Парфюмер

      Феликс всегда знал, что он другой.       Но ещё раньше это почувствовали люди: кормилица, что отказалась от него даже за пять франков в неделю; святой отец, что сплавил его в приют; другие сироты в доме мадам Гайар. А может, первой была мать Феликса. Но этого уже не узнать: своим криком из-под рыбного прилавка он отправил её на виселицу.       С той самой секунды, как корзинку с Феликсом внесли в переполненную спальню приюта, и там (в кой-то веки) застыла неестественная звенящая тишина — дети его невзлюбили. Они пытались его задушить. Раза четыре. И это из тех, что Феликс помнил. Когда же сироты поняли, что его не изжить — стали разбегаться, как перец от мыла.       Феликс не отличался ни интеллектом, ни силой, и даже внешность его не была особенно красивой или неприятной. На первый взгляд, он был самым обычным. Вся странность таилась в том, чего нельзя увидеть — в запахах. В четыре года Феликс ещё не умел говорить, но различал тысячи ароматов, что не улавливало обычное человеческое обоняние. Для него холодная вода пахла совсем не так, как тёплая, и латунь отличалась от меди, а что уж говорить про запахи дыма… Он чувствовал даже то, чему не было названия.       Прекрасно зная о своём отличии, он цеплялся за него, хранил его, даже если это значило лишь всеми силами стараться выжить. Когда его продали чернорабочим в дубильню — Феликс затаился. Отныне его ценность определялась лишь пользой, что он приносил. И он стал полезным. Как клещ терпеливо пережидал неблагоприятные времена. Ровно до 1 октября 1753 года.       Это был юбилей восшествия на престол короля. С кораблей выстреливали в небо огненные росчерки, повсюду взрывались петарды, народ пил и веселился. Феликс же слонялся, надеясь унюхать нечто новое. На деле же фейерверк оказался лишь смесью серы, масла и селитры. И вдруг нос пощекотал кончик благоуханной ленты.       Его прикосновение было столь мимолётным, что парфюмер решил, будто оно ему почудилось. Но вот крохотный кусочек, пылинка запаха снова промелькнула в толпе. Ничего подобного Феликс раньше не слышал. Он со всех ног помчался за этим эхом прекрасного нечто.       Не запах, а лишь обещание, намёк на запах сводил его с ума, то исчезал, то появлялся в толпе. Парфюмер должен был его достать. Каким-то природным инстинктом он чуял, что это — тайное знание, что без него нельзя понять в ароматах ничего, что, если он упустит его — потеряет величайшую ценность в своей жизни. Феликс должен был завладеть им.       Запах усилился. Но на самом же деле он очистился — от порохового дыма, от перегара и пота множества людей. Колотило дрожью. Источник этого райского благоухания был прямо перед носом, и всё же Феликс не понимал…       — Пожалуйста, возьмите сливы, у меня ещё много.       Девушка. Рыжие локоны, серое платье, открывающее бледные плечи. Глаза защипало. Феликс забыл, как моргать. Он понимал, что она и есть причина благоухания, но в то же время не представлял, как человек мог пахнуть столь… прекрасно.       Отбросив любой страх, он приблизился к ней. Вдыхал обрывки, что поднимались от её волос, шеи, декольте. Свежесть хлынула внутрь бурным потоком. Нужно было познать её аромат в мельчайших деталях, разобрать его до самого основания, каждую крупицу… Девушка ахнула.       — Что тебе нужно? — она развернулась, вперив взгляд зелёных глаз.       Рот округлился. Свежий, чистый поток, заполонивший грудь, весь разом и застыл там, и если бы даже Феликс мог вымолвить хоть слово — он всё равно не знал, что сказать. Бледная рука скользнула в корзину.       — Купишь слив?       Мирабель лежала на её ладони. Феликс смотрел на протянутые плоды и думал только о запахе, что как пар поднимался с испещрённой линиями кожи.       — Всего одно су.       Он схватил её за запястье, сливы упали на брусчатку. Носом приник к чаше ладони, впивая, погружаясь в дивный аромат самой красоты. Тепло ширилось в груди, в конечностях, что от радости больно сжимали чужую руку. Запах отобрали. Девушка вырвалась, стремглав побежала прочь. И тут же всё, что грело, и будоражило, и радовало превратилось в пустоту.       Но Феликс не собирался отступать.       Следуя за девушкой, он очутился в одном из многих двориков улицы Марэ. Она сидела за столом при огне свечи, одна, и чистила сливы: разрезать, вынуть косточку, выкинуть. Феликс бесшумно подкрался к ней. Он не думал ни о чём — только хотел дышать этим ароматом, пока не наполнится им, пока не постигнет его сущность…       Девушка замерла с надрезанной сливой в руке. Отложила нож. Медленно, лишь поворотом шеи обернулась. Глаза распахнулись, и, прежде чем крик разнёсся вокруг — Феликс зажал ей рот.       Он не собирался её убивать, нет. Только хотел, чтобы она перестала привлекать внимание своим ором. Но, когда тело в руках перестало биться и обмякло — Феликс вовсе не ужаснулся. Уложил жертву на каменный пол и разорвал на ней платье.       Запах хлынул на него, окутал с головой, и парфюмер радостно поплыл ему навстречу. Провёл носом от шеи девушки вниз по груди к животу и обратно, нюхал её затылок, и ладони, и место под коленом, словно пьянея от каждого вдоха. Все его представления об ароматах, все его способности не стоили ничего, не познай он этот единственный. И Феликс был счастлив докопаться до его сути. Впервые он был по-настоящему счастлив.       Но запах начал ослабевать, рассеиваться, сыпаться сквозь пальцы. Феликс замотал головой, пытаясь соскрести его с холодеющей кожи, собрать хоть горстку и унести с собой. Тщетно. Крупицы развеялись по ветру, а девушка… она не пахла более ничем. Тогда-то до Феликса и дошло, что он её убил.       В ту ночь он понял своё предназначение: быть великим Творцом ароматов — создавать и сохранять их. Феликс понял, что он не просто другой — он особенный.       В те времена в Париже работало более дюжины парфюмеров: шесть на левом берегу, шесть на правом, а один ровно посередине — на мосту Менял. Парфюмер и перчаточник Бальдини в молодости выпустил парочку известных духов, но сейчас же его дела обстояли весьма плачевно. Столь плачевно, что ему потребовалось скопировать формулу парфюма у конкурента.       Поэтому, когда на пороге появился посыльный дубильщика и заявил, что смешает духи — мэтр Бальдини не без душевных колебаний дал этому неучу шанс. Феликс его удивил. Хотя прежде он ужаснул, напугал до смерти своим варварским обращением с дорогущими эссенциями и приборами, своим стихийным методом — как ребёнок, играющий в песочнице, он смешивал всё подряд, капал то и это без порядка, нарушал все парфюмерные правила. И тем не менее, в мензурке были «Амур и Психея». Отвратительно хорошие духи. А этот мальчишка-чернорабочий, который даже не знал слово «стиракс», улучшил их. На следующий день Бальдини выкупил его, не колеблясь.       Так началась новая глава в жизни Феликса.       Он подыгрывал старому парфюмеру, пользуясь пипетками и точно отмеряя капли эссенций, записывая для него формулы парфюмов, что преумножили былую славу Бальдини. Он же учил Феликса, как отбирать у растений их благоуханные души. Подмастерью подумалось, что раз в перегонный куб можно положить цветы и получить концентрат — для железа, и меди, и олова это тоже сгодится. Тем более, мэтр сказал, что научит фиксировать запахи всех и вся.       — Вы лгали мне. — Феликс сидел на корточках и раскачивался взад-вперёд.       — Ч-что ты тут устроил?! — под ногами Бальдини хрустели обломки мензурок.       — Вы сказали — я сохраняю запахи, — ученик смотрел на него исподлобья.       — Так и есть, — пробормотал мэтр.       Подмастерье метнулся к столу, схватил стеклянную тару с водой. Подсунул под нос наставника.       — Чем пахнет?! — рявкнул юноша.       — Ничем.       Ёмкость с грохотом разбилась об пол.       — А чем должно было пахнуть по-твоему?!       — Стеклом! — крикнул Феликс потянулся за другим дистиллятом.       — Но… стекло не пахнет, — произнёс Бальдини с нажимом.       — Ещё как пахнет. Что это? — он поднёс следующий дистиллят, словно бросая учителю вызов, вынуждая его понюхать.       — Ничего не чувствую.       — А должно пахнуть медью!       Он размозжил мензурку об пол.       — Хватит! — Бальдини взглянул на стол, заваленный всяким мусором. — Пытался дистиллировать запах меди, железа, стекла? — Он посмотрел на Феликса, что прижал руки к себе и дёргал уголком рта, и наконец заметил, что перегонный куб ещё работал. — Что ещё сунул туда? — Он заглянул внутрь. — Мамма мия! Ты совсем ума лишился?!       Огромными щипцами мэтр достал изнутри мокрую варёную кошку и с плеском уронил на пол. Феликс весь сжался, съёжился, не зная, чего ему ожидать. Он совершенно не понимал, почему можно кидать в куб тысячи роз ради их эссенции, но нельзя поэкспериментировать над одной бездомной кошкой.       — Да что у тебя в голове?! — продолжал бушевать Бальдини, размахивая руками. — Дистиллировать запах кошки вообще нельзя, как твой и мой!       Феликс вытянулся, как струнка, и сердце ухнуло в желудок. Грудь и лицо покрылись испариной. Он с трудом разомкнул сухие губы и по слогам спросил:       — Нельзя?..       — Нет.       В глазах медленно потемнело, тело обмякло и ударилось об пол.       Он слёг с неизвестной болезнью, и переживал её ужасно тяжело. Бальдини от отчаяния переселил его в верхние покои на шикарную мягкую кровать, приказал поить ма́лого куриным бульоном и вызвал лучшего врача в городе. Тот бросил лишь один взгляд на больного и заключил — жить ему осталось не больше трёх дней. Мэтр в тупой, бессильной ярости кудахтал над Феликсом, пытаясь лестью и обещаниями если не вернуть его к жизни, то вытрясти последние формулы духов.       И вдруг умирающий разомкнул губы и твёрдым голосом спросил:       — Скажите, мэтр, есть ли другие способы получить аромат из какого-то тела?       — Да, есть.       — Какие?       — Тончайшее искусство анфлеража. Но даже я не понимаю всех этих деталей. Его используют на юге, прежде всего в городе Грасе.       И Феликс тут же построил новый курс в своей жизни — в парфюмерную Мекку. И Бальдини понял, что никакими силами не сможет удержать этого золотого гуся в своём подвале. Спустя неделю его ученик полностью выздоровел.       Мэтр, по доброте душевной, согласился дать этому безродному и никоем образом не принадлежащему к сословию парфюмеров юноше статус подмастерья, если тот выполнит всего пару условий: никогда не изготовлять и не передавать рецепты духов, возникших под кровом Бальдини; покинуть Париж и никогда сюда не возвращаться; оставить учителю шестьсот новых формул; молчать о первых трёх правилах.       Взамен Феликс получил грамоту, рюкзак, вторую рубашку, конскую попону, двадцать пять франков на дорогу и кольцо колбасы. Прощаясь, Бальдини не забыл напомнить о своей невероятной щедрости и о данных обещаниях. Он так и не коснулся его руки.       Парфюмеру же было всё равно на условия: ему не нужен был ни Париж, ни слава, ни деньги. Он лишь хотел исполнить задуманное. Поначалу он шёл по дорогам при свете дня, натыкаясь на поселения и путников, затем стал избегать крупных городов, стараясь покупать еду в посёлках, вскоре даже запах подъезжающей кареты стал вызывать в нём страх и отвращение. Феликс избегал людей, передвигаясь по ночам, всё больше отходил от трактов, поднимался выше. Туда, где даже человеческий душок не мог его достичь. Так он забрался на гору.       Протиснувшись по узкому тоннелю, парфюмер оказался в крохотной выемке, едва достаточной, чтобы, свернувшись калачиком, уместиться человеку. Он лёг в неё, ощупывая стены из вулканического камня. По телу разливалась приятная немочь. Дыхание само собой выровнялось и замедлилось. Даже нос будто отдыхал.       Феликс нашёл место, почти лишённое ароматов, какие он вынужден был испытывать всю жизнь. Здесь пахло только камнем. И это действовало столь умиротворяюще, что парфюмер захотел остаться в пещере, захотел находиться в ней всё своё время. Он мог бы даже забыть о своих планах…       Ему снилась девушка с улицы Марэ. Феликс следовал за ней, как и тогда, подкрался к ней, как и тогда, и вот она должна была в испуге обернуться и вытаращить на него зелёные глаза, но… Она смотрела сквозь него.       — Кто здесь?       Первый удар прошил грудь, словно игла. Феликс наклонил голову. Ему нужно было, чтобы она его заметила. Она должна была его видеть.       — Ау? — девушка развернулась и ступала прочь.       Нет-нет-нет! Феликса мучительно разрывало внутри. Он закричал, и оттого проснулся. Недра горы словно содрогнулись вместе с ним от этого вопля. Это был всего лишь сон? Парфюмер прижал вспотевшие ладони к носу, втянул воздух. Ничего. Его одежда источала тысячу запахов: камня, дождя, мха, песка, даже колбасы, съеденной несколько недель назад — кроме одного. Его собственного.       А значит, для всех вокруг он выглядел как человек, и звучал как человек, и был чем-то ужасающе похожим на человека, но всё же не им.       Феликс всегда был пустым местом.       И в этот момент в его чёрной душе родилось желание доказать, что он не просто существует, но является личностью. Притом исключительной.