Парфюмер

      Феликс сразу узнал этот тёмный переулок Парижа, и не по запаху заплесневелой штукатурки, или объедков, или крысиного помёта, а по его запаху. Он появился на миг, как дежавю. Феликс нахмурился и тряхнул головой. Обе ладони упёрлись в шершавые стены, удерживая от необдуманных поступков. Дело в том, что парфюмер помнил: он уже был здесь множество раз, и каждый из них начинался одинаково. А заканчивался… как придётся.       Аромат, такой зовущий, как и впервые, влёк за собой. Оставаться на месте было невыносимо, словно пятки жгло раскалённым железом. Феликс знал, что, если сделает хоть шаг — уже не остановится, и его жизнь изменится навсегда. А если не сделает — пожалеет. И Феликс ступил навстречу аромату. Побежал за ним, как за спасением, за обещанием рая, за светом божьим, если бы Бог был из плоти и крови, и пах…       Парфюмер знал и эту площадь с её брусчаткой, впитавшей каждый грязный след и лошадиную лепёшку, и воняющую всем этим более, чем камнем. Луна зависла на небе. Цветные всполохи фейерверков подкрашивали силуэты людей — и угасали.       Костлявая грудь покрылась испариной. Парфюмер сглотнул, обжигая заднюю стенку горла. Он шатался в толпе, стараясь не напороться на острые локти, а когда не удавалось — человек подскакивал, как если бы наткнулся на собственную тень. Но тут же забывался.       Аромат кружил в воздухе, переливался, словно радуга, яркими оттенками. Заигрывал с обонянием. За один этот запах можно было отдать сотни тысяч других. Но скребущее, звенящее внутри чутьё, будто воспоминание из прошлой жизни, подсказывало Феликсу, что аромат — ещё не всё. Что, если он найдёт его источник — получит нечто гораздо большее.       Прогремел взрыв, затем — шипение. Силуэты окрасились в белый. Всего пара мгновений — но парфюмер увидел его.       Сердце затрепыхалось в груди, а казалось — в глотке. Застряло под гландами и перегородило путь вдохам. Шея и уши горели. И пока Феликс замер, хватая ртом воздух, рыжеволосый юноша удалялся, его голубое одеяние покачивалось, словно лепесток, опадающий на землю.       Всё существо тянулось за ним. Плечи наклонились вперёд, и первый шаг пришлось сделать, чтобы не упасть. На дрожащих ногах Феликс двинулся за юношей, руки, ослабевшие, болтались по бокам.       «Как я подойду к нему? Как заговорю с ним?» — ведь парфюмер сейчас не выдавил бы из себя и слова.       Чем ближе он подбирался, тем больше ему думалось, что они встречались раньше. Поворот головы, тонкие запястья, плавные завитки локонов — такие родные. Феликс будто знал, какие гладкие эти волосы на ощупь, какая бархатная его кожа, знал, как может звучать его голос, когда… Юноша остановился.       Кадык шумно дёрнулся и опустился.       Изваяние. Феликс перестал моргать, лишь бы не пропустить момент, когда он увидит его. А юноша оборачивался почти так же медленно, как солнце на небосводе…       Отпрыгнул назад. Парфюмер выпрямился и сглотнул. Пытался прочитать имя в родинке под глазом, в изгибе бровей, в капельке над губой. Феликс не сомневался, что знал его.       Юноша тоже рассматривал парфюмера, но не как нечто опасное. Чуть наклонил голову, красуясь идеальным изгибом шеи, хмыкнул, так тихо, что это можно было лишь учуять. Спрятал кисть в корзине, полной мирабели.       Протянул Феликсу.       — Хочешь слив?       Феликс хотел рассыпаться на крошки, лизнуть его скулу, забраться под кожу, быть ветром в его волосах и последним вздохом. Он упёрся языком в щёку и несколько раз кивнул. Юноша улыбнулся. По очереди, словно жонглёр, кинул три сливы.             Парфюмер поймал одну у себя на груди, остальные ударились об его косточки и покатились вниз. Неуклюже размахивая руками, он словил их у самой земли. Над головой звенел золотой смех.       Феликс поднялся с корточек — Хёнджин исчез. Дрожь прошила спину, вставляя каждый позвонок на место, волоски на руках вздыбились. Парфюмер повторил одними губами: «Хёнджин-Хёнджин-Хёнджин». Да, так его звали…       От одного имени в груди мерцало чувство, звенело крохотными колокольчиками.       Это была не игра, а вызов. «Найди меня — и получишь самое большое сокровище в мире». Феликс сложил сливы в ладонь и побежал по следу запаха. Он уже находил его… он всегда находил его.       Парфюмер пронёсся по тёмной, как зимняя ночь, улочке. Запах ослаб. Пришлось повернуть назад, и в кромешной темноте нащупать поворот, затем — арку. Он был там. Сидел за грубо сколоченным столом при свете масляной лампы, и чистил сливы. Идиллическая картина.       Вдох. Аромат словно оторвал от земли, закружил, приделал крылья. Это был самый гармоничный, самый правильный запах на свете… Феликс не заметил, как подобрался ближе.       Наклонился, навис над Хёнджином. Дышал им. Хотелось поднять рыжие волосы, что спадали на плечи, и прижаться носом там, где они переходят в бледную шею. Провести языком от изгиба плеча до мочки уха и нежно её прикусить. Хёнджин:       — Ты нашёл меня.       Слова щекотали губы. А лучше бы не слова… Феликс застыл, околдованный всем сразу: запахом, взглядом, голосом. Не мог шевельнуться. Потому что единственное движение, на какое он был способен сейчас — это прильнуть к губам напротив. Не позволено.       Он с усилием разжал руку. Хёнджин опустил взгляд себе под нос, вьющиеся пряди качнулись у лица.       — Мои сливы? Спасибо.       Он взял нагретые плоды с ладони. Указал кивком на второй нож.       Хёнджин разрезал кожуру, достал косточку, кинул мякоть в корзину. Феликс, крадучись, обошел стол и сел за скамью, следя за каждым действием. Юноша чистил мирабель ловко, будто занимался этим не первый вечер, сладкий сок намочил изящные пальцы и рукоять, капал с лезвия.       Парфюмер сжал в руке нож и взял сливу.       Методично надрезал, расчленял их, складывал полезное к полезному, а мусор бросал на землю. Хёнджин поглядывал на него. Феликс так и не подловил его, но, когда поднимал голову — яремная ямка пахла медовыми сотами; рука, что только брала новую сливу — ландышами с мелом, а колыхающиеся пряди у лица — пионами.       Парфюмер закончил и отложил нож. Хёнджин дорезал последние сливы и подносил их к корзине. Глаза встретились. Запах зарябил, как воздух в жару. Щёки припекло, мокрые от сока пальцы впились в колени.       — Хочешь попробовать? — Хёнджин протянул половинки мирабели.       Нет, Феликс хотел остаться с ним навсегда.       Привстал из-за стола, чтобы дотянуться ртом до чужой ладони, забрался с ногами на скамью. Осторожно, как ласковая зверушка, взял лодочку мякоти губами. Сладость и влага. Феликс уткнулся носом в запястье, слизывая сок из чаши руки… Хёнджин полыхал. Ленты его запаха щекотали грудь в отвисшем вырезе рубахи, как языки пламени. Феликс встретился с ним глазами.       Они блестели как ягоды в карамели. Румянец растёкся по коже акварельными пятнами, пухлые губы приоткрылись. Хёнджин отдёрнул руку.       Захватил губы Феликса в свои, соприкоснулся с ним каждой частичкой бархатной кожи. Кистью зарылся в спутанные волосы, надавил на челюсть. Шире. Так, чтобы сплестись языками. Чтобы дышать друг другом. Сама душа Хёнджина целовала Феликсу нёбо, его лёгкие изнутри, он задыхался от обилия ощущений и собственного счастья. Быть поцелованным совершенством.       Совершенство же прервало удовольствие, оставив глупо тянуться за собой. Толкнуло в грудь. Парфюмер опешил.       Слез со стола, встал, покрутился, вытер руки, не зная, куда себя деть. Он ошибся? Что он сделал не так? Может, рано было целовать его? Но Хёнджин сам…       Сел на узкий край стола и опёрся на руки, приглашая. Феликс бросил короткий взгляд на его чуть склонённое лицо, поднёс запястье ближе к носу. Но, конечно, оно ничем не пахло.       — Иди ко мне.       С этими словами парфюмер распрямил плечи и подошёл, пришаркивая хромой ногой. Дотронулся гладкой ткани подушечками пальцев. Положил руки на колени другого человека. Совсем не страшно.       Феликс посмотрел Хёнджину в глаза. И от того, как эти глаза смотрели в ответ, как они разглядывали в мельчайших деталях, перехватывало дыхание, заставляя грудь ходить ходуном. Ладони двинулись выше по атласу. А тело — ближе к телу. Задрожали ресницы.       Сухие губы клюнули уста Хёнджина. Прижались к ним, ужасно нелепо, без понятия, что делать дальше. Тяга, потребность быть одним целым зудела внутри, стянулась в настырный комок внизу живота. Феликс тронул губы Хёнджина ещё раз, смелее, раскрыл свои ему навстречу. И на этот раз всё было правильно.       Поцелуи сместились на линию челюсти, на шею, острый выступ адамова яблока. Как же хорошо… Огонёк масляной лампы казался светом солнца, закуток со столом под навесом — роскошным альковом.       Хёнджин целовал грудь в вырезе рубашки, что никогда не была в пору, и под мимолётными следами расцветало тепло. Раскрывалось астрами, пускало побеги в каждый уголок тела. Феликс выпутался из этой тряпки. Взял лицо Хёнджина в ладони, отрывая того от самого себя. Сглотнул.       Он бы и разорвал прекрасный баньян, но на одеянии нашлись завязки. Они распускались резкими, быстрыми движениями. Вот освободилась нота пчелиного воска с широкой груди, флёр орхидеи и жасмина с белых плеч, оттенок палёного сандала с плоского живота. Феликс распаковывал свой подарок, как самый жадный ребёнок после Рождества, только ему никогда не дарили подарки…       Под тканью ничего не было. Взгляд приковал стоящий, налитый кровью орган: в меру длинный, пропорционально толстый, и наверняка очень приятный в руке. Хёнджин совершенен везде. Парфюмер облизнулся.       Провёл пальцами по бархатистой коже — горячая плоть вздрогнула в ответ на его прикосновение. Хёнджин сладко ахнул. Феликс опустился перед ним на колени.       Провёл носом вдоль венки, тронул языком прозрачную каплю на вершине, спустился поцелуями обратно, смял молочные бёдра, словно выжимая из них райский запах. Втянул его ртом, прижавшись к коже. Красный след. Феликс прошёлся языком по складке между ног, развёл их шире, открывая сжимающееся розовое отверстие. Он хотел проникнуть в это тело, соединиться с Хёнджином душой. Парфюмер толкнулся внутрь языком. Стон.       Вскрики, вздохи удовольствия звучали над головой непрерывной песней. От неё парилась кожа и тяжелело в паху: напряжение скопилось там, тянуло, ныло, горело. Длинные ноги легли на плечи, рука — на макушку. Феликс двигал языком внутри, не отрываясь.       Хёнджин оттянул за спутанные волосы. Взгляд замутился, ниточка слюны оборвалась и блестела на подбородке. Грудь шумно вздымалась и опадала. Феликс облизнул губы.       Большой палец надавил под челюстью, командуя подняться. Хёнджин целовал угловатые плечи, руками сжимая талию и опускаясь всё ниже. Прохлада юркнула под пояс. Он упал к пяткам, как и всё, что ещё оставалось на теле.       Свежо.       Хёнджин уткнулся лицом парфюмеру в грудь, резвыми движениями руки сделал его невыносимо твёрдым. Феликс обнимал Хёнджина за плечи.       Его взгляд с поволокой, рассечённый рыжей кудряшкой, умолял. «Я весь твой. Только возьми и забери меня, пожалуйста».       — Пожалуйста…       Слово переливающимся облачком долетело от неклубничных губ до самого чуткого носа во Франции. Одно слово. Столько Феликсу понадобилось, чтобы сорваться.       Он вошёл в Хёнджина всего немного, тут же встретившись с горячей узостью, что пропускала его туго. Голова пошла кругом. Жар захлестнул грудь и лицо, и казалось, что лампа раскачивается над столом. Феликс опёрся на него. Медовой влажной кожей прижался к груди Хёнджина. Его пятки подтолкнули под зад, окончательно вжимая в тело. Феликс замер так. Пыхтел над ухом — лилии и миндаль — и чужое дыхание ласкало шею.       Хёнджин лёг на стол, расстелился на атласной лазури. Жасминовая кожа и медь волос. Феликс закинул его ногу себе на плечо. Целовал высокий подъём, нежное местечко под коленом, бедро, легонько толкался, растягивая…        Движения обретали скорость, глубину, ритм. Ком тягучего, пульсирующего жара, запертый внутри, нашёл выход. Самосжирающая энергия обратилась на кого-то другого. Обратилась в удовольствие. Благоуханная душа Хёнджина вылетала со стонами, со шлепками и скольжением ладони, заполонила всё вокруг. Воздух гудел от него. И Феликс был счастлив существовать в этом мареве.       Хёнджин царапал ногтями столешницу. Пытался ухватиться между грубо сколоченных досок, вцепился в корзину… Она накренилась. Жёлтые сливы, которые они так старательно чистили, попадали на рыжее, голубое и деревянное.       Они не остановились. Это их не заботило, как не заботило ни-че-го, кроме собственного наслаждения. Чувство росло внутри. Ширилось с каждым коротким толчком в Хёнджиново нутро. Это чувство было больше самого Феликса и сулило нечто прекрасное…       Хёнджин резко притянул его за шею. Прошептал:       — Проснись.       Всё поплыло перед глазами: и свет лампы, и стол в сливах, и сам Хёнджин. Мир поник до черноты с мигающими кругами. Феликс разлепил веки, и перед ним сияло то же лицо. Тело содрогнулось, будто под кожей прогремела буря, горячие капли пролились на живот. Хриплый стон. Парфюмер словно был полым сосудом, залитым божественным ароматом.       — Доброе утро, Феликс, — Хёнджин вытер об него руку и прижался губами к уголку рта.       — Ты мне снился, — парфюмер повернул голову и коснулся щекой прохладной подушки. — Как обычно.       Хёнджин заправил прядь за ухо и утянул Феликса в настоящий поцелуй. Обнял его лицо и долго рассматривал, будто не его видел каждое утро.       — Я люблю тебя.       С первого вдоха — и до самой смерти.