Ни выбора, ни перемен.

Слушая наше дыхание Я слушаю наше дыхание Я раньше и не думал, что у нас На двоих с тобой одно лишь дыхание ©Наутилус Помпилиус       На улице уже давно стемнело. Был виден тусклый свет от фонаря, который вскоре был заглушён включённой настольной лампой. Привыкший к полной темноте Дмитрий слегка сощурился, морща и нос, а после посмотрел на мать, что аккуратно укладывала спать младшего ребёнка, укрывая его одеялом, а тот в свою очередь пытался избежать этого. — Саша, уже поздно! Ложись спать, тебе рано вставать, — ласковый голос женщины сменился на серьёзный тон, явно выражая своё раздражение поведением сына в столь поздний час. — Я не хочу к врачу! — Тут же захныкал мальчишка, а после вскочил с кровати и, миновав родную мать, запрыгнул на кровать старшего брата, прижимаясь к тому и прячась под одеялом. — Братишка, спасай!       Дмитрию тогда было около 10 лет. Он желал дождаться, когда брат уснёт, а после тихонько по тёмным коридорам пробраться в отцовскую библиотеку, которая всегда его так манила, однако свободно в неё пройти ему не давали, ведь «он ещё ребёнок» и «ему ещё рано такое читать». Однако мальчик понимал, что иного у него не остаётся. Книги для детей ему не нравились. В них были цветные картинки. Они им расценивались, как лживыми. Не всё так ярко и наполнено красками, как изображено. А вот книги в библиотеке были куда интереснее. Однажды ему удалось втайне взять одну, пока родителей дома не было. Как сегодня помнится, что там было много рассуждений на историческую тему с политической точки зрения. Несмотря на то, что он смог разобраться в некоторых аргументах, в целом содержание осталось ему не таким уж понятным. Дмитрий не любил политику, да и вряд ли это изменится и с его взрослением, а потому вскоре забыл о книге, так и не вернув в библиотеку, пока Александр, его младший брат, случайно её не нашёл. Однако отцу он вернул со словами, что нашёл где-то в гостиной на столике.       В целом, отношения двух братьев были хорошими. Если что-то происходило, то они старались друг друга поддержать. Дмитрий часто защищал Сашу, как старший, однако младший часто возмущался и пытался ответить брату тем же. Не всегда выходило правда, но если получалось, то он был безумно горд этим. — Я понимаю, что тебе не хочется к врачу, но ты болеешь, Саш… — Дмитрий сильно заботился о своём брате, пусть порой его детская натура и слегка нервировала, однако ему всего пять лет, — Давай завтра сбегаем к тётушке Марте, когда вернёшься? Она будет рада нас видеть. — К тётушке Марте? А ты правда обещаешь, что сходим? — Младший тут же забыл, что недавно чуть в истерику не впал от нежелания идти к врачу. — Обещаю, — Дмитрий потрепал брата по голове, а после попросил идти в кровать.       Наблюдавшая за сыновьями матушка не сдерживала тёплой улыбки. Её старший сын два года назад показал то, что отличается от остальных, да в целом это видела она и раньше. Дима всегда был спокойней, чем остальные дети, а эмоции предпочитал не выражать, даже если ему сильно чего-то хотелось. Она боялась за него, а больше боялась, что старший сын после появления младшего решит, что брат родителям важнее. Однако, как матушка могла посудить, Дима с Сашей хорошо зажили, а первый и вовсе часто защищал и помогал второму. Это так сильно грело душу женщины, что она местами не могла отпустить обоих из объятий, как было и сейчас. Она подошла к своим детям и крепко-крепко обняла их. — Знали бы вы, как я вас люблю, сыночки… — Проговорила матушка, прижимая обоих к себе ещё ближе и сильнее. — И мы тебя любим, мам, — сказал Саша, пытаясь выбраться из объятий, но сдался, когда его крепко обнял и брат, — но ты нас задушишь. — Нельзя умереть от удушения в объятиях, — со смешком ответил Дмитрий. — И всё же! Я спать хочу!       Комнату наполненную тусклым светом настольной лампы пронзил звонкий детский и женский смех, а после воцарилась тишина, когда дети были уложены по кроватям. Лёгкий скрип двери, а после половиц, чередующихся с мерным стуком каблуков туфель госпожи Сеченовой, идущей от детской спальни в просторную гостиную, из которой в коридор поступал яркий искусственный свет, и изредка кто-то ходил из стороны в сторону, словно что-то обдумывая. — Дорогой, дети уснули, — с легкой улыбкой оповестила мужа женщина, войдя в комнату, — мог бы хоть доброй ночи им пожелать… И без того, они тебя не видят из-за работы. — У меня нет времени, ты же знаешь, — Мужчина повернулся к жене лицом, на котором были уже старческие морщины, под глазами видные мешки от недосыпа, а некогда голубые яркие глаза, коими помнила их жена, уже были довольно тусклыми и безразличными. — Я понимаю, но работа не должна забирать отца у его детей. — Женщина скрестила руки на груди, покачав недовольно головой, ведь муж её вовсе не верно поступал. — Хоть ты не читай мне нотации, Лизонька, — Мужчина шумно выдохнул, прикрыв глаза и потирая переносицу, — мне их хватает от начальства, которым всё вечно не нравится. — Может сменишь тогда? Ты хороший и умелый инженер, стопроцентно тебя захотят нанять в хорошую бригаду с человечным отношением! — Елизавета подошла к мужу, обнимая его крепко, утыкаясь лицом в его грудь. — Вряд ли там так же хорошо будут оплачивать мой труд. Дима уже ходит в школу, скоро в неё пойдёт и Саша, а потом обоим понадобятся деньги на университет. Я хочу дать нашим детям хорошее образование! — А ты спросил их, что им нужно? Они дети, Серёжа. Им не нужны университеты и деньги, им нужен их отец, а особенно Диме. Ты же знаешь, что он мальчик особенный у нас. Он слишком умный для своих лет, а потому друзей у него нет. Пусть хотя бы имеет тёплые воспоминания о своей семье. — Было видно, как сильно беспокоится женщина о своём старшем сыне, что отцу семейства несильно было понятно. — Я… Я подумаю… — Выдал короткий ответ Сергей, а после отошёл от жены, скрываясь за дверьми кабинета, оставляя ту одной в гостиной, в которой от обстановки в семье стало будто бы холоднее…       Этот разговор Дмитрий подслушал чисто случайно, когда пытался пробраться в библиотеку незамеченным, а оттого пришлось стоять в коридоре около дверей гостиной. Хотелось бы подойти к матери, что неслышно всхлипывала, да обнять её, утешить, однако он понимал, что делать не стоит. Матушка всегда пыталась сделать всё для своих детей, чтобы они не видели настоящей обстановки в семье, ведь для неё важнее всего именно счастливые воспоминания о родителях, однако такого желания её муж не разделял, а потому часто происходили ссоры, но всё решалось быстро. Ради сыновей. Ради Димы. Однако мальчик и сам не понимал такого стремления. Да, он отличается от большинства, но разве это плохо? Разве так важны друзья?       Следующий день прошёл несколько спокойнее, чем ожидалось. Из-за болезни младшего брата, Дмитрию пришлось остаться дома, так как отец всегда был на работе, а мать срочно вызвали в больницу, а пятилетнего ребёнка оставлять одного нельзя, а посему нашли няньку в лице старшего брата. Однако особо тот и не возражал, а даже был рад посидеть с Сашей, так как в школе всё равно делать было ему нечего. Многое, что учили дети, Дмитрий уже сам знал, ведь успел прочитать их после получения в библиотеке. Некоторые ему докупила матушка, которая понимала, что сыну этого будет мало, а интерес от учёбы у него пропадёт вскоре таким темпом. — Митя! — Раздался громкий голос его младшего брата, бегущего к нему с корзинкой фруктов, что он успешно «украл» с кухни. — У нас есть яблоки! И мандарины! Хочешь? — Нет, спасибо, Саш, и тебе не стоит много есть мандарин. Лучше яблоки ешь. — Старший посмотрел на младшего, который уже успел разделить яблоки и мандарины на то, что он будет есть и не будет, явно отдавая предпочтение вторым. — Ну Ми-и-ить… — Жалобно протянул Саша, смотря на брата. — Мандарины такие вкусные же… — Если мама узнает, то не только ты получишь. Ты за то, что съел все, а я за то, что не уследил. — Дмитрий отложил в сторону книжку, а после присел рядом с братом. — Помнишь что я обещал тебе вчера? — Сходить к тёте Марте? — Именно. Пойдём? Она нас как раз ждёт, а для тебя и мандарины купила. — С намёком на то, что дома съесть все не можешь, так съешь хоть в гостях, а особенно в гостях у тех, кто мандарины покупает для других.       Саша тут же засиял, поспешно складывая все фрукты в корзинку, а после быстренько отнёс на кухню, постаравшись поставить аккурат так, как она стояла, а после побежал в комнату, крикнув брату напоследок, что он сейчас хотя бы оденется. Пусть идти им и не так далеко, но младший всегда хотел казаться опрятным мальчиком, коим он-то и был.       Тётушка Марта, она же Марта Рубинштейн, носившая до вдовства фамилию Московских, была родом из Германии, однако с молодых лет жила в Российской империи. Дети у неё были, однако оба сына погибли в 1894-м году. По её словам Саша и Дима сильно их напоминали. Они были такими же активными и нежными мальчиками, которые защищали друг друга независимо от обстоятельств. Потому Марта в какой-то мере считала их своими внуками, да была рада с ними посидеть, когда родители братьев отлучались на долгое время. Дмитрий в какой-то мере любил эту пожилую женщину, однако не сильно желал быть под её присмотром, считая, что это больше нужно пятилетнему Саше. — Митя, Митя, я готов! — Саша вбежал в гостиную комнату, одетый в недавно купленный родителями костюм, который младший ещё не надевал. — Хорошо, тогда пошли, — Дмитрий слегка улыбнулся, давая брату руку. Ему одеваться не надо было, так как старший всегда любил быть готовым к различным неожиданным поездкам, да и в целом он обещал сводить Сашу к тётушке Марте, а посему был заранее одет.       Тётя Марта жила через три дома от их, что было довольно близко, отчего Саша иногда бегал к ней сам без сопровождения. Однако это не значит, что от родителей ему не доставалось. Пусть то было и близко, но всё равно небезопасно, а особенно для маленьких детей. Саша это успешно не понимал в силу возраста. Поэтому было решено, что либо Дима, либо матушка его будет отводить и забирать. Тётушка Марта была сама рада заниматься этим, однако Елизавета Сеченова не желала, чтоб пожилая женщина нагружала себя ещё сильнее. Она и без того следит за двумя детьми.       Стоя перед дверьми дома Рубинштейн, Дмитрий и не подозревал, что вскоре жизни многих людей будут перевёрнуты с ног на голову, в том числе и его.

***

      Это было 1 августа 1914 года. Было довольно жарко, температура явно поднималась к 30 градусам. Однако людей спасал лёгкий ветерок, да тень, бросаемая на землю высокими величественными деревьями, широко раскинувших свои ветви. Однако громом среди ясного голубого неба была новость: — Российская империя вступает в войну против Центральных держав на стороне Антанты! — Разносились слова эхом, пронзая всю суть человека.       Война. Нет ничего хуже войны. Унесённые навсегда жизни людей, которым хотелось жить, которые должны были завести семьи, стать счастливыми в понимании простых обывателей. Однако некто свыше, занимающие посты, играются ими, не считаются с бытием их граждан, развязывая и вступая в вооружённые конфликты, ведь для них народ не больше, чем просто разменная монета. Им нет дела до таких пустяков, до чьих-то мечт, желаний и надежд. — Серёжа! — В голосе женщины был слышен страх и тревога. Она всплеснула руками, следом быстро закрыв в шоке рот. Карие глаза не выражали ничего, кроме ужаса, немого обездвиживающего ужаса. — Папа! — Саша, обнимающий отца за ногу, уже был в слезах, его маленькое тело била дрожь, а ноги почти не держали. Он цеплялся за родителя, словно бы его вот-вот отберут. Хотя по сути так и было. — Я пытался. Но… — Голос мужчины соответствовал его виду. Он был мертвенно спокойный, будто его характер, будто его самого стёрли начисто, оставив лишь пустую оболочку. Таков вид отца навсегда врежется в память Дмитрия.       Причиной такой реакции было извещение о том, что его призывают на фронт. В своё время он был военным, имел даже офицерское звание, был уважаемым человеком, однако это его не уберегло от конфликта с вышестоящим, после которого он был выгнан из войск со словами о переходе в «резерв», но не сказать, что Сергей тому был обижен или разочарован. Наоборот, это помогло ему изменить свою жизнь в более приятную сторону, чего он и желал, так как в армию попал из-за своего отца, грезившего о сыне-полковнике.       Прибыв в город, в котором жил до поступления в армию, Сеченов-старший познакомился с Елизаветой, своей будущей женой, которая только что выучилась в Санкт-Петербурге и приехала в родительский дом. У них была настоящая, как описывали в стихах и романах, любовь, словно бы с первого взгляда. Однако после рождения первенца, роды которого прошли довольно тяжело, всё начало постепенно постепенно изменяться. Сначала Сергей был обычным счастливым отцом, помогал жене, но потом он становился всё холоднее. Он был рад сыну, Бог не даст соврать. Сеченов-старший хотел сына, ведь имел желание дать ему все свои знания, сделать его защитником своей будущей семьи, сделать его настоящим «мужчиной», но и дочке бы был очень рад. С дочкой Сергей точно бы обходился, как с принцессой, оберегал бы её от всяких негодяев, сделал бы всё возможное ради девочки. Однако сам факт того, что он чуть не потерял и жену, и сына в один миг… Только недавно они оба смеялись после маленького спора насчёт имени ребёнка, как в следующий момент Сергей стоял в пустом холодном коридоре, стены которого пропахли каким-то противным «медицинским» запахом, смотря в пол, слушая, как врачи пытаются спасти жизни Лизы и сына.       Он понимал, что поступил неправильно, что допустил ту же ошибку со вторым сыном. Сергей полностью погряз в работе, в ужаснейших отношениях работника и работодателя, лишь бы не видеть те ужасные кадры, не слышать эти крики, не вспоминать этот запах, каждый раз глядя на свою семью. Он знал, что это неверно, но не мог сказать об этом. Он знал, что нужно держаться хотя бы ради свои своих мальчишек. Но он не мог взять себя в руки… Так и не смог.       Он давно привык к тому, что в любой ситуации Дима всегда был спокоен, старался вести себя, как взрослый, но даже он едва держался, чтоб не плакать, чтоб поддержать братишку, что уже убежал к нему в объятия. Порой Сергей понимал, что его сын гораздо умнее, или вернее сказать мудрее, чем он сам, чем большинство других взрослых. Хотелось видеть его обычным ребёнком, который плачет, если не купили игрушку, истерит, когда упал на улице и ушибся, но сейчас отец был как никогда благодарен Диме за его ум не по годам. — Всё будет хорошо, Саша, — успокаивал брата Дмитрий, прижимая его к себе, — папа вернётся и всё будет, как прежде. — Папа, это правда? Ты же вернёшься? — Саша повернул личико, всё красное от слёз, к отцу. — Да, я вернусь. Обязательно вернусь ради вас… — едва проглотив ком в горле, смог сказать Сергей, поднимая взгляд на супругу, застившую в одной позе, словно статуя, красивая статуя ангела, плачущего ангела.       Однако он не вернулся. Вместо привычного усталого лица, с такими неизменными и хорошо знакомыми чертами лица, был белый конверт с письмом, с письмом с ужасным содержанием, отчего хотелось бумагу порвать, сжать в комок и кинуть в разожжённый камин, посчитать это ошибкой, максимум — ужасной шуткой, но не принимать это за правду.       В ушах уже звучит скрип половиц под весом мужского тела, его тяжкое дыхание, а после слабые прикосновение к плечам, слабый массаж и размазанный поцелуй в затылок, как приветствие, слышался запах варящегося кофе, которое он любил пить после тяжёлого рабочего дня, слышался его голос в вопросительном тоне, когда он изредка интересовался, кто съел большую часть печенья. Иногда их жизнь была похожа на обычную семейную. Иногда они правда были счастливыми родителями с двумя потрясающими сыновьями. Иногда они были счастливы. Однако сейчас чистота листа, жестокие слова, выведенные аккуратным почерком, говорили лишь о том, что всему этому пришёл окончательный конец. — А папа скоро вернётся? — Спросил Саша спустя три дня с прихода письма, когда матушка хоть как-то смогла справиться с первоначальным горем.       Первое, что захотела женщина, было полное нежелание говорить детям о том, что их отец больше никогда не переступит порог этого дома, больше никогда не скажет им «доброе утро» в те разы, когда на работу не приходилось уходить чуть ли не с рассветом. Однако она понимала, что когда война окончится, то закончатся и её возможности оттягивать ужасный момент, а посему она подозвала к себе Дмитрия, сидевшего на диване, мирно доселе читавшего книжку, и Сашу, который специально отвлёкся от домашнего задания, чтоб спросить об отце. — Ваш отец не вернётся, — на глазах женщины начали выступать слёзы, она едва старалась держать голос, не дать ему дрогнуть, — он погиб… Три дня назад вашего отца не стало.       Естественно понятно, что Сергей пал в бою гораздо раньше, чем письмо достигло его семьи, однако это было не важно. Для них всё то время он был жив, они его ждали, ждали его писем, каждый день смотрели на дверь, ожидая, что вот сейчас он войдёт внутрь. Но теперь этого уже не произойдёт. Хотелось бы считать, что он погиб без сожалений, но это будет большая ложь. Они у него были, и даже много. Но главное сожаление в его жизни — малое время, что Сергей провёл с детьми.       Лёжа на холодной земле, вспаханной бомбами и танками, пропитанной кровью сотен русских и немецких солдат, крепко, до побелевших костяшек, вцепившись в своё оружие, Сергей видел перед глазами на серое небо, затянутое намертво тучами, не на летящие самолёты, не на бегущих своих соотечественников, он видел лица. Сначала тёплая улыбка его жены, такая родная, словно бы видел он её с самого рождения. Следом лицо его старшего сына, серьёзное детское личико, на котором были видны маленькие ямочки на щеках, которые были всегда, когда он слегка улыбался. И потом смеющееся лицо его младшенького, который тянул к нему руку, словно бы зовя за собой. — Серёжа! Держись! Мы тебя дотащим! — Были слышны крики тех, кто сражался с ним бок о бок, те, кто тащили его под летящими пулями и снарядами, те, кто пытался спасти его едва присутствующую в теле жизнь.       Он был ранен серьёзно, как мог судить по тому, что не чувствовал своё же тело, свои же ноги, однако посмотреть был не в состоянии. Его шея словно бы не хотела давать ему поднять голову. Лишь потом, лёжа на кушетке в одной из палаток, Сергей услышит из рабочего разговора медперсонала, что ему оторвало ногу, почти оторвало вторую и повредили позвоночник. Он ничего не ощущал из этого. Он всегда в подобных ситуациях думал, что боль будет неимоверная, однако на деле это вовсе не так. Мозг выбрасывает неимоверное количество адреналина, который затупляет чувства, даёт возможность хоть немного внятно что-то сделать. — Лизонька… — На глазах, что уже постепенно закрывались от нехватки сил держать их открытыми, наворачивались слёзы, — прости меня…       Стоит ли говорить, какая последовала реакция детей, только что узнавших о смерти своего отца? О смерти того, кого они любили, пусть порой он был довольно холоден по отношению к ним, но явно их любившего? Елизавета пыталась успокоить сыновей, хотя и сама едва сдерживалась, чтобы не заплакать. Она пыталась ради детей, она не показывала свою боль ради них, чтобы они смогли с этим справиться, чтобы стали сильнее…

***

      Дмитрий не знал почему в голове всплыли воспоминания именно о том периоде, когда страна переживала ужасное время, когда его семья несла больше горя, чем могла выдержать. Не всё тогда было плохо, но после 1914-го года всё словно скосилось… Причина ли тому, что он вспомнил об этом, была в Нечаеве, который связался с ним? Причина ли в том, что академику он, как сын? — Дмитрий Сергеевич? — Послышался слегка встревоженный голос П-3, который напрягся после того, как шеф замолчал на некоторое время, да и довольно резко.       Что говорил Сеченов? Он и сам забыл. Всё шло так быстро, спутанно всё становилось, непонятно, отчего было на душе тревожно. Причины известны, но не могут быть быстро решены. Виновные есть, но всё также неспокойно. Что же происходит? Действительно ли за этим ничего иного не стоит? Почему именно сейчас? Почему не раньше? Что является причиной? Желание выбить пол из-под ног академика? Пошатнуть его положение? Что именно послужило причиной сбоя на Предприятии? Чего хочет этим добиться Петров? Стоит за ним кто-то? Скорее всего, да, но кто? Кто этот человек? Не Вавилов, он в какой-то мере больше страшится академика. Павлов был из людей, что безумно ценили Сеченова, ведь он в конце концов отвадил смерть от него. Так кто же? Политбюро? Для них слишком всё сложно сделано. Они могли пойти путём меньшего сопротивления, используя власть, что находится в их руках, и никто не смог бы тому помешать, ведь им виднее, они знают лучше. Они — власть имеющие, а остальные — твари дрожащие. Такова была расстановка извечно, просто её закрывали так же, как и сейчас. И это сильно тревожило академика… — П-3, сынок, отправляйся на «Вавилов», найди Виктора Петрова, — Сеченов прикрыл глаза рукой, понимая, что все его мысли, вопросы и рассуждения сделают ему лишь хуже, — и доставь его ко мне живым.       Короткое «понял» и связь обрывается, когда Нечаев отправляется на задание, почему-то поселили большую тревогу в душе академика. Майор был человеком надёжным, который выполнит миссию максимально хорошо, чтобы не подвести своего начальника, но что-то всё равно не давало покоя. И причина тому лежала не в Сергее, это Дмитрий понял через время.       Однако найдёт он ответ на этот вопрос или нет, Сеченов не был настроен гадать. Несмотря на то, что происходит полнейший хаос, роботы убивают тех, кто их создал, тех, кому они должны были помогать, академик знал одно. «Коллектив 2.0» должен быть запущен. Что бы не случилось, как бы ситуация не перевернулась потом, это было непоколебимым решением.       Но на душе было неспокойно… Движенье моих рук, движенье ломаных тел Ты видишь ровно то, что ты видеть хотел Доверься только мне, не говори никому Как можно изменить повсюду жизнь одному ©Кукрыниксы