сейчас

Никогда не бывает длинных белых полос, как бы тебе не хотелось. Это Виолетта понимала всегда, но каждый раз надеялась на обратное. Вдруг всё изменится? Вдруг больше не будет больно? И каждый раз... каждый раз она ошибалась. И разбивалась как в первый. — Кирюш, я тебя люблю. Виолетта обнимает светловолосую девушку, пока та пьёт кофе. Кира кивает и чуть улыбается, а потом произносит мягко: — Пойдём в уник? Мы уже неделю прогуливаем. Малышенко вздыхает, но понимает, что Медведева права. Улыбается и, потянувшись, получает в награду мягкое прикосновение к бедру и поцелуй в ключицу. Кира нежная, Кира добрая, Кира такая замечательная... — Чё, Кирюх, принципы свои меняешь? Переобулась? Виолетта слышит голос Егора, того парня, который приставал к ней, наплевав на концепцию родственных душ. Просто так вышло, что Самойлов не смог найти свою вторую половинку... или просто та его боялась, кто уж знал. — Ты о чём, Самойлов? Холодный голос, как до их отношений. Раздражение, явное закипание. Вилка прислушалась, прислонившись к двери ухом. Что будет дальше? — О тебе и о Вилке. Ты же ненавидела её. Ты, блять, сама дала мне право выебать её. Говорила, что могу ебать её сколько влезет и как влезет. Чё, забрала слова обратно? И сердце вновь разрывается. Кира это сделала? Кира, её Кира? Перед глазами всё плывёт от слез. Их связь болит, болит так сильно, как тогда. Малышенко не хочет верить. Не могло же... да какая бы ненависть не была, разве можно так? Разве... — Чё молчишь, бро? Трахнула, и понравилось? Сладенькая парочка родственных душ? И всё больнее. Больно так, что дышать невозможно. Медведева это чувствует, Виолетта знает. Но не осмеливается искать, не осмеливается... ничего сделать. Где смелость Киры? — Мы не бро. И мы с ней не парочка. Первые слёзы, которые бегут по щекам. Как так? Почему? Вилка кусает нижнюю губу до крови и отходит. Тихо, как может, чтобы не мешать. Качает головой, пытаясь отрицать услышанное. Вдруг показалось? Вдруг всё не так? Но мозг не выключился даже от любви. «Она не отрицала. Она ничего не сказала. Не сказала даже, что мы в отношениях сейчас. Кира... Кира отдала меня ему. Моя душа позволила ему...» — дрожит, задыхается, пока летит в сторону выхода из университета. Слёзы злыми движениями стирает и понимает, что ошибалась. Во всём ошибалась. Люди смотрят на неё как на больную, а Виолетте плевать, она ведь действительно больна. Больна Кирой, отравлена их связью, ведь... почему ей всегда так больно? Уже дома Малышенко лезет в ванну. Прямо в одежде, прямо в кипяток, чтобы свариться заживо, успокоить боль внутри. Чья она? Её или Киры? Может, их общая? Звонит Лизе, дрожащими пальцами пытаясь найти номер. Бормочет, что плохо ей, а Андрющенко выдает: «Еду». Вилка думает, что ей не везёт. Почему её родственной душой является не милая Лиза, а Кира? Кира, которая... Спазм. Тошнота противная, а потом рвота в унитаз. От мыслей плохо. Связь болит, ноет, убивает. Медведева, которая целовала, которая вроде любила, которая говорила, что никогда не считала Виолетту ужасной, разрешила другому человеку... Ещё один спазм. А потом усталость. Знакомые шаги, принадлежавшие Лизе. Та в открытую квартиру зашла и, услышав звук льющейся воды, поспешила в ванную комнату. Не увидев крови или любых других признаков самоповреждения, не считая кипятка в ванне, Индиго выдохнула. А потом присела рядом с подругой. К себе притянула, мокрую и дрожащую, а та прошептала: — Она меня... Она же... И замолчала. Потому что сказать такое — всё равно, что умереть. Как сказать, что человек, которому ты был предназначен, отдал тебя другому? — Пойдём, малыш. Сейчас переоденем тебя, я сделаю чай, и поговорим. Хорошо? Андрющенко говорит нежно-нежно, и Виолетта плачет. Плачет, потому что впервые жалеет, что у неё такая несчастливая судьба. Впервые жалеет о том, что её судьбой является Кира. Уже на кухне, одетая в сухую тёплую одежду, Вилка рассказывает всё. О чудесной неделе вместе с Медведевой, о том, какой та была потрясающей, как Кира заботились о ней... — Оказывается, это она меня, фактически, под него подложила. Он бы не осмелился так лезть ко мне без разрешения. Малышенко пьёт чай, пытаясь успокоиться. Всё ещё не может поверить в услышанное. Бормочет: — И не сказала. Она была со мной, она была такой нежной... А до этого позволила ему приставать ко мне. Что было бы, если бы он меня изнасиловал? Снова слёзы, снова дрожь в голосе и сигарета в свободной руке. Пытается нормально затянуться, но не может. Смотрит на Лизу покрасневшими глазами и спрашивает: — Я это заслужила? Лиз, скажи... Я заслужила такое? Я ничего плохого не делала, я никогда... я даже слова ей... И захлёбывается в слезах, потому что действительно не понимает, почему так выходит. Почему снова страдает и не может дышать. Неужели так всегда будет? — Малыш, никто... никто такого не заслуживает. Никто и никогда, несмотря ни на что. Это ужасно. Лиза пододвигается и обнимает Малышенко, гладит по голове и дрожащим плечам, шепчет: — Отдохни. Поговоришь с ней, если захочешь. А Вилка качает головой. Отвечает сипло, шумно втягивая воздух носом: — Не хочу... Лиза, я впервые не хочу... «Не хочу даже видеть её», — не договаривает, потому что Андрющенко всё поймёт без слов. Индиго молча прижимает её к себе и думает о том, что Медведева дура.

***

— Хватит обижать Вилку. Захарова стоит рядом с Кирой и невозмутимо смотрит вперёд, затягиваясь. — Тебя это ебать не должно. Холод в глазах и поджатые губы. Кристина хмыкает и, прислонившись к кирпичной стене гаража, произносит: — Не должно, а ебёт. Твоя родственная душа дружит с моей. А моя очень переживает, потому что ты сука последняя. Кира вздыхает. А потом говорит: — У нас всё наладилось. Захарова качает головой. Смеётся хрипло: — Ты, видимо, не только сука, Кирюх, но ещё и тупая. Ты думай, прежде чем хуйню говорить, это так, к слову. Кира не понимает. Смотрит, подняв брови, а Крис поясняет, закатив глаза: — Она всё слышала. Слышала твой разговор с Самойловым. Не почувствовала по связи? Медведева вспоминает. Вспоминает яркую боль где-то в груди и руке, начинает снова чувствовать тянущие неприятные ощущения во всём теле... Неужели? — Ага. Вилка знает, что ты разрешила этому придурку трахнуть её, как будет возможность. Я, конечно, мразь не меньше, но... Я своего соулмейта никому никогда не отдам. Как бы меня не бесила Лизка в начале, я даже не думала о том, чтобы передавать её кому-то, как вещь... Бьёт по больному, смотрит голубыми глазами с насмешкой и осуждением, а до Киры доходит. Она бычок на землю кидает и к машине летит, потому что с Виолеттой поговорить нужно. Срочно. Стук в дверь, а потом сиплое: — Кто? И взволнованное: — Вил, это я, открой. Тишина. Тишина, а потом едва слышный хрип: — Уходи. Кирюш, просто... уходи. По связи вновь переходит боль Виолетты. Кажется, та плачет. Медведева произносит, мягко постучав: — Малыш, давай поговорим? Я всё объясню, обещаю. Мгновение тишины, а потом прямой вопрос: — Это правда? И такой же прямой ответ, прямо как выстрел в голову: — Да. Снова боль, даже руку будто выворачивает. Кира морщится, трёт кожу, что словно воспалена, а потом вновь стучит: — Вил, открой. Давай поговорим. Ответа нет. Проходит пятнадцать минут, тридцать, час. Медведева просит открыть дверь, но Виолетта больше не отвечает. Поэтому блондинка опускается на грязный пол рядом с дверью, спиной к двери прижимается и набирает сообщение. кому: судьба моя❤️ маленькая, пожалуйста, давай поговорим? я все объясню, расскажу, все будет хорошо. И получает ответ. от кого: судьба моя ❤️ я не хочу. Это разбивает сердце. Потому что Виолетта всегда хотела разговаривать, всегда шла на контакт. Неужели те давние слова действительно сделали так больно? от кого: судьба моя❤️ уходи, Кир, я все равно не открою. Медведева сидит ещё час. Слушает звуки за дверью, знает, что Малышенко сейчас ходит где-то там и, скорее всего, плачет... А потом уходит домой, туда, где холодно и пусто. Так везде без Виолетты.

***

Месяц без общения, без взглядов, без Вилки. Кире кажется, что прошёл год. Раньше она могла бы назвать это раем — рядом нет противной Малышенко, не слышно её голоса, нос не улавливает её духи... Но сейчас это казалось адом. Каждый день её без Виолетты был ужасен. После времени, проведённого вместе, после того, как они просыпались вместе, целовались и спали в обнимку, делать всё это в одиночестве казалось смертью. Медведева переживала. Пыталась поймать взглядом тёмную макушку, пыталась узнать у Андрющенко хоть что-то, но та смотрела на неё с отвращением и уходила. Кира была в растерянности. Почему Вилочка не хочет говорить? Почему? А потом светловолосая, наконец, перехватывает её в туалете университета. За руку хватает и не даёт убежать, смотрит на растрёпанные волосы, на похудевшую талию, на синяки под глазами. Спрашивает изумлённо: — Золотце, ты не кушаешь? А Вилка рукой дёргает, и по связи проходит дрожь раздражения: — Тебе-то что? Я теперь для Самойлова, не тебе обо мне переживать. Говорит это с ядом, как никогда раньше, словно серьёзно так считает. Зелёные глаза больше не блестят добротой и лаской, Медведева отшатывается, а Виолетта насмехается: — Что, не нравится такое слышать? А отдавать меня тебе понравилось? В глазах бесы настоящие, на дрожащих губах капли крови. Кира качает головой: — Виолетт, это было давно... Малышенко взрывается. Почти кричит, яростно взмахивая руками: — Какая разница, когда? Ты отдала меня. Ты. Отдала. Родственную Душу. И вновь слёзы. Виолетта смеётся, стирая их с лица. Кира спрашивает аккуратно, потому что действительно не понимает: — Мне нужно извиниться? Темноволосая застывает. Смотрит пару секунд, а потом тихо спрашивает, потеряв весь запал: — А что, не за что? Блондинка медленно подходит, стараясь не пугать. Отвечает едва слышно: — Это было давно. Я тогда была не в себе. Виолетта плакать хочет. Плакать и бить. Но не может. Она не такая, как Кира. Она больно не хочет делать. Ничего не хочет больше с Медведевой. — Давно или недавно, ты... ты настолько меня ненавидела, что позволила другому человеку... Всё позволила. Это была такая же ты, как сейчас, не перебрасывай ответственность. И ты не сказала ему, что всё изменилось. Ты не сказала, что мы в отношениях. Принципы дороже меня. Усталость. Малышенко проводит ладонями по лицу, понимая, что утомилась, зная, что Кира не поймёт. Медведева никогда не понимала. — Я не ненавидела тебя, как таковую. И я просто не вижу смысла в том, чтобы... — Жить по указке судьбы, я знаю. И смысла не видишь в публичности, потому что боишься, что от тебя отвернутся, не отнекивайся. Татуированная девушка вздыхает. Кивает, а потом добавляет с улыбкой, в которой нет ни грамма радости: — Теперь не будешь. Блондинка поднимает брови, подходит вплотную, заставляя отступить назад и врезаться в стену. Спрашивает хрипло, смотря прямо в глаза: — О чём ты, Ви? Малышенко отвечает, слизывая кровь с повреждённой зубами губы: — Ты отдала меня тогда, Кир. А я ухожу сейчас. У обеих сердца разбиваются. Медведева качает головой, потому что не верит. Холодные небольшие ладони в свои берёт, поглаживает разрисованные пальцы: — Малыш, почему? Виолетте больно. Она задыхается, тонет, умирает... Но отвечает, запоминая тепло рук Киры: — Потому что ты сделала самое ужасное для меня. Ты отказалась от меня. Теперь это делаю я. Вырывает руки, потому что боится остаться. Проходит мимо, едва не падая в обморок оттого, что кислорода в организме нет. Она не дышит. А связь, подорванная и ослабленная, словно ниткой несчастной болтается в воздухе. Медведева сжимает светлые волосы и жмурится. Произошло то, о чём она мечтала не так давно. Вилка бросила её, оставила. Но... сейчас она хочет, чтобы её Малышенко никуда не уходила. Кристина и Лиза обнимаются у университета, когда Индиго видит Виолетту. Та дрожит вся, бледная и испуганная словно, Андрющенко кричит: — Вил! И та, подняв глаза, подходит к ним. Стоит пару секунд, ничего не говоря, а потом её колени подгибаются. Индиго ловит её, придерживает, смотрит непонимающе, а Малышенко произносит тихо: — Я разорвала связь. И мир замер. Недавно красная метка, нитью обвивающая руку, почернела. Только не у Виолетты теперь, у Киры. А у Малышенко она побледнела, ведь именно она отказалась от родственной души.