Цветок и нож

🎵Aime Simone - In This Dark Time

Он несколько секунд смотрел, не мигая, через стекло, и наконец спохватившись, спешно открыл. Изнутри рвалось желание обнять её, прижать к груди покрепче, целовать её руки. Но он сказал только «здравствуй» и жестом пригласил войти. Эда прошла внутрь и направилась к дивану. Серкан отметил, как прекрасно она выглядит. Немного набрала вес, лицо приобрело здоровый румянец, черты смягчились. Кажется, ей наконец хорошо. Подальше от него она цветёт. Он сел на расстоянии от неё, чтобы не раздражать. — Ты получила моё письмо? — Да. — Серкан подсунул его в бумаги на подпись три месяца назад, и не оставил шансов пропустить его — она всегда была очень аккуратна с документами. Вот только ответ не торопился, да он и не надеялся. — Я всё вспомнил. Можешь спросить что угодно. — Я рада за тебя, Серкан. Мне не нужны доказательства. Он смотрел в пол. — Ты сможешь когда-нибудь простить меня? — Я не знаю. Всё теперь сложно. — Почему теперь? Она взяла паузу и глубоко вздохнула, прежде чем ответить. — Я беременна. Думая о том, что когда-нибудь станет отцом, он представлял, как узнает об этом. Открытка с коляской и трогательным текстом внутри, или тест на беременность, вокруг которого они вместе с Эдой будут топтаться положенные 10 минут, чтобы наконец перевернуть и увидеть две полоски, или может быть кружка «лучший папа» и её смех в ответ на его непонимающий взгляд. Любой заканчивался объятиями и слезами счастья на лицах будущих родителей. Этого варианта — «любимая женщина, которую он не видел почти полгода и которая не может простить его предательство, пришла и сообщила о беременности» — в его списке не было. Даже когда они расстались почти сразу после начала отношений, и он думал, что Эда беременна, он не чувствовал себя так недосягаемо далеко от неё. — Четыре месяца?… — Он оглядел её с ног до головы, но любой возможный намёк на живот был скрыл просторным свитшотом. — Да. 18 недель. Он опустился с дивана на пол, прикрыв глаза рукой. Звон тишины болезненно вибрировал на барабанных перепонках. Серкан подполз ближе к ней, уткнулся лицом в её колени и обнял за ноги. Эда не шевелилась. — Эда, я очень хочу этого ребёнка. Я никогда не откажусь от вас. — Серкан, мне пока больше нечего тебе сказать. Они посидели молча ещё некоторое время, и она ушла. Серкан так и остался стоять у двери, проводив её. В этом была вся Эда. Она получала от него всё самое ужасное и делала из этого прекрасное. Сначала из его грубости и обоюдной ненависти она создала любовь. Потом, пройдя через болезненное расставание, сквозь пелену обмана и безразличия Эда рассмотрела его истинные чувства и снова была с ним, любила его. Даже из его предательства её хрупкое тело взяло всё самое лучшее, чтобы создать новую жизнь. Это осознание пригвоздило Серкана к полу. Он не просто не заслуживает быть с ней, он не должен ходить с ней по одной земле. Сколько она прощала ему, сколько страдала, и всё из-за совершенно недостойного человека. Наверняка и у неё были свои представления о том, как она будет ждать ребёнка. И вряд ли в эти представления входил предавший её мужчина, которого не было рядом уже почти половину беременности. Ему хотелось плакать просто от одной мысли, сколько навалилось на плечи его девочки. Он почувствовал её одиночество, глубокое и горькое, солёное от слёз и красное, как полопавшиеся капилляры глаз. Его черёд действовать. Она пришла, сообщила, не отказала в этой информации, хоть и спустя 4 месяца. В том, что у неё даже не возникало мысли прервать беременность, он был уверен. Эда всегда была адвокатом жизни во всех её проявлениях, и за это он был ей отдельно благодарен. Теперь именно Серкан должен проявить себя, своё участие в жизни их будущего малыша и его мамы.

***

— Я буду рядом. — Не хочу я тебя рядом, ты предал меня. Она не хотела пускать его на порог, но Серкан заблокировал дверь ногой. — Ты права, совершенно права. Но ответь для себя на один вопрос. Поступил бы я так, если бы помнил тебя? Очевидно, нет. Я хотел бы изменить ход событий и не попасть в ту катастрофу, или хотя бы очнуться без амнезии и прилететь к тебе, схватить в охапку и не расставаться больше ни на секунду. Но ничего нельзя изменить, Эда. Всё уже случилось. — Вот именно. Уже случилось, и я не знаю, сколько ещё таких историй выдержит моё сердце. — Никаких историй не будет. Я больше не позволю тебе переживать сложности в одиночку. Достаточно того, что с тобой стало, пока меня не было. — Хочешь сказать, что я не в состоянии о себе позаботиться? — Хочу сказать, что ответственность лежит и на мне в равной степени. И я буду заботиться о своём ребёнке и о его матери. Эда долго смотрела в пол коридора, теребя подол футболки, и вдруг подняла взгляд на него. — О её. О её матери. Серкан потерял дар речи. — Девочка? — отблеск мгновенно выступивших слёз отразился и в её глазах. Она кивнула, слабо улыбаясь. Он чувствовал себя пьяным и ошалевшим от счастья.

***

Следующие несколько недель пролились сумасшедшим гормональным коктейлем из любви и ненависти с нотками безумных капризов. Смешать, но не взбалтывать. Нет, взболтать. Стоп, разделить всё обратно! Нет, лучше всё-таки смешать. Серкан привычно вставал и шёл в машину среди ночи, если она звонила, сообщая, что у неё вдруг закончилась клубника или какое-то другое желанное лакомство. Нет, делегировать это задание водителю было нельзя. Поначалу он пытался воззвать к разуму, предлагая дождаться утра и бросить вообще привычку подходить к холодильнику по ночам, о чём молниеносно пожалел. Когда они были рядом, Эда то отталкивала его от себя, то бросала хищные взгляды, нескромно осматривая его с ног до головы. Серкан тщательно изучил первые пятьдесят ссылок гугла по теме беременности и гормонов, и знал, что во втором триместре многие будущие мамы страдают (страдают ли?) от отнюдь не безобидных мыслей в сторону будущих пап. Перестройка организма вызывает сильнейшее желание, и он пользовался этим, щеголяя перед ней в облегающих футболках или «случайно» показываясь в одном полотенце после душа. Но действовать первым он ни за что не решился бы. В одну из ночей, когда Серкан предложил Эде остаться у него, потому что так ближе ехать с утра на плановый приём врача, он проснулся от прикосновения холодной руки к запястью. — Эда? Что случилось, ты в порядке? Он резко сел, схватив её за руки. Свет уличных фонарей падал на её лицо, откровенно заплаканное. — Да, я просто хотела сказать тебе кое-что. — Говори. — Не удержавшись спросонья, его руки провели по волосам девушки, заправляя за ухо непослушную прядь, еле различимую в предрассветной темноте. — Я… мне кажется, я простила тебя. Мне было очень тяжело и очень больно, но сейчас я ношу под сердцем самый ценный подарок, и ты всегда рядом. Воздух моментально покинул его лёгкие то ли с выдохом, то ли со всхлипом. — Это вы мой подарок. — Он крепко, но осторожно прижал Эду к себе, чтобы не надавить на живот. — Я безумно люблю тебя. И малышку. Они долго обнимались, и Серкан целовал ладони, волосы, лицо, понемногу выпуская наружу всю нежность и трепет, которые копились внутри, пока ему нельзя было касаться её. Когда Эда уже почти засыпала в его руках, он отнёс её в кровать и лёг рядом. — Давай поженимся завтра? — Лёгкое прикосновение губ отпечаталось на запястье сонной девушки. — Ты будешь моей женой, Эда Йылдыз? Она повернулась на бок и прижалась к его плечу, улыбаясь. — Да. Только твоя мама нас убьёт, если не устроим торжество на пятьсот человек. — Если захочешь, потом устроим праздник. — Не уверена, что захочу. Прошлая свадьба была шикарно организована, но без тебя это не имело никакого смысла. Главные люди на свадьбе — это ты и я. Без всех остальных как-то справимся. — Эда. Я так люблю тебя. — Пальцы нежно поглаживали её лицо, а в глазах стояли слёзы. — Ты невероятная. Мне выдали тебя авансом, понимаешь? Ты для моей души — на вырост. Мне ещё учиться и учиться у тебя. Он поцеловал её в лоб и несмело положил руку на бок. — Можно? Серкан ещё ни разу не прикасался к округлившемуся пятимесячному животику. Даже посмотреть на него без одежды удалось лишь раз, когда они были вместе на узи. Эда подняла край футболки, взяла его ладонь и положила на живот. — Тут как раз кое-кто тоже проснулся. Это ощущение её тела под рукой было почти болезненным. Он так давно не касался её. Почувствовав толчок в ладонь, Серкан понял всё про себя и свою жизнь. Он не проклят. Он благословлён.