прикрыв глаза. Солнечный луч скользнул по её лицу, подсветив черные пряди волос, выбившиеся из небрежного пучка. — Может, присутствие мужчин здесь не такая уж катастрофа. — Спасибо за высокую оценку, — Зойсайт снова поклонился, на этот раз с преувеличенной почтительностью, чуть не задев локтем вазу с фруктами. — Я польщён. Но если что, я могу устроить ещё больший хаос. — Не надо, — Рэй толкнула его плечом, но уже без прежней резкости, скорее шутливо. — Хватит с нас. Зойсайт рассмеялся, и они вместе посмотрели на море. Волны лениво накатывали на берег, разбиваясь белыми брызгами о тёмные скалы. В небе по‑прежнему кружили чайки, а лёгкий бриз шевелил занавески, заставляя их плавно покачиваться, словно в медленном танце. Минако, откинувшись в шезлонге, поправила шляпу. Её взгляд задержался на Усаги, которая, сидя на пледе, рисовала пальцем узоры на плитках террасы, на Ами, аккуратно сложившей книгу на колени и теперь наблюдавшей за происходящим с лёгкой улыбкой, на Рэй, которая наконец расслабилась и теперь лениво обмахивалась журналом. — Знаете, — сказала Минако тихо, её голос звучал непривычно мягко, — иногда такие моменты дороже любых побед. — Согласна, — Ами улыбнулась, откладывая книгу. Она подняла лицо к солнцу, подставляя его тёплым лучам, и на мгновение замерла так, наслаждаясь мгновением. — Пусть это длится подольше. Несколько секунд никто не отвечал. Будто каждый боялся спугнуть это редкое ощущение спокойствия — словно одно неосторожное слово могло развеять его, как утренний туман над морем. Ветер лениво перебирал страницы журнала в руках Рэй — он то чуть приподнимал листы, то снова опускал их, будто не решаясь перевернуть. Где‑то за территорией виллы проехала машина — её приглушённый гул прозвучал чуждо и резко, нарушив морскую симфонию. Именно в этот момент на столике завибрировал телефон, коротко и настойчиво, словно пытаясь прорваться сквозь хрупкую тишину. Рэй не обращала внимание. Она продолжала смотреть куда‑то вдаль, поверх перил, будто пыталась разглядеть что‑то в дрожащем от жары воздухе, и её пальцы слегка сжимали уголок страницы. Лишь когда вибрация повторилась ещё раз, она недовольно потянулась к аппарату, чуть поморщившись, как от неприятного привкуса. — Если это снова медиадиректор, клянусь… — начала она, но замолчала на полуслове. Улыбка исчезла с лица, будто её стёрли невидимой тряпкой, и на смену ей пришла тень холодной сосредоточенности. Минако сразу это заметила: она чуть наклонила голову, прищурилась, пытаясь прочесть по лицу подруги то, что та не хотела произносить вслух. — Что случилось? — тихо спросила она. Рэй смотрела на экран несколько секунд. Слишком долго. Её взгляд был неподвижен, но в нём мелькали тени — будто она считывала не просто слова, а скрытые смыслы между строк. — Ничего хорошего, — наконец произнесла она, и голос прозвучал непривычно ровно, без привычной язвительности. Она приняла вызов. — Да, — сказала она, и даже это короткое слово прозвучало как вызов. Остальные невольно притихли. Усаги нервно теребила край льняной салфетки, комкая её в пальцах. Ами поправила очки, будто это механическое движение могло вернуть ей ощущение контроля. Минако глубоко вздохнула, а Зойсайт перестал улыбаться — его поза стала напряжённой, как у хищника, почуявшего опасность. — Нет, я видела ваши сообщения, — ответила Рэй в трубку, и в её голосе проскользнула усталая ирония. Она откинулась на спинку плетёного кресла, будто пытаясь отдалиться от слов, звучавших на том конце провода. — Потому что сегодня мой официальный выходной, — произнесла она чуть громче, и в интонации прорезались стальные нотки. Её лицо становилось всё мрачнее: брови сошлись к переносице, а уголки губ опустились, придавая лицу выражение упрямой усталости. — Я поняла, — коротко бросила она. — Скоро буду, — согласилась она, и это «буду» прозвучало не как обещание, а как признание неизбежности. Она сбросила звонок и на несколько мгновений замерла, глядя на тёмный экран, словно ожидая, что он снова оживёт и потребует ещё чего‑то. На террасе повисло напряжённое молчание, тяжёлое и густое, как предгрозовой воздух. Даже ветер будто стих, и только далёкий рокот волн напоминал, что мир продолжает двигаться. — Радиодом? — осторожно спросила Ами, и её голос прозвучал неожиданно громко в этой тишине. Рэй кивнула, не поднимая глаз. Её пальцы машинально скользнули по обложке журнала, разглаживая невидимые складки. — Срочное собрание, — пояснила она, и в этих словах прозвучала горькая усмешка. — Срочное собрание в выходной день? — хмыкнул Зойсайт, но в его смехе не было веселья — только нервное напряжение. Он провёл ладонью по волосам, взъерошивая их. — Значит, кто‑то наверху снова нервничает, — добавил он, и его взгляд метнулся к Рэй, проверяя её реакцию. — Или кто‑то наверху снова решил научить Рэй правильно думать, — спокойно заметил Мамору, и в его голосе прозвучала тихая твёрдость. Он сидел, слегка подавшись вперёд, опираясь локтями на колени, и смотрел прямо перед собой, будто взвешивая каждое слово. — Именно, — коротко подтвердила Рэй. Она поднялась с кресла — резко, но без лишней суеты, и журнал с лёгким хлопком лёг на стол, будто ставя точку в разговоре. — Они недовольны последними эфирами, — пояснила она, и её плечи чуть приподнялись в едва уловимом, но упрямом движении. — Какая трагедия, — сухо произнёс Джедайт, и в его тоне прозвучала едкая ирония. До этого он не вмешивался в разговор, но теперь заметно напрягся: его пальцы сжались в кулаки, а спина выпрямилась, как у бойца перед схваткой. — Что конкретно они хотят? — спросил он, и в вопросе прозвучало не любопытство, а готовность к бою. — Понятия не имею, — ответила Рэй, и в её взгляде мелькнула тень раздражения — не на него, а на всю ситуацию. — Врёшь, — спокойно, но твёрдо произнёс Джедайт. Рэй раздражённо посмотрела на него, и в этом взгляде вспыхнула искра упрямства. Её руки сами собой скрестились на груди — защитный жест, который Минако сразу заметила. Она чуть нахмурилась, словно хотела что‑то сказать, но сдержалась, прикусив губу. — Не вру, — отрезала Рэй. — Рэй, — настойчиво повторил Джедайт. — Джедайт, — в тон ему ответила она, и в этом повторении прозвучала вся тяжесть их непростого взаимопонимания. — Ты прекрасно понимаешь, почему тебя вызывают, — продолжил он, и теперь в его голосе прорезалась тревога, которую он тщетно пытался скрыть за жёсткостью. — Потому что я хорошая ведущая? — парировала Рэй, но в её иронии прозвучала усталость. — Потому что ты снова полезла туда, куда тебе запретили лезть, — не сдавался он. — А может, потому что я не люблю, когда мне затыкают рот? — её голос чуть дрогнул, выдавая напряжение. — А может, потому что кто‑то очень хочет увидеть тебя мёртвой? — внезапно резко бросил Джедайт, и эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и страшные, как камень. Терраса мгновенно стихла. Время будто замедлило ход. Даже Зойсайт перестал улыбаться, и его лицо стало непривычно серьёзным, почти мрачным. Рэй скрестила руки на груди ещё крепче, будто пытаясь удержать внутри себя бурю эмоций. Её взгляд стал холодным и отстранённым, но в глубине глаз мелькнула тень страха — такого, который не признаёшь вслух. Минако тихо вздохнула и опустила глаза, словно не в силах вынести эту тяжесть. — Не начинай, — устало произнесла Рэй, обращаясь к Джедайту. — Я уже начал, — упрямо ответил он. — Джедайт… — попыталась вмешаться Минако. — Нет, — твёрдо сказал он. — Ты туда одна не поедешь. — О, замечательно, — театрально развела руками Рэй, но в этом жесте не было настоящей театральности — только попытка скрыть уязвимость за сарказмом. — А вот и ежедневная порция контроля. — Называй как хочешь, — спокойно ответил он, но в его глазах читалась непреклонность. — Я взрослая женщина, — с нажимом произнесла Рэй, и её голос дрогнул на последнем слове. — Которую уже пытались убить несколько раз, — жёстко напомнил Джедайт, и в тишине эти слова прозвучали особенно громко. — Меня не убьют на собрании редакции, — попыталась она убедить не столько его, сколько себя. — Ты правда в это веришь? — в его вопросе прозвучала не насмешка, а искренняя тревога. На несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Как всегда. Упрямо. Напряжённо. Не желая уступать. В этом молчании было больше слов, чем в любом споре. Усаги нервно переводила взгляд с одного на другого, будто надеясь, что кто‑нибудь улыбнётся и скажет, что это просто шутка. Ами поправила очки, и этот привычный жест сейчас выглядел как попытка вернуть себе хоть каплю уверенности. Минако вздохнула и провела ладонью по лицу, словно стирая невидимую усталость. — Вообще‑то… — тихо начала Минако, и все повернулись к ней, будто её голос стал якорем в этом шторме эмоций. — Он прав, — сказала она твёрдо, без колебаний. Рэй резко посмотрела на подругу, и в её глазах вспыхнула обида. — Ты серьёзно? — спросила она, и в голосе прозвучала едва уловимая боль. — Абсолютно, — подтвердила Минако, не отводя взгляда. — И ты туда же? — прошептала Рэй, и в этом вопросе прозвучала не злость, а ранимость. — Рэй, сейчас не обычное время, — мягко, но настойчиво произнесла Минако. Мамору медленно кивнул, его лицо оставалось спокойным, но в глазах читалась глубокая сосредоточенность. — Если они вызывают тебя после того, как государственные структуры начали давить на СМИ, нам нужно понимать зачем. — Именно, — поддержала Ами, и в её голосе прозвучала решимость. — Это возможность увидеть их реакцию. Или узнать что‑то новое. — Или спровоцировать Сапфира, — с интересом подхватил Зойсайт, и в его глазах мелькнул азарт, который тут же погас под строгим взглядом Минако. Рэй прищурилась, и в этом движении было столько усталости, что на мгновение она показалась старше своих лет. — Мне начинает казаться, что вы используете меня как приманку, — произнесла она, и в её тоне прозвучала не обида, а горькое понимание. — Немного, — честно признался Зойсайт, и тут же получил от Минако лёгкий, но ощутимый удар ногой под столом. — Ай! — вскрикнул он, потирая голень, и на его лице мелькнула виноватая гримаса. — Не помогай, — строго сказала Минако, бросив на него предупреждающий взгляд. Кунсайт до этого молчал, оставаясь в тени, почти незаметным. Теперь он спокойно поставил стакан на стол — движение было неторопливым, но в нём чувствовалась внутренняя сила. — Поезжай, — произнёс он ровным, уверенным голосом, и все невольно прислушались к его словам. Рэй удивлённо посмотрела на него — в её взгляде читалось не столько удивление, сколько надежда на то, что он скажет что‑то, что сможет всё упростить. — Но не одна, — добавил он, и эта короткая фраза прозвучала как нерушимое правило. На несколько секунд Рэй опустила взгляд. Ей не нравилось это признавать, но она понимала, что все говорят разумные вещи. И это раздражало сильнее всего — потому что спорить с правдой было невозможно. — Хорошо, — наконец сказала она, и это короткое слова прозвучали как капитуляция перед неизбежностью. Все замерли, будто не веря, что услышали именно это. Джедайт даже моргнул, словно пытаясь убедиться, что не ослышался. — Что? — переспросил он, не скрывая удивления. — Хорошо, — повторила Рэй, чуть громче, но без прежней резкости. Джедайт на мгновение замер, а потом на его лице появилась осторожная, едва заметная победная улыбка — не торжествующая, а скорее облегчённая.

***

Джедайт завёл двигатель, и чёрный седан плавно выехал за ворота виллы. Море осталось позади — вместе со смехом на террасе, с солнцем, с тем хрупким, почти нереальным ощущением короткого спокойствия, которое теперь казалось чем‑то из другого мира. Теперь вокруг были только дорога, монотонный шум шин по асфальту и нарастающее чувство тревоги, которое Джедайт никак не мог отогнать: оно ворочалось где‑то под рёбрами, тяжёлое и упрямое. Рэй сидела на пассажирском сиденье, отвернувшись к окну. Она сняла солнцезащитные очки и теперь задумчиво крутила их в руках — то сжимала дужки пальцами, то проводила по тёмным линзам, будто пыталась стереть с них что‑то невидимое. Её плечи были чуть приподняты, как будто она пыталась втянуть голову, стать меньше, незаметнее. И это едва уловимое движение выдавало её куда больше, чем любая резкость. Молчание затянулось. Настолько, что становилось ощутимым, почти плотным — оно заполняло салон, давило на виски, заставляло Джедайта крепче сжимать руль, чтобы не нарушить его слишком резким словом. Он бросил на неё короткий взгляд — всего на долю секунды, но успел заметить, как Рэй стиснула зубы, а потом тут же расслабила челюсть, словно поймав себя на этом. — Ты всё ещё злишься? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без нажима. — На что именно? — её тон был холодным, но в нём проскользнула едва уловимая дрожь, которую она тут же попыталась спрятать за привычной колкостью. — На то, что я поехал с тобой. — Конечно. — Врёшь. Рэй закатила глаза — резко, нарочито, но в этом жесте не было настоящей злости, только попытка удержать дистанцию. — Почему вы все сегодня решили, что умеете читать мои мысли? — бросила она, снова отворачиваясь к окну, будто там, за стеклом, можно было найти хоть каплю покоя. — Потому что ты всегда одинаково злишься, — спокойно ответил он. — Это не ответ. — Зато правда. Она недовольно фыркнула, крепче сжала очки, а потом вдруг резко опустила руку, будто испугавшись собственной силы, и осторожно положила их на колено, словно хрупкую вещь, которую нельзя повредить. Снова отвернулась к окну. За стеклом мелькали здания, дорожные знаки — всё такое обычное, такое будничное. Серый асфальт, яркие вывески, люди, спешащие по своим делам. Обычный день. Обычный город. И почему‑то именно это раздражало сильнее всего. Словно весь мир продолжал жить своей жизнью, не замечая, как вокруг них медленно сжимается кольцо. — Они снова будут давить, — неожиданно произнесла она, и голос прозвучал тише, чем раньше, почти без привычной язвительности. Джедайт ничего не ответил. Только крепче сжал руль — так, что побелели костяшки пальцев, а потом усилием воли заставил себя чуть расслабить хватку. — Ты понимаешь? — настаивала она, будто ей нужно было услышать подтверждение, чтобы не чувствовать себя такой одинокой в этой тревоге. — Да. — Будут рассказывать про ответственность журналистов. Про осторожность. — Обязательно. — Про необходимость проверять информацию. — Да. Рэй резко повернулась к нему — так резко, что ремень безопасности чуть натянулся, удерживая её на месте. В её глазах вспыхнула смесь раздражения и уязвимости, которую она отчаянно пыталась спрятать. — Почему тебя это не бесит? — почти выкрикнула она, а потом тут же осеклась, будто испугавшись собственной откровенности. Наконец он посмотрел на неё. На несколько секунд задержал взгляд, вбирая в себя каждую чёрточку её лица — напряжённые скулы, чуть дрожащие ресницы, упрямый изгиб губ. Потом снова перевёл взгляд на дорогу, но теперь в его движениях появилась какая‑то особая мягкость, будто он боялся спугнуть этот редкий момент её искренности. — Потому что я этого ожидал, — тихо сказал он. — А я нет. — Неправда. Она нахмурилась, и в этом движении было столько упрямства, сколько обычно хватало на троих. — Что? — Ты тоже ожидала, — повторил он спокойно, без нажима, но с такой уверенностью, что она невольно замерла. — Нет. — Рэй. В его голосе появилось знакомое спокойствие — то самое, которое раньше раздражало её больше всего, а теперь вдруг прозвучало как тихая опора, на которую страшно было опереться, потому что она боялась, что та исчезнет. — Ты слишком умная, чтобы удивляться таким вещам, — добавил он, и в этих словах не было ни упрёка, ни снисхождения — только признание её силы и её боли. Она открыла рот, хотела возразить, выпустить наружу всю ту злость, которая копилась внутри, чтобы снова отгородиться от него этой привычной бронёй. Но вместо этого тяжело выдохнула, и этот выдох был похож на сдавленный стон, который она не позволила себе произнести вслух. Потому что он был прав. И они оба это знали. Несколько минут машина двигалась в тишине. Но теперь это была другая тишина — не тяжёлая, не давящая, а какая‑то настороженно‑внимательная, будто оба прислушивались друг к другу, боясь спугнуть хрупкое равновесие. Город постепенно становился оживлённее. На перекрёстках появлялось больше машин, на тротуарах — больше людей. Где‑то вдали уже виднелась башня радиодома — стройная, стеклянная, сверкающая на солнце. Рэй заметила её первой. И почему‑то почувствовала неприятный холодок, пробежавший по спине. Совсем лёгкий. Почти незаметный. Будто интуиция пыталась предупредить её о чём‑то, шептала: «Осторожно. Дальше будет хуже». Она машинально потёрла ладони друг о друга, пытаясь согнать этот холод, и тут же поймала на себе короткий, внимательный взгляд Джедайта. — Нервничаешь? — спросил он мягко, без насмешки, без привычного подначивания. — Нет, — ответила она автоматически, по привычке, но голос прозвучал чуть тише, чем нужно. — Врёшь второй раз за поездку, — усмехнулся он, но в этой усмешке не было ни капли злорадства — только лёгкая, тёплая ирония, которая почему‑то заставила её плечи чуть опуститься, сбрасывая часть напряжения. — Не раздражай, — буркнула она, но уже без прежней резкости, и покачала головой, будто пытаясь стряхнуть с себя это непривычное чувство уязвимости. Иногда ей казалось, что этот человек специально появился в её жизни только для того, чтобы выводить её из себя. И что было ещё хуже — в последнее время это перестало работать. Она всё чаще ловила себя на том, что его спокойствие пробивается сквозь её броню, и от этого становилось одновременно и легче, и страшнее. Она поймала себя на этой мысли и тут же отвернулась к окну, стиснув пальцы в кулаки, а потом снова разжала их, заставляя себя дышать ровно. Нет. Об этом она думать не собиралась. Точно не сейчас. — Послушай, — вдруг сказал Джедайт, и его голос стал серьёзнее, но в нём не было ни приказа, ни давления — только тихая, настойчивая забота. Рэй посмотрела на него — коротко, настороженно, как зверь, который не знает, протянуть ли лапу или укусить. — Если что‑то покажется тебе странным… — начал он, и на секунду запнулся, подбирая слова, чтобы не спугнуть её. — Начинается, — попыталась она привычно огрызнуться, но фраза прозвучала слабо, без прежнего яда. — Рэй, — снова позвал он, и в этом одном слове было столько терпения и понимания, что она невольно задержала дыхание. — Что? — спросила она уже тише, почти шёпотом. — Просто пообещай, — сказал он, глядя прямо перед собой, на дорогу, будто если посмотрит на неё, она снова спрячется за своей стеной. — Что не будешь играть в героя. Несколько секунд она молчала. В груди что‑то сжалось, а потом медленно, неохотно отпустило. Она хотела снова выдать какую‑нибудь колкость, чтобы вернуть себе контроль, чтобы снова стать той Рэй, которая ни в ком не нуждается. Но слова застряли где‑то в горле, тяжёлые и непривычные. Потом она тихо рассмеялась — нервно, чуть дрогнувшим смехом. — Это говорит человек, который когда-то буквально примчался через весь город из‑за моего звонка, — сказала она, пытаясь обернуть всё в шутку, но шутка прозвучала не как броня, а как признание. — Именно поэтому и говорю, — спокойно ответил он, и улыбка исчезла с его лица слишком быстро, будто он не хотел, чтобы она подумала, что он шутит. И Рэй вдруг заметила то, чего раньше не замечала: он действительно переживал. Не притворялся. Не контролировал. Не командовал. Переживал. По‑настоящему. До дрожи в пальцах, до напряжённых плеч, до этой странной, неловкой серьёзности, которая делала его почти беззащитным. Ей стало не по себе. Намного сильнее, чем от предстоящего разговора в радиодоме. Потому что эта его искренность пробивалась сквозь все её щиты, и сопротивляться ей было почти невозможно. — Джедайт… — начала она, и имя прозвучало непривычно мягко, почти несмело. Он вопросительно посмотрел на неё. Рэй несколько секунд молчала, собираясь с силами. Потом отвела взгляд, уставившись на свои руки, которые теперь лежали спокойно, без суетливых движений. — Спасибо, что поехал, — наконец произнесла она, и слова дались неожиданно трудно, будто застревали где‑то в горле, царапая его изнутри. Джедайт даже не сразу ответил. На мгновение он будто перестал дышать, словно сам не ожидал услышать эти слова. А потом уголок его губ дрогнул — совсем чуть‑чуть, едва заметно, но в этой улыбке было столько облегчения, что она невольно улыбнулась в ответ, хоть и пыталась это скрыть. — Не за что, — тихо ответил он, и эти два коротких слова прозвучали как что‑то гораздо большее, чем простая вежливость. И почему‑то именно после этого короткого ответа в салоне стало ещё тише. Но теперь это была не напряжённая тишина, а другая — будто между ними что‑то незаметно изменилось. Совсем немного. Настолько, что ни один из них не был готов это признать. Впереди показалось здание радиодома. Высокое. Стеклянное. Залитое солнечным светом. Обычное на первый взгляд. Но чем ближе они подъезжали, тем сильнее Джедайту не нравилось ощущение внутри. Слишком спокойно. Слишком тихо. Словно перед грозой. И он никак не мог избавиться от мысли, что эта поездка закончится совсем не так, как они оба рассчитывали. А Рэй, глядя на приближающееся здание, вдруг поймала себя на том, что ей не так страшно, как должна быть. Потому что рядом был тот, кто не даст ей упасть. Даже если она будет изо всех сил притворяться, что не нуждается в этом.

***

На пятнадцатом этаже Рэй уже входила в кабинет медиадиректора. Секретарь за её спиной тихо закрыла дверь — щелчок замка прозвучал неожиданно громко, будто отрезая путь назад. Кабинет оказался просторным, но от этой просторности веяло не свободой, а пустотой, которую пытались заполнить вещами: панорамные окна открывали вид на город, но из‑за бликов на стекле он казался плоским, ненастоящим; тяжёлый деревянный стол, отполированный до зеркального блеска, будто подчёркивал дистанцию между хозяином и гостем; шкафы с наградами стояли ровными рядами, как молчаливые свидетели карьерных побед; фотографии со звездами, политиками и известными журналистами смотрели со стен чуть снисходительно, будто напоминая, кто здесь на самом деле принимает решения. За столом сидел мужчина лет пятидесяти. Усталый. Осунувшийся. С таким видом, будто последние недели он почти не спал, а если и спал, то урывками, в кресле, не снимая пиджака. Тёмные круги под глазами, чуть дрожащие пальцы, когда он поправлял бумаги, — всё это выдавало человека, который балансирует на грани. Он поднялся ей навстречу, движения были механическими, будто он заставлял себя соблюдать протокол. — Рэй. — Господин директор. — Присаживайся. Она осталась стоять. Её пальцы крепче сжали папку с бумагами, но она не раскрыла её — это был не аргумент, а щит. Он заметил это. На секунду задержал взгляд на её руках, потом медленно сел обратно, будто тяжесть дня наконец взяла своё. — Думаю, ты понимаешь, почему я тебя вызвал. — Из‑за эфиров. — Да. — Тогда не будем делать вид, что причина другая. Мужчина потёр переносицу — резко, будто пытаясь стереть не усталость, а саму необходимость этого разговора. — Ты очень талантливый журналист. Рэй закатила глаза, но в этом жесте не было дерзости — скорее горькая привычка: она знала, что за комплиментом последует упрёк. — Обычно после этой фразы начинается что‑то неприятное. — Рэй… — Что? — Ты переходишь опасную черту. — Какую именно? — Политическую. Она коротко усмехнулась. — Если говорить правду стало политикой, то у нас большие проблемы. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я. — Нет. Объясните. Директор открыл папку перед собой. Несколько распечаток. Расшифровки эфиров. Выделенные маркером фразы. Её фразы. Он провёл пальцем по одной из них, будто пытаясь нащупать в этих словах то, что можно было бы назвать ошибкой. — Последние недели ты слишком часто поднимаешь тему иностранного влияния. — Потому что оно существует. — Некоторые вещи должны обсуждать специалисты. Рэй почувствовала, как внутри поднимается раздражение, горячее и колючее. Она сжала папку так, что бумага захрустела, и тут же заставила себя ослабить хватку. — Какие специалисты? Мужчина замолчал. Всего на секунду. Но ей этого хватило, чтобы увидеть в его глазах тень того, чего он не хотел произносить вслух. — Китайские? — тихо, почти шёпотом, но с такой интонацией, что вопрос прозвучал как обвинение. Директор резко поднял взгляд, и в этом движении было столько напряжения, что Рэй на мгновение показалось: он сейчас встанет, хлопнет ладонью по столу и выгонит её. — Я этого не говорил. — И не нужно. Все и так понятно. — Следи за словами. — А вы попробуйте отрицать очевидное. В кабинете повисла напряжённая тишина. Она была тяжёлой, густой, будто воздух стал вязким. Мужчина откинулся на спинку кресла. Усталость на его лице стала заметнее, словно слова вытягивали из него последние силы. — Ты не понимаешь, во что вмешиваешься. Она развернулась к двери, движения были резкими, но не суетливыми — она привыкла уходить, когда разговор заходил в тупик. — Если это всё, я пойду. — Нет. Рэй остановилась. Её рука замерла на ручке двери, пальцы побелели от напряжения. Она медленно обернулась. — Через пятнадцать минут у тебя прямой эфир. — Что? — Через пятнадцать минут. — После этого разговора? — Именно после него. Несколько секунд они смотрели друг на друга. В его взгляде читалась усталость и что‑то ещё — возможно, сожаление. В её — холодная решимость, за которой прятался страх: она понимала, что этот эфир будет не просто разговором, а испытанием. А потом Рэй улыбнулась. Опасно. Очень опасно. Улыбка была тонкой, почти незаметной, но в ней сверкнула сталь. И директор сразу это понял: он чуть наклонил голову, будто признавая, что потерял контроль над ситуацией. Тем временем Джедайт уже находился внутри здания. Не рядом с Рэй. Не за её спиной. Он специально остался внизу, в холле, где воздух был чуть прохладнее, а пространство — открытее. Он купил кофе в автомате — стаканчик был тёплым, но напиток оказался горьким, почти несъедобным. Устроился в зоне ожидания, слегка откинувшись на спинку пластикового кресла. Сделал вид, что листает новости в телефоне, экран светился, но он почти не видел букв. Его взгляд постоянно скользил по помещению, выхватывая детали, которые другие пропускали: охранника возле служебного входа; двоих мужчин в служебной форме, которые слишком напряжённо о чём‑то переговаривались, будто обсуждали не проводку, а план действий; нервную девушку на стойке администрации, которая то и дело поглядывала в сторону лифтов, будто ждала чего‑то, что могло всё изменить. Джедайт медленно поставил стакан на столик. Пластик тихо щёлкнул о ламинированную поверхность. Что‑то было не так. Это чувство, знакомое и неприятное, ворочалось где‑то под рёбрами, заставляя мышцы напрягаться, будто перед ударом. И оно только усиливалось.

***

Рэй устроилась перед микрофоном и надела наушники. Студия была залита мягким, чуть желтоватым светом ламп — он ложился тёплыми пятнами на пульт, на стопки бумаг, на её плечи, создавая обманчивое ощущение уюта. За стеклом аппаратной мелькали знакомые лица: оператор, привычно склонившийся над панелью; редактор, то и дело поправлявший очки; звукорежиссёр, нервно теребивший край рукава. Чуть дальше, у самой стены, стоял медиадиректор. Скрестив руки на груди. Наблюдая. Будто лично контролировал ситуацию, не доверяя никому даже эту видимость порядка. Это раздражало. Даже сильнее, чем их разговор несколько минут назад. В груди поднималась колючая волна злости, смешанной с тревогой, и Рэй усилием воли загнала её глубже — туда, где она не могла помешать голосу звучать ровно. Она поправила бумаги перед собой. Хотя читать их не собиралась. Совсем. Её пальцы скользнули по краю листа, разглаживая невидимую складку, а потом она опустила руки, распрямила плечи и чуть наклонила голову, будто примеряя на себя эту роль: спокойная, собранная, готовая к бою. В наушниках раздался голос оператора — ровный, деловой, как всегда: — Пять секунд. Она коротко кивнула, хотя никто не мог этого увидеть. За стеклом начали обратный отсчёт. Над дверью вспыхнула красная лампа. ПРЯМОЙ ЭФИР. Рэй слегка наклонилась к микрофону. — Добрый день, дорогие слушатели. Голос звучал спокойно. Уверенно. Профессионально. Но в этой уверенности была не бравада, а твёрдость человека, который знает, что делает, и готов отвечать за свои слова. — Сегодня мне хотелось бы поговорить о страхе. За стеклом редактор удивлённо поднял голову. Его пальцы замерли над клавиатурой, а взгляд метнулся к медиадиректору — будто в поисках подсказки, как реагировать. Это была не та тема, которую согласовали заранее. — О страхе задавать неудобные вопросы. Оператор нахмурился, его пальцы застыли над тумблерами, и на секунду показалось, что он вот-вот потянется к кнопке, чтобы прервать эфир. — О страхе говорить о вещах, которые всем известны, но о которых почему‑то не принято говорить вслух. Медиадиректор медленно выпрямился. Рэй заметила это краем глаза — как его плечи чуть приподнялись, как напряглись мышцы шеи. Она продолжила, будто не видя его, но на самом деле чувствуя каждое его движение, каждый выдох. — Особенно интересным страх становится тогда, когда речь заходит о влиянии иностранных структур на внутреннюю политику государств. В аппаратной стало заметно тише. Даже гул аппаратуры, который обычно заполнял пространство, будто стих, прислушиваясь. — Когда журналистам рекомендуют избегать определённых тем. Редактор нервно переглянулся со звукорежиссёром. Тот едва заметно покачал головой — то ли в отрицании, то ли в предупреждении. — Когда некоторые страны внезапно становятся неприкосновенными для критики. Лицо директора потемнело. Он сделал шаг к аппаратной. Ещё один. Его движения были резкими, почти порывистыми — будто он сам не мог сдержать ту волну напряжения, которая поднималась внутри. — Когда неудобные вопросы начинают восприниматься как угроза. Он остановился рядом со звукорежиссёром, и в этом жесте было столько властности, что все в комнате невольно замерли. — А ведь правда остаётся правдой независимо от того, насколько кому‑то хочется её скрыть. Звукорежиссёр побледнел. Его пальцы дрогнули над панелью. Медиадиректор наклонился к нему, голос прозвучал тихо, но так отчётливо, что Рэй услышала его даже через стекло: — Выключайте. Тот замер. — Что? — Немедленно. — Но это прямой эфир… — Я сказал, выключайте. Рэй продолжала говорить, будто не слыша их, будто этот разговор за стеклом был не важнее шума ветра: — Некоторые государства предпочитают действовать не напрямую, а через влияние, деньги, давление и контроль инфор… Звук исчез. Полностью. В наушниках больше ничего не было. Только пустота — холодная, звенящая, оглушающая. Рэй замолчала на полуслове. Несколько секунд она просто сидела неподвижно, пальцы чуть вцепились в край стола, будто пытаясь удержаться на месте, не сорваться. Потом медленно подняла глаза. Через стекло. Прямо на медиадиректора. Он не отвёл взгляд. Не сделал вид, что произошёл технический сбой. Не попытался изобразить удивление. Стоял прямо, напряжённый, как струна, и смотрел на неё так, будто пытался прочитать в её глазах то, чего боялся больше всего. Именно это окончательно вывело её из себя — не приказ, не прерывание эфира, а эта холодная, расчётливая уверенность в том, что он имеет право решать, что можно говорить, а что — нет. Рэй сняла наушники. Очень спокойно. Так, будто каждое движение было отрепетировано, хотя внутри всё дрожало от сдерживаемой ярости. Поднялась. Открыла дверь студии. Дверь распахнулась так резко, что несколько сотрудников вздрогнули, а кто‑то даже отшатнулся. — Вы серьёзно? — её голос прозвучал не громко, но так чётко, что в аппаратной стало слышно, как кто‑то нервно сглотнул. Никто не ответил. Все смотрели на медиадиректора, будто ждали его команды, его слова, его оправдания. Медиадиректор шагнул вперёд. — Эфир закончен. — Нет. — Рэй остановилась напротив него, и в её голосе прозвучала такая твёрдость, что даже он на мгновение замер. — Это вы его закончили. В аппаратной стояла абсолютная тишина. Сотрудники боялись даже пошевелиться. Кто‑то уставился в монитор, кто‑то замер с поднятой рукой, будто так и не решился нажать кнопку. — Выключить микрофон проще, чем ответить на вопросы? — Рэй чуть наклонила голову, и в этом движении было столько горькой иронии, что директор невольно дёрнул плечом. — Или вам просто запретили отвечать? На лице директора дёрнулась мышца. Он сжал челюсти, и на скулах проступили жёсткие углы. — Хватит. — Нет. — Теперь уже она сделала шаг вперёд, и в этом шаге было столько решимости, что он невольно отступил на полшага, будто физически почувствовал эту волну. — Знаете, что самое смешное? Он смотрел на неё тяжёлым взглядом, в котором смешивались усталость, злость и что‑то ещё — возможно, страх. — Я даже не успела никого обвинить. Молчание. Оно повисло между ними, тяжёлое и густое, как грозовая туча. — Но вы испугались раньше, чем я дошла до сути. Кто‑то из сотрудников нервно отвёл глаза. Кто‑то уставился в монитор так, будто от этого зависела его жизнь. Медиадиректор впервые потерял самообладание. Совсем немного. Но достаточно, чтобы это заметили все. — Ты понятия не имеешь, с кем связываешься. — Голос прозвучал резко. Жёстко. Почти как угроза. Рэй замерла. Всего на секунду. В груди что‑то сжалось, а потом медленно отпустило, уступая место холодной ясности. Она подняла глаза, посмотрела на него прямо, без страха, без вызова — просто с пониманием. Потом холодно улыбнулась. — Понимаю. Она подняла сумку с ближайшего стула. Движения были спокойными, почти будничными, но в них чувствовалась окончательность. — Но, кажется, именно это пугает вас больше всего. И развернулась к выходу. За её спиной никто не произнёс ни слова. Никто не попытался остановить её. Никто не пошевелился. Только медиадиректор продолжал стоять посреди аппаратной. С таким лицом, будто понимал: сегодняшний скандал ещё не закончился. Он только начинался. Дверь аппаратной захлопнулась за её спиной с глухим, тяжёлым стуком — будто отрезала Рэй от всего, что осталось позади: от напряжённых взглядов сотрудников, от потемневшего лица медиадиректора, от звенящей тишины, в которой повисли её последние слова. Рэй быстро шла по коридору, чувствуя, как внутри всё ещё кипит злость — горячая, колючая, не дающая дышать спокойно. Но вместе с ней, где‑то глубже, пробивалось другое чувство: холодная, неприятная уверенность, что это ещё не конец. Что самое неприятное только начинается. Она слышала собственные шаги — чёткие, резкие, эхом отдающиеся от стен. Гул кондиционеров. Отдалённые голоса сотрудников. Ничего необычного. Ничего опасного. Именно поэтому она не сразу заметила, что происходит что‑то странное. Сначала мигнул свет. Один раз. Потом ещё раз. Рэй нахмурилась, подняла голову. Лампы под потолком дрогнули, словно кто‑то на мгновение отключил питание, а потом снова включил. В следующую секунду всё погасло. Полностью. Коридор утонул в темноте — такой густой, что казалось, её можно потрогать. Послышались удивлённые возгласы где‑то в глубине этажа, чей‑то испуганный вскрик, торопливые шаги. Затем включилось аварийное освещение — тусклое, красноватое, выхватывающее из темноты лишь отдельные фрагменты: угол стены, приоткрытую дверь, чью‑то тень. От этого света стены казались чужими, почти зловещими, будто коридор превратился в декорации к кошмару. — Просто замечательно… — пробормотала Рэй, и её собственный голос прозвучал непривычно глухо, растворяясь в общей тревожной тишине. Она достала телефон. Экран вспыхнул ярким прямоугольником, осветив пространство перед ней: несколько сотрудников выглянули из кабинетов, растерянные, напряжённые; кто‑то нервно говорил по рации, голос звучал отрывисто, с помехами; кто‑то звонил технической службе, повторяя одно и то же: «У нас полное отключение на этаже!» Обычная авария. Наверное. Но неприятное чувство внутри никуда не исчезало. Наоборот, становилось сильнее, расползалось по венам ледяными нитями. Слишком вовремя. Слишком странно. Как будто кто‑то ждал именно этого момента. Она ускорила шаг, крепче сжимая телефон. Лифты всё равно не работали — она это знала, чувствовала по мёртвой тишине шахт. Значит, придётся спускаться по лестнице. В этот момент где‑то впереди раздался металлический удар — глухой, тяжёлый, будто что‑то массивное рухнуло на пол. Рэй остановилась, резко, так, что каблук чуть не скользнул по гладкому полу. Она прислушалась. Тишина. Только далёкий шум голосов, чьи‑то торопливые шаги, приглушённые расстоянием. И что‑то ещё. Что‑то похожее на треск — очень тихий, почти незаметный, но от этого ещё более пугающий. По спине пробежал холодок, и Рэй сама не поняла почему. Просто вдруг захотелось как можно быстрее покинуть этот этаж, вырваться из этого красноватого полумрака, из этой неестественной тишины, которая давила на уши. Она свернула за угол и замерла. Коридор впереди был пуст. Абсолютно пуст. Ни сотрудников, ни теней, ни движения. Но в аварийном свете она заметила что‑то наверху, под потолком. Что‑то качнулось — слегка, почти незаметно, как будто сквозняк тронул невидимую нить. Рэй подняла взгляд. Секунда. Другая. А потом она увидела искры — яркие, ослепительные, они вырвались из технического короба под потолком, словно вспышка молнии в тёмной комнате. Раздался оглушительный треск, резкий и злой, от которого заложило уши. И что‑то тяжёлое сорвалось вниз — прямо над её головой. Рэй не успела даже вдохнуть. Только увидела ослепительно‑белую вспышку, которая на мгновение выжгла всё остальное. Летящий вниз чёрный силуэт кабеля, тяжёлый и неумолимый. И шаги — чьи‑то быстрые, уверенные шаги совсем рядом.