Личное дело

Звуки радостной как, впрочем, и всегда толпы окружали, заполняя шумом беспорядочные мысли. Стоял душный июль, погода в ту неделю выдалась удивительно жаркой, а может так душно было вовсе не из-за солнца над головой, может виновата тревога, разгоняющая биение сердца до сумасшедших оборотов. Пожалуй, у немца было достаточно времени подумать об этом, однако голова была забита совершенно иными размышлениями. Утром ему поступило известие, что академик Сеченов ждет его к полудню в своем кабинете, по крайне личному делу. И какие неоднозначные чувства бы не испытывал Штокхаузен к Дмитрию Сергеевичу, он как человек сохраняющий благоразумие понимал, что данное положение вещей могло означать что угодно, самое страшное что могло прийти на ум - увольнение, это был вполне вероятный исход, если бы Дмитрий увидел хотя бы намеки на то как Михаэль изменил свое к нему отношение, от рабочих отношений осталось только название. Трудно было даже думать о самообладании, когда раз за разом закрывая массивную дверь кабинета, что отделяла их с академиком, у Михаэля не разливалось приятное волнение по всему телу, от краснеющих ушей, до кончиков пальцев, не подкашивались колени, так что стоять приходилось опираясь на дверь, надеясь на то чтобы ни одна живая душа не застала его прямо сейчас в таком состоянии и с глупейшей улыбкой на лице от стойкого образа Сеченова перед глазами. С каждым шагом напряжение в груди нарастало в геометрической прогрессии, страх заполнял мозг, нагнетая еще сильнее. У Штокхаузена было предчувствие, что сейчас его жизнь изменится в корне, и неважно от чего, отстранения, выговора или наоборот.. Впрочем, о чем он только думает?! Нет, чтобы товарищ Сеченов и принял его… Об этом можно было только мечтать. Витая в облаках, немец сам не заметил как уже стоял перед входом в здание, во рту окончательно пересохло, а руки едва заметно задрожали от сопутствующей неизвестности. Размеренным шагом, пытаясь восстановить самообладание Михаэль направлялся к лифту, что поднимет его прямо к кабинету. Хотелось убежать, надеясь что его переживания не более чем злая шутка собственного больного разума. Но ноги, словно сами несли его к злосчастному кабинету. Нет, не подумайте, у Дмитрия и Михаэля были удивительно теплые отношения, даже не смотря на их роли начальника и подчиненного, даже чересчур, раз чувства Штока не давали ему покоя. Вот уже и преодолен весь путь на лифте, осталось одно - открыть чертову дверь, времени совсем не оставалось, на часах красовались ровно 12 часов, нужно было идти. "Кomme was wolle", только и пронеслось в голове на родном языке в момент робкого открытия одной из дверей, будто немец и вовсе не хотел чтобы его присутствие заметили. Успев кратко осмотреться, Штокхаузен заметил отсутствие личных телохранительниц Сеченова. Раз их нет нигде, дело действительно чрезвычайно личного характера. От этого одновременно становилось волнительно и до ужаса тревожно. Пройдя еще несколько шагов вперед, набрав в грудь побольше воздуха, немец наконец осмелился окликнуть академика сидящего за своим столом. Он был подобен богу, так красив и статен за этим внушительным столом, усыпанным бумагами. Его сильные плечи приковывали взгляд, не давая спокойно выдохнуть плененному столь красивой картиной Штоку. В один момент он даже пожалел что Сеченов сидит спиной ко входу, ведь так даже если Михаэль очень захотел бы, физически не смог увидеть лица Дмитрия. Голос едва не сорвался на дрожь от волнения, но в целом от обычного почти не отличался: – Товарищ Сеченоф, вызывали? – в этот самый момент Штокхаузен как никогда раньше проклинал свои немецкие корни и этот совершенно нелепый акцент – Верно, я вызвал тебя по вопросу важному, но не для посторонних глаз, подойди к столу, будь добр. После слов Сеченова ничего другого кроме как в спешке подойти к столу и не оставалось. Дмитрий в свою очередь встал со своего места, складывая руки на груди, всматриваясь в глубокие карие глаза Михаэля, в которых читалась лишь влюбленность. – Буду откровенным – начал Сеченов, спокойным тоном, от этого становилось спокойнее и на душе – ты в последнее время ведешь себя иначе, и, конечно, у меня есть одна догадка почему так случилось.. Несмотря на внешнее умиротворение академика, не без труда можно было уловить как он о чем то беспокоится, словно и сам опасается дальнейшего диалога. – И какая же, товарищ Сеченоф? – лицо предательски начало краснеть, даже учитывая минимальный зрительный контакт, что уж, Шток в целом пытался смотреть куда угодно, только не на предмет его вожделения, иначе вся его хрупкая ложь вмиг рухнет. – Какая? Хм, мне все больше кажется, что ты испытываешь ко мне явно нечто большее чем простое уважение, даже пожалуй больше чем симпатию. Скажи мне, я прав? Казалось весь мир рухнул перед глазами, неужели он так плохо скрывался? Почему сейчас он не может связать убедительно даже два слова, но отвечать надо, хоть и получалось отвратно. – Простите.. товарищ С.. Сеченоф, ф.. фы не так поняли, это не столько симпатия.. вовсе и нет, но.. – договорить немец не успел, громкий и твердый голос прервал жалкие попытки оправданий. – Довольно. Хватит, просто скажи да или нет, Миша, прошу, ответь мне честно - после такого обращения у самого "Миши" пропали последние следы самоконтроля. И будто этого было мало, Дмитрий взял его ладони в свои, поглаживая, словно пытаясь успокоить. После такого все попытки солгать о своих чувствах остались позади и немец наконец посмотрев в глаза академику лаконично ответил: – Да, Дмитрий Серхеевич, вы правы, абсолютно правы – теперь лицо словно горело адским пламенем, но больше не осталось сил сопротивляться, если уж его судьба навсегда потерять так горячо любимого человека, то пусть это будет здесь, пока они смотрят друг другу в глаза, сжимая ладони. Сердце было готово остановиться на месте в ожидании ответа..