сейчас

После того, как Кира увидела сон, который, безусловно, заставил её очень испугаться, она переосмыслила всю свою жизнь. Ранее она ненавидела тему с родственными душами. Почему Вселенная считает, что может указывать ей? Медведева считала, что сможет обмануть судьбу, если не будет со своей родственной душой, если будет ненавидеть её и отпугивать, делать больно и заставлять страдать. И так и было. Ненависть, отсутствие тепла во взглядах, толчки и пинки. Ярость слетела один раз, когда Виолетта из-за сильного толчка в плечо полетела с лестницы. Кира до сих пор помнит хруст сломанной руки и слёзы в зелёных глазах. Тогда, кажется, у неё остановилось сердце. А потом вновь забилось с ненавистью не только к Вилке, но и уже к самой себе. Нечто внутри, возможно, эта самая связь, гнобило её. «Ты заставляешь свою судьбу страдать». «Твоей девочке больно». «Ты тварь последняя, ты должна её любить, а не убивать». Из-за ненависти к себе ненависть к Малышенко только увеличилась. Светловолосую бесило любое действие, любое слово, любой взгляд, полный любви и боли. Всё бесило. Бесило так сильно, что убить хотелось татуированную своими руками. А потом, увидев во сне безжизненное тело, Кира поняла, что больше всего хочет, чтобы Малышенко жила. Жила, была весёлой и доброй, любила её. И решила действовать. Они сходили на свидание. Виолетта, одетая в чёрное платье с кружевными рукавами, выглядела как грёбаное искусство. Такая нежная, такая смущённая, когда не менее смущённая Медведева сказала ей: «Ты очень красивая», потому что до этого Кира говорила, что Вилка самая стрёмная, самая убогая, самая отвратительная. Они говорили об учёбе, о планах на будущее. — Почему ты решила попробовать, Кирюш? Виолетта смотрела на неё невинными глазами, и светловолосой так сильно захотелось защитить её. От себя, от других, от любых опасностей. «Как я могла обижать её? Она же такая… такая ранимая, такая светлая. Почему я не хотела видеть этого?» — Медведева действительно не понимала. То, как Виолетта выглядела, как пахла, как краснела и отводила взгляд, стоило Кире облизать губы… это всё было прекрасным. Она идеально подходила блондинке, и это было настолько замечательно, что плакать хотелось. — Не поверишь, но… мне сон приснился. Ужасный. И я поняла, что время не резиновое. Медведева хотела бы сразу сказать, что сожалеет, что готова на коленях перед татуированной ползать, но всё забылось, потому что Виолетта, кивнув, пододвинулась к ней и аккуратно положила прохладную ладонь на ладонь Киры. Их обеих словно током ударило. Они впервые так нежно коснулись друг друга. Впервые коснулись своей половинки. Целый месяц Медведева ухаживала за Вилкой. Та, красная, очередной букет пышный в бледных пальцах сжимала, шептала: «Спасибо» и в объятиях неуверенно таяла. Кира чувствовала себя счастливой. Их связь, раннее бледная и тонкая, укреплялась. Эмоции теперь были не только у Виолетты, сейчас и другая девушка ощущала чувства, от которых коленки подгибались. Первый поцелуй был спустя два месяца. Кира подвозила Малышенко до дома каждый день, потому что картина из сна ещё мелькала перед глазами яркими пятнами. В этот раз они были в кафе. Медведева покормила свою девочку пирожными, закомфортила так, что Виолетта потерялась в смущении и радости, а потом, уже на переднем сиденье автомобиля, Вилка решилась. Губы быстро облизала, смотря на ничего не понимающую блондинку и, пододвинувшись, коснулась её губ своими. Дрожь. Внутри всё приятно затрепетало, Кира, чувствуя тепло нежных влажных губ, чуть не потеряла рассудок. Задержала дыхание, а потом ответила на поцелуй, вжимая Вилку в дверь машины. Та тихо всхлипнула, пальцами зарываясь в светлые окрашенные пряди, и Медведева с трудом смогла оторваться от своего рая. Губы облизала, смотря на расширенные зрачки Виолетты, на красные губы и щёки, на то, как тяжело вздымается её грудь. А потом, оставив поцелуй на щеке, пожелала девушке приятных снов. Малышенко, кстати, после этого долго заснуть не могла, потому что трепет после поцелуя с соулмейтом никуда не уходил. Кире тоже не спалось. Она вспоминала тепло чужого тела, влажные губы на своих, тихие вздохи и всхлипы. Это было слишком хорошо.

***

Медведева укладывает Виолетту на мягкие простыни спустя ещё месяц. Раздевает аккуратно, боясь напугать и сделать больно, но Малышенко хорошо. Она в спине гнётся и помогает стягивать с себя ненужные вещи, только краснеет, когда остаётся полностью обнажённая. Кира любуется, потому что Виолетта самая красивая. Всегда такой была, всегда для Медведевой. Идеальная небольшая грудь, красивый мягкий животик, длинные ноги, которые послушно раздвинулись, стоило к ним прикоснуться. Малышенко существовала для своей родственной души, а та — для неё. Первое прикосновение к влажным нежным складкам заставляет обеих дрожать. Виолетта пальцами сжимает плечи Киры, шумно вздыхая, жмурится, а потом получает нежный поцелуй в плечо и шею. Медведева успокаивает, гладит нежно, размазывая обильную смазку, радуется, потому что, несмотря на их прошлое, её душа хочет её. Жаждет, прогибаясь в спине и двигая бёдрами навстречу, такая смущённая и между тем готовая к ласке. Такая её. — Прости меня. Просит, целуя ключицы, между нежными полушариями, пытается в ласке искупать и вымолить прощение. — Я давно простила. Это правда. Обе знают это. Кира вздыхает, потому что сама себя не скоро простит. Прикрывает глаза, когда аккуратные пальцы Виолетты ложатся на затылок и гладят кончиками, даже не сжимая, чтобы больно не сделать. Шепчет, поглаживая руками грудь, сжимая мягко твёрдые соски: — Я никогда не считала тебя плохой. Никогда. Виолетта, я… А та целует. Затыкает буквально, потому что устала от прошлого. Зачем оно им, когда есть настоящее? Тем более сейчас, когда ей так хорошо, что слёзы в глазах и влага между ног. Вновь ласки. Кира проходит между складок пальцами снова, ощутимее. Гладит клитор, заставляя бёдра вскидывать, от чужой чувствительности сама такой же становится. Питается этим через их связь, наполняется. — Кир, пожалуйста… Прогибается в спине, бёдрами вверх толкаясь, чтобы та, наконец, вошла внутрь, потому что хочется. Очень хочется. Слишком. Так жарко, так пусто. И Кира слушается. Средним пальцем внутрь толкается, в узость, влагу и жар. Задыхается вместе с Виолеттой, потому что по венам гуляет своё возбуждение вместе с чужим. Целует в плечо, медленно входя и выходя, когда Вилка кивает. Малышенко хорошо. Так хорошо, что слёзы по щекам бегут от неверия. Не может же быть так, чтобы это происходило с ней. Не может. Медведева её слезы сцеловывает, ласкает и внутри, и снаружи. Светловолосую ведёт от происходящего, ничего лучше не было никогда. Никогда так горячо не было, никогда связь так приятно не искрила. Никогда связь не была настолько прочной, что почти осязалась. Второй палец погружается медленно, не встречая сопротивления. Кира выцеловывает грудь, слушая хрипловатые мягкие стоны, которые с каждым движением становились всё громче. Бормочет, что так рада, что ей хорошо, умирает буквально, когда её вторая половинка ногтями в плечи вцепляется и сама насаживается. Ускоряется, потирая большим пальцем клитор, наслаждаясь хриплыми восклицаниями и влажными звуками снизу. — Кир… Кира, я… Не может сказать толком. Не может шевелить языком оттого, как же хорошо. Медведева понимает. Кивает, дыша шумно оттого, какая же Виолетта потрясающая, и целует, проглатывая: «… тебя люблю». Отвечая тем же таким образом. Потому что любит до безумия, на самом-то деле. Вниз скользит языком, обводя розовые соски и поджатый живот, касается влаги рядом с погружёнными внутрь пальцами, лижет, заставляя вновь гнуться, вцепиться всё-таки в светлые волосы. Ласкает клитор кончиком, заменяя этим палец, свободной рукой грудь поочерёдно сжимает, не переставая толкаться. Произносит уверенно, хотя лицо всё в смазке, а пальцы утопают в Виолетте по самые костяшки: — Давай, моя хорошая. Сделай это для меня. В глаза блестящие говорит, а Малышенко кивает. Кивает и на следующем толчке её мышцы судорожно сжимаются вокруг длинных пальцев, пока Кира целует низ дрожащего живота и, перейдя с груди на бедро, гладит его, успокаивая. Поднявшись, рядом ложится, прижимая к себе. Не думает о себе, потому что плевать хотела. Главное — Виолетта, остальное второстепенно, но та думает иначе. Всё ещё тяжело дыша, ладонь под бельё домашних шорт просовывает и мокрых складок касается, проводя с нажимом. Кира шумно воздух вытягивает и на подушку откидывается, а Вилка, целуя шею и висок, трёт чувствительный клитор до дрожи бёдер. Проникает внутрь двумя пальцами, потому что, стоило войти одному, Медведева рыкнула в смущении: «Два!». Медленно толкается, оставляя засосы красивые, слыша хлюпающие звуки, наслаждаясь ими. «Какая же она…» — темноволосая смотрит и не может даже моргать. Потому что Кира прекрасна. Красная, потная, с раздвинутыми бёдрами и спущенным бельём, она выглядит привлекательнее всех. Звуки, которые она издаёт, — самая лучшая музыка. Медведеву хватает на пару минут. Она зажимает между бёдрами тонкую руку, не давая выйти, дрожит. Малышенко целует уголок её губ и шепчет: — Ты молодец, Кирюш. А потом они лежат вместе под одним одеялом. Одна постель, одно одеяло, одна судьба. И больше никаких жертв, ведь так?