Парфюмер

      Предчувствие чего-то необыкновенного витало в воздухе с самого утра, и приближалось, неумолимо, как время. Конечно, это был запах. Лишь один аромат шёл в сравнение. Девушка со сливами. Феликс сперва подумал, что это она и есть, да только он задушил её собственными руками много лет назад.       Руками, что бережно укладывали жасмин на помаду.       — Сегодня ещё одну нашли. На лавандовом поле, — перешептывались сезонные рабочие над рамами с жиром.       Девушка не успела до закрытия ворот Граса и заночевала в амбаре, где сушились душистые травы. Никому бы и в голову не пришло, что там прячется человек, она ничем себя не выдавала. Кроме запаха.       — И что, опять?..       Рассказчица замерла с жасмином в руке. Первобытный страх пополз от неё по мастерской, мелькнул в глазах… Женщина молча кивнула. Феликс и так знал, что скрывается за этим «опять».       Опять жертва аккуратно острижена наголо, раздета и невредима, не считая одного точного удара в затылок. Пестиком для растирания трав. Опять умерло юное создание, сияющее — а точнее, пахнущее — особой красотой. Опять полиция и городской Совет бессильны, а логика преступлений так и осталась загадкой. Ведь убийца не делал различий между юношами и девушками, бедными и богатыми, французами и цыганами, иезуитами и франкмасонами… Единственное, что роднило их всех — смерть.       Жасмин укладывали холодными от пота руками.       — Комендантский час только зря ввели…       — А я говорила: лишь деньги потеряем.       — Слышал, суконщик Минар от страха застрелил слугу.       — Нужно обратиться к церкви! Это демон, сущий дьявол бродит среди нас.       В мареве сырого всеобщего страха, что повис над рамами, всколыхнулся запах женщины средних лет и золота, за ней по пятам следовала туча мужского пота и выделений. Нос сморщился.       — Мадам возвращается, — предупредил Феликс.       Все замолкли. Раздались тяжелые шаги первого подмастерья. А когда хозяйка зашла, поспешно завязывая чёрный чепец — работники украдкой смотрели на Феликса и улыбались. С благодарностью.       Феликс вдохнул. Тягловые кони в мыле. Подкрашенная карета. Два человека и он. Сердце припустило против воли. Запахи свернули с главной дороги и направлялись прямо сюда.       Никто ещё не знал, что у них гости. Феликс скорее заполнил раму цветами, чтобы, когда мадам услышит скрип колёс, он смог тут же принести хитрый ящик, с каким она ходила по клиентам, предлагая эссенции и масла, мыло и косметику, и встретиться с источником запаха. Он не знал, как выдержит нечто столь совершенное.       Стук копыт. Хозяйка выглянула наружу.       — Принесите мой чемодан!       — Сейчас, мадам, — отозвался Феликс.       Зашёл в кабинет, поднял деревянную коробку, чьё содержимое стоило золотые горы. Магический запах уже проник в цех. Перекинул свои щупальца через окна, просунул в щели, залез между позвонков всех и каждого, вскарабкался по спине и повернул их шеи к своему источнику. К юноше.       Феликс вышел во двор, солнце ударило в глаза.       Ветер поднял с земли лепестки жасмина. У него были рыжие волосы и белая-белая кожа. Это всё, что Феликс различил, пока каждая извилина в его головушке не бросилась обрабатывать накативший потоком запах. Он затопил лёгкие, передавил горло и сжал в кулаке сердце. Феликс едва не падал в обморок. Цеплялся за чемодан, пытаясь удержаться в сознании. Чистый, богатый, ладный аромат.       — Как можно явиться к невесте ненадушенным, — ворчал мужчина около сорока лет.       — И всё же это вовсе не удивительно, папа́, — юноша только улыбался в ответ, — что я забываю парфюмы каждый раз.       Его отец лишь покачал головой и шагнул к мадам. Взгляд её жадненьких глазок бегал из стороны в сторону. Она атаковала.       — Ах, господин консул, мне так жаль! После смерти моего мужа, — на этих словах вдова всегда подносила платок к абсолютно сухим щекам, — мы больше не продаём духи. Он был славным парфюмером…       Феликс повёл кончиком носа. Чем больше мадам нахваливала своего покойного супруга, тем сильнее вскипала кровь в жилах. Тугонюхие, глупые людишки. В ароматах они смыслили не больше, чем новорожденные котята — видели. Они чуяли красоту, но не понимали этого.       Не понимали, какой именно запах крадёт их дыхание и заставляет сердце биться чаще. А Феликс знал. Он жил и творил, следуя тайной формуле красоты. Так что парфюмер на весь мир один. И это Феликс. Слова всегда вырывались из него, как из пробитой трубы: редко, но безудержно.       — Я могу смешать! Могу сделать духи, какие захотите, прямо сейчас, — взгляд Феликса прыгал с одного лица на другое. Хозяйка желала заработать, консул — получить парфюм, их губы ещё кривились, но он знал, что склонил чашу весов. Посмотрел на юношу: — Сделать Вам, сделать?..       Он глядел прямо в душу. Лопатки вздрогнули. Души-то у Феликса как раз и не было.       — Да, — юноша улыбнулся, — конечно.       — Хёнджин, — предостерегающе уронил его отец.       — Не волнуйтесь, — голос мадам стихал, — он был подмастерьем у самого Бальдини.       Ресницы защекотало, как только Феликс отвернулся. В мастерской слёзы наплыли на глаза и скопились в уголках. К тому моменту, как на столе появилась бутыль спирта и двенадцать эссенций — они призменной пеленой застилали всё. Хоть на шаг отойти от дивного аромата — равно что отдалиться от самой жизни.       В нём была глубина, но не глубина уда или янтаря; терпкость, но не как чёрный перец, или дым, или вино; чистота, но не чистота горного ветра или первоцветов, или перечной мяты, не чистота талого льда или майской грозы. Его волосы пахли пионами, но не совсем ими, а кожа — миндалём, но люди не пахнут миндалём, губы — клубникой. Но они просто не могли пахнуть клубникой…       Голова шла кругом. Феликс навалился на стол, словно пьяный в лёжку. Тяжело дышал, но с каждым глотком втягивал этот дурман. От него никуда не деться. Девушка со сливами была едва раскрывшимся бутоном, а Хёнджин — роза в полном цвету. Нужно срывать поскорее.       Роза увенчает букет, что Феликс собирал всё это время. Последняя нота его триумфального марша. Бриллиант, что встанет во главе короны, которую он, Феликс, выкует из тринадцати ароматов и наденет, чем заставит всех без исключения поклоняться ему. Ибо нет ничего более обезоруживающего, чем любовь. А его полюбят.       Свет из худой крыши застилал глаза белым. Но Феликсу не нужно было зрение, чтобы видеть: где мускус, где сандал, где апельсинов цвет. Парфюмер лишь старался, чтобы слёзы падали не в отдушку.       — Хёнджин, Хёнджин, Хёнджин… — он бормотал имя, запоминая.       Как запоминал, что стиракс — это стиракс, а пачули — пачули. Наклеивал этикетку на этот запах, отныне закупоренный в его памяти. Не глядя наливал в мензурку то одно, то другое, капал это и это, залил спиртом, не проронив ни унции, взболтал. Готово.       Он не снял пробу. Размазал слёзы по щекам, шмыгнул носом, перелил духи во флакон и понёс в бывший магазин хозяина. С каждым шагом его сердце билось ровнее, ведь он воссоединялся с ароматом Хёнджина.       Лавка пахла застоявшейся пылью, тканевыми обоями и запертыми в шкафах душистыми веществами. Когда ты человек без запаха — приходится напоминать о себе голосом.       — Вот.       Феликс отвернулся и выставил руку с флаконом, будто отпугивал им дикого зверя. Хёнджин потянулся к нему, почти коснулся пальцев.       — Поставь сюда, мальчик, — пробасил его отец.       Феликс сделал, как было велено. Отошёл. В этот момент он превращался для людей в мебель, и его присутствие замечали соразмерно неудобствам, что он доставлял. А он не доставлял.       Встал к стене, силясь слиться с обоями, опустил подбородок и наблюдал за реакцией исподлобья. Уголки рта консула тянулись вниз, он взял флакон платком, опасливо откупорил… По щелчку — нет, со звуком вынутой пробки — его лицо преобразилось: глаза закрылись, губы выпрямились, даже морщины на лбу и меж бровей словно разгладились.       Духи не пробуют из флакона. Их требуется накапать на платок, взмахнуть им и ощутить аромат «в полёте». Но тут и так всё было ясно.       — Да, — единственное, что консул мог произнести.       Мадам скрестила пальцы за спиной.       — С Вас пятнадцать франков.       — Да, да… Сейчас, — слабыми пальцами он полез за пояс, не отрывая открытый флакон от своего носа.       — Как считаешь, они меня украсят?       Феликс подскочил на месте. Уставился на Хёнджина, который почему-то смотрел на него в упор. Хотелось вжаться в стену, совсем в неё провалиться, но под ладонями — твердь. Феликс поднёс кисть ближе к носу: вдруг он сам забыл, что нанёс свой искусственный человеческий аромат. Но запястья ничем не пахли. Хёнджин его замечал.       Осторожно, взвешивая каждое слово, Феликс прошептал:       — Это лучшие духи, что у Вас были. Но они Вам не нужны.       — Подмастерье парфюмера говорит, что мне не нужны духи, — он проследил, как отец отсчитывает монеты. — Не очень-то дальновидно, — Хёнджин улыбнулся и зачем-то наклонил голову, одарил особым взглядом, — зато честно.       Но Феликс не мог его понять. Ровно как обычные люди не понимали, что пухлые губы напротив пахнут не-клубникой.       Хёнджина увезли. Феликс как пришибленный проковылял обратно в мастерскую по двору, где ветер гонял лепестки жасмина. Взял чистую раму. Как только мадам ушла на рынок, а первый подмастерье — в трактир, работники заговорили.       Они забыли обо всём. Забыли, что сегодня утром нашли новую жертву, что совсем рядом бродит неуловимый маньяк, что следующим могут убить их близкого, что кругом грязь да болезни, да смерть, что цены выросли, а мадам платит им два франка в неделю и даже не кормит горячей едой трижды в день… Вместо этого только и разговоров было о том, как же хорош сын Второго Консула. Хёнджин.

***

      Юноша с искрящимся, тёмным запахом вышел из трактира. Он не перепил, но свалится в реку. Когда его найдут, то скажут что-то вроде «он был как молодой дубок, такой высокий и статный», или «его глаза сияли, словно дикий мёд». Феликс же ценил только запах. Он — нота сердца.       Феликс следовал за жертвой, как привидение. Беззвучный, не обоняемый. Мелкий и неприметный. Он свернул на узкую, безлюдную улицу, каких полно в Грасе: каменные дома стояли так близко, что едва получалось развести руки в сторону, а чёрные тени залегали от каждого угла и арки. Впереди — лишь ещё одна стена… или ещё один поворот. Нота сердца замер перед полосой тьмы в десяток шагов. Сразу за ней горел фонарь.       Он не пересекал тень. Минуту, две. Бока раздувались, словно он удирал, сверкая пятками, но добыча стояла на месте. Пестик удобно лежал в руке. Шаг, другой.       Юноша оборачивался. Скула, нос, уголок рта. От ладоней и спины скоро пойдёт душок страха. Феликс сжал пестик крепче. Удар.       С церковной башни звонили десять часов.       Феликс подхватил жертву под спину и обнял почти любовно. Просунул руку под коленями. Юноша был не тяжелее стопки дублёных шкур.       Парфюмер взвалил его на тачку, накрыл и скорее повёз в свою хижину на оливковой плантации. Там Феликс разрезал на мёртвом одежду, завернул тело в промазанные полотна: говяжий жир повторял изгибы тела, скапливался в местах, что отдавали запах охотнее всего. Охватывала приятная дрожь. Как ожидание радостного события, что непременно случится. Кончик языка выглядывал из уголка рта. Последней парфюмер укрывал голову: аромата куда больше на самой коже, чем на волосах. Состричь их.       Только убедившись, что ни мельчайшая благоуханная частица не проникает наружу — не тратится зря — Феликс ненадолго успокаивался. Проворными, но всё же спокойными движениями смазывал остриженные волосы помадой, собирал перегонный куб и разводил под ним огонь. А если оставалось немного времени — просто сидел и ждал.       Следил, как впитывается запах. Как он, Феликс, забирает его и присваивает себе. Глаза закрывались — они для наблюдения и не нужны — и губы растягивались в едва заметную улыбку. Феликс будто спал самым сладким сном.       Но всегда оставался начеку. Смерть наступала, когда тело переставало благоухать. Он избавлялся от него, предварительно стерев одеждой остатки ныне бесценного жира. Счищал с ткани помаду, разводил её спиртом, процеживал, переливал в ёмкость, нагревал…       И к утру по тонкому носику стекала драгоценная капля. Эссенция заполняла ещё один флакон. Открой его — и перед Феликсом снова возникал высокий юноша с тёмными вихрами и необузданным взглядом. По телу разливалась приятная немочь. Феликс славно потрудился. Всё получилось. Он позволял благоуханной душе носиться по хижине — и запирал в шкатулку к другим.       Заполненных склянок было больше. Феликс складывал руки и опускал на них подбородок. Втягивал не запахи, а намёки на запахи, что выбивались из пробок, и тепло баюкало его изнутри.       В такие моменты он чувствовал, что занимается чем-то действительно стоящим.

***

      Феликс участвовал в общественной жизни ровно настолько, чтобы не вызывать подозрений. Ходил на собрания подмастерьев, на марши гильдии и посещал церковь по воскресеньям.       С недавних пор служба в двенадцать стала куда популярнее точно такой же службы в десять. Люди ютились на скамьях, прижимались бёдрами, выставили стулья в проход и щемились вплоть до дверей. Ладан смешивался с кислым потом, затёртыми подолами и тающим воском. Воздух можно было черпать ложкой. «В такие времена все обращаются к Богу», «Каждый житель Граса должен молиться за избавление» — но привела их сюда не вера, и даже не страх. А запах.       Хёнджин с отцом расположились в первом ряду. Свет из-под купола падал на рыжие волосы. Они будто горели. Святой отец читал проповедь. Монотонный голос проносился над головами, не доходя до ушей. Добрая сотня глаз сверлила бледную шею.       –…да не обольстит вас никто никак, ибо день тот не придет, доколе не придет прежде отступление и не откроется человек греха, сын погибели, противящийся и превозносящийся выше всего, называемого Богом или святынею, так что в храме Божием сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога.       Феликс скользнул в тень под балконом. Омыло прохладой. Триптих арок с одним и тем же видом молящихся промотался на краю зрения. Никто не замечал парфюмера. Не когда в храме есть Хёнджин.       Щека коснулась прохладного мрамора. Уже знакомый, но такой ошеломляющий аромат щекотал ноздри. Феликс втягивал его, разбирал на оттенки в своей голове, на тона и полутона, терялся в них. Втягивал снова, и опять доходил до предела. Он хотел познать его до конца, он желал этого так страстно… Колонна нагрелась под ладонями и скользила. Феликс сглотнул.       — Аминь!       Сотни голосов хором повторили, кроме Хёнджина. Он поджал губы и сцепил пальцы до красноты. Дёрнул головой в сторону Феликса. Замер. Едва заметно повернулся и скосил глаза. Он видел его.       Феликс задохнулся. Руки и ноги, и щека приросли к месту, и сердце готово было лопнуть в груди, а он всё стоял и смотрел, когда должен убираться. Оттолкнулся. Ударился спиной о колонну. Хёнджин. Его взгляд запечатлелся в сознании вспышкой.       Темнота успокаивала. Колени подгибались, Феликс откинул голову на мрамор, потную шею и грудь холодило. По какой-то неведомой причине Хёнджин замечал его, и при мысли об этом по рукам бежали мурашки. Это пугало. Надо ещё.       Запахи всколыхнулись, поднялись, как дорожная пыль, в зловонное облако. Люди уходили из храма, оставляя внутри душный след. Феликсу тоже надо бы уходить. Нанести «человеческий» аромат и обозначить своё присутствие. Он выпрямился, потянулся к флакону.       — Вижу, тебя тоже не увлекают проповеди.       Запах Хёнджина обнял со спины, перевалился через плечо. Феликс осторожно обернулся.       — Верно, — он не сводил глаз с Хёнджина. — Но я не единственный.       Тот обошёл его, спрятался за следующей колонной. Пропасть арки. Свет ложился лишь на фасад его рыже-бело-голубой фигуры.       — Ты веришь?..– Он выглянул, будто убедиться, что за ним не следят. — Что молитвы и предание анафеме остановят убийства?       Ни ресничка не дрогнула, ни волосок не вздыбился на руке. Конечно, нет. Бог такой же ненастоящий, как ладан, что курится в кадильницах: суррогат с примесью липового угля и корицы. У него нет убедительности. Нет беспрецедентной власти над людьми.       Феликс зазвучал на удивление ровно:       — Если бы у епископа — или у Бога — была такая сила — почему он её не использовал?       Хёнджин задрал подбородок, опять наградил неизъяснимым, но скорее довольным взглядом.       — И ты говоришь это прямо в храме… — Он с улыбкой поднял глаза к далёкому потолку с фресками: там пухлые ангелочки лежали на сиреневых облаках. Голос лился мёдом на уши: — О, земля должна разверзнуться под нашими ногами и молния — ударить прямо в сердце.       Феликс тоже вглядывался в потолок: вдруг под куполом уже собираются тучи или он трещит и того гляди упадёт на их головы? Но ничем таким даже не пахло.       — Да, — произнёс он не то с вопросом, не то утвердительно. — Ну может, подождём ещё немного?       Хёнджин тихонько рассмеялся. Феликс не понял, над чем, но точно не над ним. Наверно, это неплохо. Приятный звук, и запах невидимыми клубами вылетает изо рта.       — Хёнджин! — отец звал его.       Юноша опять проверил обстановку — церковь почти опустела — и торопливо зашептал, нанизывая своим острым взглядом:       — Ты не единственный. Но только тебе не стыдно это признать.

***

      Белая роза в полном цвету засыхала за четыре дня.       Хёнджин замечал это, когда выглядывал поутру из спальни в халате из голубого шёлка. Он перегибался через ограду балкончика, увитую такими же белыми розами. Срывал одну. Появлялся на террасе, спускался по лестнице в сад, прижимая цветок к груди, и заменял засохшую розу в фонтанной чаше. Подолгу стоял у памятника.       Запах струился с волнистых волос, из выреза, с ложбинки между ключицами. Он был тёплым, и ясным, и сочным, и Феликс с каждым разом подбирался всё ближе.       Прижался к влажной от густого тумана плите. Хёнджин крутил в пальцах розу, склонил голову. Тяжело вздохнул, выпуская в свет благоуханную ленту. Феликс подвинулся к самому краю — только что кончик носа не торчал. Ноздри подрагивали, как у кролика.       Феликс трясся, но не от утренней прохлады. Он не мог быть ближе. И всё же это — недостаточно близко. Ещё немного — и Хёнджин заметит его. Возможно, Феликс и хотел быть замеченным.       Хоть мир жутко ограничивал его в материалах, Феликс собирал замечательные букеты запахов: жасмин, пачули, герань — присыпаны пудрой — шафран без лепестков, яблоко в карамели, комочки мха, брусок сандала. Он оставлял их у фонтана. Это безопасно.       Хёнджин находил. Феликс ждал от него непонятно чего. Тот вертел подарки в руках, перелистывал растения пальцами, будто искал нечто… И всё. Тогда парфюмер собирал композиции получше.       Роза, ежевика, мирт, гвоздика, миндаль, кора агарового дерева, душистый перец. Нет, он прибьёт его.       Лимон, бергамот, лаванда, эвкалипт, лён, листья коричника, кедр. Феликс точно прихлопнет Хёнджина.       Анис, эвкалипт, шафран; базилик, смородина, ежевика. Фенхель. Табак… С Хёнджином что-то не так.       Фрезия. Клубника, ветка чёрной смородины. Малина. Леденец на палочке, стручок ванили и чёрные бобы. Хёнджин поднял букет с края чаши. Опять покрутил, опять взъерошил каждую ноту запаха. Время замерло. Только сердце стучало и нос дышал будто независимо от Феликса. Хёнджин…       — Привет.       Он выглянул из-за памятника и тут же скрылся. Поймал.       В ушах гудело. Ладонь ударила по поясу — пестика нет. И тачка не стоит поблизости, и помада закончилась, и уже утро. Феликса перетрясло до самых пяток и обратно. Нельзя убить.       — Так и думал, что ты и есть мой тайный поклонник, — Хёнджин присел на каменную скамейку, положил букет на колени.       Кто такой поклонник? Феликс ещё цеплялся за своё укрытие, но коготки соскальзывали, и он скоро упадёт в пропасть. А Хёнджин всё поглядывал на него. Не кричал, не звал на помощь. Похлопал рядом с собой.       Слабая искорка мелькнула в чёрной душе. Феликс поддался ей. Неловко переступая подобрался ближе и сел на самый краешек, словно он вообще не имел права занимать хоть сколько-то места на этой скамье. Хёнджин гладил цветы как дамы — маленьких собачек.       — Я проверил значения всех растений и считал ягоды на веточках, пытаясь понять твои послания. Феликс, — имя сорвалось с языка сладко, как первая капля эссенции, — объясни мне…       Что объяснить? Он не оставлял никаких посланий. Запястья Хёнджина как заснеженные ландыши с мелом, а шея как медовые соты в топлёном молоке… Надо что-то сказать.       — Букеты, — Феликс сглотнул, — они пахнут хорошо.       — О, — его пальцы замерли над цветами. — Ты, верно, хотел меня порадовать.       Но Хёнджин не радовался. Даже Феликс мог это понять. Густой туман заполнил внутренности. Кожа — толстая скорлупа. Хёнджин поджал губы, стрельнул глазами в сторону, прошептал:       — У меня есть секрет.       Феликс ожил, подтянулся ближе. Он хранил сотни чужих секретов, постыдных, порочащих, но ещё никто не вверял ему их добровольно.       — Я не чувствую запахи.       Острая боль пронзила грудную клетку. Казалось, из сердца торчит стрела, а изо рта вот-вот вытечет струйка крови. Не вдохнуть. Феликс смял рубашку на груди, будто проверяя, нет ли там древка.       До этого Хёнджин был для него человеком.       Человеком, которого можно обдурить, смешав в пробирке кусочек плесневелого сыра, уксус, соль, рыбий жир, мускус и ещё горстку ингредиентов, и заставить думать, что перед ним — такой же человек. Человеком, что никогда не поймёт, почему же находит в Феликсе необъяснимую прелесть. Но теперь Хёнджин стал человеком, что один не поклонится, когда весь мир падёт от единственной капли духов. Тогда он будет уже мёртв.       От этой мысли рёбра разжались, впуская внутрь немного воздуха. Ноздри часто-часто раздувались, пока в голове наконец не прояснилось и туда не пришла и другая мысль. Раз Хёнджин не чувствует запахи — Феликс для него такой же человек, как все остальные. Нормальный.       Хёнджин снял с веточки малину и кинул в рот. Снял ещё одну — и протянул Феликсу.       Он не совершал одну ошибку дважды. Больше не бросал железо в перегонный куб, и после той путаны не пытался собрать запах человека, не умертвив, но сейчас! Феликс обнял обеими руками кисть Хёнджина и уткнулся носом в его ладонь, как ласковый пёс, вкушая его запах — и малину — прямо с пальцев.       Вот он отдёрнет руку. Закричит, и придётся зажать его рот ладонью, а потом… Феликс посмотрел Хёнджину в глаза. Он не двигался. Только глубоко дышал и глазами будто впечатывал в своё сознание.       Феликс выронил его кисть. Отпрянул, вжался в угол скамьи. Сердце колотилось в горле, и ещё не чувство, но тоненькая ниточка чего-то нового натянулась от макушки до пят. Феликса переполняло. Огромный клубок из разных эмоций — одинаково непонятных — запутался внутри.       Парфюмер вскочил и, пятясь, скрылся в тумане. Он бежал. Перемахнул через забор и не оборачивался, пока не захлопнулась дверь его лачужки на оливковой плантации. Там он открыл коробку с эссенциями своих неоконченных духов и нюхал-нюхал-нюхал… Пока не вспомнил, кто он и зачем живёт в этом мире.       Тогда Феликс поклялся себе, что вернётся в сад только чтобы убить Хёнджина. Но через неделю пришёл снова.