Божье Дитя

— Подойди же ко мне, дитя моё. Ведаешь ли ты о том, как я люблю тебя? Вечно холодные пальцы властно сжимаются на тонком запястье,и фиолетовые глаза близоруко прищуриваются, когда юноша безропотно подходит ближе, тревожно заправляя за ухо прядь длинных волос. Творению не должно перечить создателю. Это аксиома, утверждение, не требующее доказательств и не вызывающее сомнений, и Фёдор благосклонно улыбается, заинтересованно взирая на свое произведение искусства снизу вверх. Ах, милый, милый Сигма, знаешь ли ты, какой это страшный грех – быть красивым? Светлые волосы, бледная кожа и длинные пальцы, по-детски пухлые щёки, порой мило розовеющие от смущения... Он весь – будто кукла из тончайшего фарфора, казалось, чуть прикоснется чужая грубая рука к этим подрагивающим от ночной прохлады(прохлады ли?..) хрупким плечам, и пойдёт кровавая трещина вверх по тонкой шее, сквозь стиснутые зубы вырвется полный боли стон, и спустя мучительно короткое время лишь груда белоснежных осколков останется одиноко лежать на том месте, где недавно стоял, неловко переминаясь с ноги на ногу, светлоокий юноша. Нет, Фёдор никогда не позволит этому случиться. Никому он не разрешает касаться его лучшего творения, никому... Даже его сердце порой замирает от неясного страха, когда он, бывало, прижимает Сигму к своей впалой груди, перебирая костлявыми пальцами волосы своего единственного сокровища: не пойдёт ли зловещий разлом по позвоночнику, не вскрикнет ли приглушенно, внезапно обмякая у него на плече, это прелестное создание? Нет, нет... Он не простит себя, если хоть волос упадёт с головы этого юноши. — Господь молвил: возлюби ближнего своего. И я возлюбил тебя, Сигма. Возлюбил боле всех остальных, дитя моё. Вложил в тебя часть своей бессмертной души. Подарил тебе жизнь, имя и право на отворение врат Рая после смерти... Счастлив ли ты, Сигма? Благодаришь ли ты Бога горячей молитвой за каждый прожитый тобой день? Взгляни же на меня, дитя. Ты дрожишь. Неужто ты страшишься меня – твоего творца и Спасителя? Ледяные пальцы сильнее сжимают запястье, призывая к ответу. Бархатный голос убаюкивает, лаская слух, одновременно с этим холодной чешуйчатой змеёй проникая под одежду, тяжёлыми кольцами обвивая стройный стан и стягивая грудную клетку, продолжая шептать на ухо заботливые слова любви... Змий Искуситель смотрит на Сигму, ласково улыбаясь. Только вот замогильным холодом веет от этой ласки, и юноша неуверенно мотает головой, сам дивясь своей реакции. — Нет?.. Что такое, дитя моё? Что произошло с тобой? Али не мил я тебе боле? Али кто посмел поселить в твою светлую головушку сомнения насчёт моей персоны? Поведай мне... Фёдор заинтересованно наклоняет голову набок, с удивлением рассматривая боязливо оглядывающегося по сторонам Сигму. Птенчик впервые пробует расправить свои крохотные крылышки, какое милое зрелище... Недолго же он сможет улететь. Увернуться от ядовитых клыков ещё не удавалось никому. Впрочем, в смерти этого неразумного птенца вовсе нет надобности. Напротив: Достоевский бы приложил все усилия, дабы этого не случилось. — Бог гордым противится, а смиренным благодать даёт. Тебе ли не знать этого? Откройся мне, дитя. Ты ведь не хочешь, чтобы я своими способами узнал, что волнует тебя? – Улыбка на миг сползла с лица Фёдора, и Сигму вновь обдало волной колючих мурашек, холодом пробежавших по позвоночнику. – Разве я когда-то давал тебе повода усомняться в моих благих намерениях? Разве причинял тебе вред? Считаешь ли ты, что имеешь право роптать на свою судьбу? Или не благодаришь ты Бога за подаренную жизнь? В голосе Достоевского проскользнули стальные нотки, вскоре, впрочем, сменившиеся чуть ли не отцовской укоризной. Сигма потУпил голову, беспомощно сжимая ткань свободных брюк и кусая пухловатые губы. Верно, все верно... У него нет права жаловаться на свою жизнь. Есть несчастные, не имеющие даже картонной крыши над головой и крошки хлеба во рту: он часто видит их через окно. Они утятся по ночам под лестницами и в гаражах, а днем выпрашивают милостыню у случайных прохожих, робко надеясь, что случайное подаяние щедрой рукой какого-то хорошо одетого господина обеспечит их дешёвой едой хотя бы на следующую пару дней. А он одет, обут, сыт и даже имеет постоянного собеседника и защитника в лице Достоевского. Этого ли ещё желать? Нет, он не имеет права на жалобы... — Ох, что вы, вовсе нет... — Молилась ли ты на ночь, Дездемона... Мой милый грешник, я не желаю тебе вреда, как ты мог, по неопытности своей и склонности перенимать чужое мнение, невольно подумать. Ох, вовсе нет. Ну, что же гложет тебя?.. Практически не задумываясь о содержании своих речей, Фёдор ласково поглаживал тыльную сторону ладони юноши, убедительно заставляя его склониться ниже. Сейчас его нельзя было пугать, это чудное создание может окончательно замкнуться в себе, оставив все тайны за закрытыми дверями разума, вновь и вновь переживая свои проблемы самостоятельно, не в силах попросить о помощи. Ласково улыбнувшись, Достоевский заправил непослушную прядь волос за ухо Сигмы, аккуратно смыкая пальцы у того под подбородком. Надо было добиться полной концентрации... — Ну-ну, не надо так конфузливо отводить свои дивные серые глаза, милое дитя. Чай, не в первый и не в последний раз ощущаешь прикосновения подобного рода. Посмотри же на меня. Ты такой прекрасный... Будто ангел, сошедший с небес по мою грешную душу. Ах, я попаду в ад за такие слова... Негоже сравнивать божественных существ с порочными людьми. Сжимая пальцы Фёдора в своей ладони, Сигма послушно перевёл взгляд в глаза сидящего. Ох, он не сможет дать ему ответ, ибо и сам не знает, что с ним... Внутри будто комок серой, липкой субстанции, не дающей спокойно вздохнуть... — Я больше не хочу...быть игрушкой. Дазай сказал мне, что я такой же человек, как и все! Как и он, как и Гоголь, как и...как и Вы! Разве живой человек может быть чьей-то собственностью? – Достоевский, не мигая, смотрит на своего подопечного нечитаемым взглядом, и в неуверенных движениях того начинает сквозить негодование, а аккуратные брови сдвигаются к переносице. Холодные руки скользят ниже по талии, и Сигма, почувствовав лёгкое ослабление хватки, робко сопротивляется,делая шажок назад. – Я не хочу так, не хочу! Почему Вы не понимаете? Я не хочу быть...Вашим. Я настоящий человек, я не статуэтка, которую можно поставить на полку! Я... — Дитя. Властный голос прерывает стенания юноши, заставляя его вздрогнуть и вскинуть взгляд, сглатывая слюну. Фёдор несколько мгновений украдкой наслаждается оробелым видом своего подчинённого, а затем сменяет взгляд на более тёплый, ни в коем случае не желая более страшить его. — Дитя моё...Значит, это Дазай совратил тебя? Принудил задуматься о своём предназначении? Вложил в твою чудесную головку – (Пальцы скользят по длинным волосам, ненароком побуждая Сигму наклониться вперед) – зерно сомнений? Ах, ты такой невинный и чистый, что тебе свойственно верить всему, что бы тебе не сказали злые языки... А если бы Дазай сказал тебе, что Земля покоится на трёх слонах и черепахе, ты бы точно также сейчас уверял меня в его безоговорочной правоте, м? Прелестное создание, нельзя быть таким наивным. Тёплый голос обволакивает, успокаивая и располагая к себе, и Сигма горько ненавидит себя, снова ведясь на эти сладкие речи. В глазах искрят слезинки, и юноша крепко зажмуривается, опуская голову себе на грудь. Он не понимает, что он чувствует сейчас к человеку, сидящему перед ним, не осознает, что делать дальше. Если он отступится от своего Создателя, далее прощения ему не будет... Фёдор желает ему лишь добра, без него Сигма бы никогда не появился на свет, а значит, был бы лишён возможности попасть в Рай после смерти. Как ему только в голову пришло подвергнуть сомнению его слова?.. — Осознаешь ли ты свою ошибку? – Сигма кивает, не поднимая глаз, – Ну, полно. Не терзай себя. Все мы грешны, а тебе это позволено тем более. Ну же, иди ко мне... Достоевский широким, несвойственным ему жестом раскрывает руки, приглашая юношу прильнуть к своей груди, и тот, немного поколебавшись, с готовностью исполняет просьбу, опускаясь на колени и утыкаясь носом в воротник. Узкие ладони вновь гладят по спине, успокаивая, и Сигма облегчённо вздыхает, пряча улыбку на плече Спасителя. — Я – Бог твой, да не будет других пред лицом моим. Я люблю тебя, люблю больше, чем кого бы то ни было, и тебе следует усвоить это, дитя мое. Раз и навсегда.