На фоне ликующей публики, выгибаясь и шурша полами длинной юбки("вырядился, как баба, позор!"– донеслось из толпы), танцевал юноша. Светлая, почти белая коса хлестала по загорелой спине в такт бойким движениям, а украшения отливали золотом в закатном солнце: казалось, парень не замечал направленных на него взглядов...

— Сударь,не изволите ли подарить мне танец в эту чарующую ночь? Вопрос повис в морозном воздухе, расплываясь,будто облачко дыма. Осаму ждал ответа, учтиво не поднимая глаз на свою "даму",а та медлила, видимо, собираясь с мыслями. Секунды тянулись томительным ожиданием,и Дазай уже собирался со вздохом выпрямиться, проронив какую-то фразу о разбитом вдребезги сердце, как вдруг в протянутую замёрзшую ладонь медленно скользнула тёплая рука Достоевского, немного обхватывая пальцами забинтованное

— Я больше не хочу...быть игрушкой. Дазай сказал мне, что я такой же человек, как и все! Как и он, как и Гоголь, как и...как и Вы! Разве живой человек может быть чьей-то собственностью? – Достоевский, не мигая, смотрит на своего подопечного нечитаемым взглядом, и в неуверенных движениях того начинает сквозить негодование, а аккуратные брови сдвигаются к переносице.

Но больше всего, конечно, люди ждут клоуна. Когда уже голова кружится от бесконечного мелькания миниатюрных наездниц в седле лошадей,когда кровожадные львы за высокой клеткой уже не вызывают такого ужаса,как в первые минуты,на сцену выходит Коля Гоголь.