4 раза отмерь, 1 отрежь.

Апрель пришел быстро, и также быстро стал двигаться к своему завершению. Солнечно ли? Однако, очень. Температура давно перевалила за +10 по Цельсию, и это означало начало куда более ответственного периода — большое количество встреч с представителями Партии. Да, пожалуй, Товарищ Сеченов в любое время года не редко встречался с политиками, но уж такое дело, что при весеннем обострении и у правительства начиналось своего рода «обострение» интереса к Предприятию 3826. Однако сегодняшняя встреча была запрошена самим Сеченовым насчет планов, связанных с «Челомеем». На протяжении месяца они обсуждали эту «флотилию» из летающих платформ с Штокхаузеном, и потому это была одна из тех встреч, на которых Михаэль должен был побывать лично, а так же она была первой его встречей с людьми из правительства, что, разумеется, было безумно волнительным в жизни любого советского человека событием. — О, я уж думал ты не придешь, — Дмитрий Сергеевич хмурится и еще раз перепроверяет свои часы. Пожалуй, опоздание на 5 минут не самое серьёзное, доехать они все равно успеют, но Сеченов уж успел заволноваться, не забыл ли Штокхаузен о такой важной встрече, даже с учётом того, что весь прошлый вечер только об этом и говорил. — Пр’остите, Товар’ищ Сеченов, Добр’ое утро! — Одетый с иголочки Михаэль выглядит немного запыхавшимся и одновременно с тем сильно опрятно (не то чтобы он всегда ходил неаккуратно одетым, даже наоборот, но в этот раз на его костюме не было ни единой случайной складки). Видно, потому и опоздал. На это Дмитрий лишь кивнул в знак приветствия, а после прошел к подготовленной машине. Ехать им не менее получаса, но с них не убудет. Некоторое время они ехали в тишине. За рулем москвича сидело некое подобие робота, потому и Сеченову, и Штокхаузену повезло устроиться на удобных задних сидениях. Данную обстановку Михаэль хотел бы назвать — да и назвал — идеальной для того, чтобы волноваться. Из радио играла какая-то занудная песня, которую поставил Сеченов, но немец не решался вслушиваться в слова — еще отвлечётся, и помнет свой идеально выглаженный синий пиджак. Добрую половину поездки он маялся, не находя удобного положения, часто поглядывал то в окно, то на Дмитрия Сергеевича, что не могло утаится от такого внимательного человека, что сидит рядом с ним. — Волнуешься? — С неким ехидством поинтересовался академик, положив одну руку на окно возле себя, и оперев на неё голову. Ему, казалось, волнение вообще не свойственно. — Разумеется, Товарищ Сеченов. — Голос Штока звучал тихо, и казалось, он и не заметил, как сказал всё без акцента. — Это же партия, от самого Сталина! — Ты зря переживаешь, — Ехидство в тоне академика пропало, и можно сказать, что появились теплые нотки, словно заботливые. — Легко вам говорить, вы встречались с такими важными людьми не раз. — Михаэль, — От этого обращения Шток вздрогнул, и из окна, в котором выглядывал окрестности, вернул взгляд на Дмитрия. В медовых глазах, казалось немцу, отражалась искреннее желание помочь товарищу. — Они такие же люди как и я и ты, только с большим количеством полномочий. Я тоже первый раз волновался, но поверь, от волнения хуже будет. Им интересен именно я, так что постарайся меньше зацикливаться на этом. — Я и боюсь, что от моих действий может и ваша репутация пострадать! — Возражает Штокхаузен, пытаясь взмахнуть руками, но из-за отсутствия достаточного места просто ударяет по маленькому подлокотнику, находящемся между ними, а после оставляет руку на нем, сжимая светлую кожу на краю. — Со мной все будет в порядке. — Эту фразу Академик проговаривает с некоторой твердостью, словно указывая Михаэлю, что это неоспоримый факт. Меняет положение, оказываясь ближе к собеседнику, и укладывает пальцы совсем возле руки Штока, задевая их. — Не волнуйся, если что я разберусь. — Вот кто бы что ни говорил, но Дмитрий Сергеевич умеет быть убедительным. — Я... Хорошо. — Штокхаузену становится душно, то ли от теплого воздуха, то ли от того, насколько непривычно ощущать на себе этот проницательный взгляд Дмитрия Сергеевича. Они оба знают, что эта фраза не сильно успокоила Михаэля, но определённо облегчила мысленные терзания. Дальше они ехали в тишине. Сеченов снова устроился ровно, продолжая смотреть куда-то прямо, как и прежде, только полуулыбку можно было увидеть у него на лице, а вот Штокхаузен в некоторой смущённости уставился в окно, но больше не суетился, стараясь себя успокоить. Взгляд цеплялся за небольшие домики, аккуратные газоны и флаги, однако волнительных мыслей не успокаивал. Но все стало лучше, гораздо лучше. Сейчас он едет на встречу с людьми Партии, рядом с самым влиятельным ученым всего СССР, если не мира, будет представлять то, на что потратил множество ночей. Что может пойти не так?.. — Подъезжаем. — Нарушил тишину Товарищ Сеченов спустя некоторое время. Машина завернула возле большого здания во дворы, видно на парковку. — Не забудь про акцент. И тут Штокхаузен понял, насколько сильно на его мысли влияет волнение. Насколько же он думал о возможности провалиться, что совсем не уследил за немецким акцентом, с которым он всегда говорит на людях. Видимо, с Сеченовым фрицу так комфортно, что он не замечает таких мелочей. Пусть это и не такой большой секрет, что его русский идеален, но то, что он так неожиданно демонстрирует отсутствие акцента перед Дмитрием Сергеевичем вызывает в нем нечто схожее на смущение. «Oh mein Gott…» — шепчет он невольно и даже не замечает, какую улыбку вызывает это у академика. — Д-да, спасибо, Товар’ищ Сеченов. Не время расслабляться. Впереди все самое сложное.