Парфюмер

      Когда жители Граса очнулись от наваждения, то обнаружили себя в самом позорном положении, какое только может быть. Они, озираясь, натягивали на себя одежду, порой даже не свою, лишь бы прикрыть срам, и шугались от таких же нагих незнакомцев, словно все они были друг другу врагами. Сгорая от стыда, люди поспешили укрыться в своих домах. Они помнили, что произошло. Они изменили своим супругам, нарушили священный обет, лишились невинности и попросту согрешили не пойми с кем. Но произошедшее казалось настолько невероятным, что проще было забыть, чем осознать.       К полудню на площади у заставы Дю-Кур не осталось никого. Срочным собранием Городского Совета было принято решение немедленно снести эшафот и возобновить следствие. И уже на следующий день подозреваемого нашли. В хижине на оливковой плантации были найдены одиннадцать комплектов одежды и отстриженные волосы. Очевидно, убийцей являлся хозяин — подмастерье из ателье мадам Арнульфи. Под пытками он сознался во всём и был вскоре повешен.       Впредь никто в Грасе не вспоминал об убийце, ведь это значило вспоминать и о собственном позоре. Все притворились, что ничего не произошло, и жители хранили эту тайну каждый в отдельности, сообща. Только двое не испытывали ни малейшего стыда.       Пока люди ещё не выбились из сил и сношались, Феликс и Хёнджин перешагивали через объятые страстью тела, держась за руки, словно ступали по болоту. Гуляя по безлюдным улочкам Граса и целуясь в его укромных уголках, они вышли к пустующей усадьбе Хёнджина. К обеду следующего дня господа были готовы уезжать.       Они перевели все дела в Канны, оставив в Грасе лишь самую малость и фамильный особняк. Их предприятие шло в гору.       Хёнджин очаровывал посредников и поставщиков своей красотой и манерами, что они готовы были уступать и уступать ему, лишь бы торговаться подольше. Феликс пропадал в лаборатории и радовался, что может не общаться с людьми вовсе, а проводить время среди ароматов. Если вдруг они не угадывали со спросом на, допустим, бергамот, то парфюмер сочинял неприлично хорошие духи с этой нотой. В течении месяца бергамот сметали за любые деньги, не только у них, но и по всей Франции, и на следующий сезон все парфюмеры запасались им. Но тогда Феликс изобретал духи с анисом…       Жили они в прекрасном особняке с фонтанами, садом и видом на море, чего не могло бы случиться, не будь они вместе. Гений Феликса оставался бы непризнанным без Хёнджина, как и Хёнджин прогорел бы без Феликса. Они нужны были друг другу, как вдох и выдох.

***

      По утрам дома царила такая тишина, что Феликс просыпался от криков чаек, слышал шум моря и сонное сопение Хёнджина. В ранние часы его запах словно замирал, пряча глубины. А самые тонкие ноты сидели у кожи, как туман. Феликс любил его таким.       Он мог часами лежать на мягких подушках, подложив руки под щёку, дышать им и ждать, пока Хёнджин проснётся. И Феликсу никогда не надоедало. Иногда его любовь нуждалась в особом пробуждении: когда одеяло топорщилось и под складками рука находила напряжённый орган. Он отзывался на нежнейшие прикосновения.       Феликс спускал одеяло, только до необходимого, чтобы Хёнджин не проснулся от прохлады. Приподнимал сорочку и сползал к животу. Феликсу нравилось по вечерам класть на белый плоский живот голову и дышать-дышать-дышать, пока Морфей не забирал его в своё царство. Будто в отместку он собирался вызволить у него Хёнджина.       Поцелуи покрывали каждый открытый участок кожи, словно парфюмер пил с неё росу. Веки Хёнджина подрагивали, но он ещё не разлеплял их. Тогда касания губ приходились на его естество, до самой головки, чертовски близко к ней… Но всё же не там. Меж тёмно-рыжих бровей собиралась складочка. Феликс обводил языком в самом чувствительном месте, дразнился, пока не дожидался требовательно-капризного вздоха.       Обхватывал губами налитый кровью орган и двигался по его длине. Аромат красоты начинал раскрываться, если парфюмер всё делал правильно, и от этого хотелось действовать ещё быстрее и глубже. Тепло ширилось в паху, превращалось в бурлящий комок жара. Приходилось сдерживать стоны, чтобы не разбудить.       Феликс тёрся своим возбуждением о простыни, если совсем не мог терпеть — поднимался на четвереньки и ласкал себя. Но не раньше, чем Хёнджин нашаривал рукой его волосы и путался в них пальцами. Он всегда спрашивал:       — Это не сон?       Приходилось оторваться, чтобы ответить.       — Нет.       А потом страсть затмевала всё. Феликс не сдерживался более ни в чём, глухо стонал с членом во рту, вбирал его по самое горло, дышал Хёнджином так жадно…       Бёдра вскидывали наверх, вбиваясь, вдохи переставали быть сонными. Тело ломило от желания, щёки горели, капелька слюны скатилась к основанию. Волосы чуть оттянули, пару толчков… Когда семя выплёскивалось на язык — Хёнджин широко распахивал глаза и хрипло стонал.       Феликс выпивал его до конца. Облизывал губы, подбирал белёсые капли с головки или живота. Растягивался рядом на кровати. Конечно, Хёнджин замечал, как он напряжён, и всегда дарил ему любовь — и приятное избавление. В конце этого утреннего ритуала они обязательно целовались. Ровно один раз, и не больше.       Теперь Феликс знал, что цветы отдавали свой запах — и умирали счастливыми.

***

      Чёрная коробка была обита внутри бархатной подкладкой со всех сторон. Она закрывалась на четыре замка и запиралась на ключ, а выглядела почти как книга. В такой можно было отправлять парфюм хоть самому Королю. Но духи, что лежали внутри, кого угодно сделали бы повелителем мира.       Феликс держал её в руках словно она весила несколько фунтов. Он знал, что эти духи никогда бы не принесли ему счастья, и всё же не мог избавиться от флакона, ведь только внутри него двенадцать мёртвых душ оставались живы. Это был его камень.       — Ты звал меня?       Хёнджин поднялся в кабинет. Парфюмер протянул ему коробку, словно не хотел касаться её ни секундой больше. Хёнджин принял её. На душе сразу полегчало. У них с духами оставалось одно дело, прежде чем можно будет навсегда выкинуть их из головы.       — Почему тогда ты просто не воспользовался ими? — спросил Феликс.       — Я, — Хёнджин задумчиво глядел в тёмный провал на книжной полке, будто читал там свои воспоминания. — Не хотел становиться Богом. — он повернул голову к парфюмеру. — Хотел быть собой.       Действительно. Хёнджин ведь всю жизнь был считай полубогом, и сполна пресытился этим. Все ответы даны. Но скребущее чувство в груди не покидало Феликса, словно он нечто забыл, словно духи умоляли его о последней просьбе, прежде чем он забудет об их существовании…       — Название, — вырвалось у парфюмера.       — О, ты придумал?       Глаза Хёнджина блестели от интереса. Парфюмер уже давно знал, как назовёт их.       — Эрос и Танатос.       Хёнджин долго смотрел на Феликса, не моргая, а затем глубоко кивнул. Вывел золотой краской на корешке имена Любви и Смерти. Коробка встала на пустующее место. Ключ от неё они выкинут в море. Даже если некто вскроет коробку, не повредив содержимое, то не почувствует из флакона запах в привычном его понимании. Лишь будет находить в нём необъяснимую прелесть. Они ещё некоторое время смотрели на черный корешок, думая каждый о своём. Или об одном и том же.       Ни один парфюм не стоил любви Хёнджина. Ни один парфюм не заставил бы его полюбить Феликса.