КРИВИЦКИЙ - ПАВЛОВА: ЗАРАЗА

Часть II

***

      В кабинете, вручая мне чашку с выклянченным кофе, которым меня, кажется, не хотели угощать, и мне вновь пришлось прибегнуть к своему бесконечному обаянию и напомнить, что буквально несколько минут назад меня душили опекой, а теперь пожалели чашку кофе, Ира задала, казалось бы, простой вопрос: - Больше ничего не хочешь сказать?       Я прекрасно понимал, что она ждёт вовсе не благодарности, но, решив прикинуться наивным, я кивнул: - Хочу! Бутерброд будет? - Кривицкий! Я не про колбасу! – возмутилась она. – Я тебе сказала, что разговор не закончен. Не прикидывайся, что ты не понимаешь.       Я тяжело вздохнул. Мои надежды, что обойдётся и она ничего не узнает, рухнули. Я понимал, ей уже доложили. Неважно, кто это был, неважно, в каком виде это преподнесли, но факт остаётся фактом. Она в курсе. И как бы я сейчас не храбрился и не пытался скрыть то, что творится в моей душе, всё бессмысленно.       Сейчас я должен ей сказать, что был на ковре у Полонского. Я был уверен, что она об этом ещё не знает. Я прокручивал в голове, как должен оповестить её об этом сюрпризе, который и сюрпризом-то назвать было невозможно. Это был такой удар под дых, который она точно не ожидала. Поэтому я дал ей возможность говорить об операции и думать, что это самое поганое, что могло случиться со мной в стенах Склифа, и что именно я и моё драгоценное есть причина всех её волнений и несчастий. Что это я ослушался и пошёл на операцию, которая не стоила выеденного яйца.       Я хотел оттянуть момент, когда она узнает, что меня хотят вытурить из Склифа, на более отдаленное время. Я не знал, как она это воспримет и что последует после этого. У нас и без этого человека было проблем хоть отбавляй. Моя болезнь, её взаимоотношения с сыном, суд… Всё прикатилось в одночасье единым клубком, который мы тщетно пытались распутать. В добавок ко всему, в этот клубок были вплетены происки нового главного.       Не успел я избавиться от одной заразы благодаря сотрудникам и моей супруге, как на пути, не заставив себя долго ждать, появилась вторая, куда более опасная. И теперь мои коллеги сами не знали, что с ней делать, поскольку эта зараза поразила всех. Захватывая каждую клеточку и молекулу жизненного пространства, проникая в каждую щель нашего отделения.       Я не знал, как, в прочем, и остальные, пути его передачи. Воздушно-капельно или алиментарно? Лично я всё-таки больше был склонен думать, что у Полонского путь передачи контактно-бытовой. После общения с ним возникали позывы на рвоту, хотелось вымыть руки и продезинфицироваться. Согласен даже на спиртосодержащие растворы. Зараза Полонского отравляла нам жизнь, делала нас озлобленными, возбудимыми и не давала полноценно работать. Мы стали похожи на каких-то нервных существ, которые действительно были заражены неизученным вирусом. Мы метались по отделению в поисках выхода, но его, к сожалению, не было. Или мы пока его не видели.

Два часа назад

      Я стоял в кабинете главного врача, куда был вызван сразу после операции, и чувствовал себя мерзко. То, что он сейчас произносил, не могло прийти в голову нормальному человеку. Это звучало дико и не поддавалось никакой логике, выбиваясь из всех законов жанра. Хотя я понимал, что именно он добивается. Он пытается давить на мою жену через меня. Пытаясь уволить меня из отделения, он ставил целью разделить нас.       Ну что ж, дорогой Игорь Яковлевич, мы с Ириной Алексеевной подобное уже проходили. И ты даже не представляешь, через что мы прошли. И всё благодаря такому же, как ты. Неужели тебе никто не рассказал нашу историю? Никто не поведал тебе о наших злоключениях? Не нашлось ни одного стукачка, который бы донёс тебе такие интересные подробности нашего совместного сосуществования?       Боже, одно и то же! Как они скучны и примитивны, когда хотят добиться своих никчемных целей, прикрываясь заботой о людях. Он считает, что это рассорит нас? Наивный. Он просто не понимает, что теперь Ирина Алексеевна будет готова перегрызть за меня глотку. Ни с той женщиной он связался. Да и почему я должен писать какое-то заявление и уходить. Пусть попробует уволить! Пусть докажет в министерстве, в прокуратуре, во всех инстанциях, что челюстно-лицевой хирург с многолетним опытом и зарубежной практикой не нужен институту Склифосовского в целом и первой неотложной хирургии в частности.       Глядя на этого человека, я не понимал, откуда в нём столько отрицательной энергетики? Почему он вызывает во мне лишь негативные эмоции?       Его маленькие поросячьи бесцветные глазки не выражали ничего, кроме презрения к окружающим. На кого бы из подчиненных он не смотрел, выражение было именно таким. Он считал нас никем, даже ничем, абсолютно этого не скрывая. Но когда рядом с ним появлялся кто-то выше по статусу, кому он был вынужден подчиняться, презрение тут же сменялось на заискивание и раболепие, отчего становилось еще гаже.       Этот человек не сделал практически ничего в медицине. Он не знал работы экстренной службы от слова совершенно. Лишь несколько лет после института был практикующим врачом, но пытался внести свои никчемные и не нужные новшества, тем самым разваливая наработанное годами.       Имея практического стажа каких-то неполных пятнадцать лет, он командовал врачами, у которых за спиной были сотни операций и десятки лет стажа. И пусть кто-нибудь попытается поставить мне на вид, что у него имеется докторская, я лишь грустно усмехнусь в ответ на это заявление. Подозреваю, что докторская была куплена, потому что после первой нашей беседы я был в полном недоумении от общения со светилом медицины. Настолько безграмотным и убогим он мне показался.       Вскоре мои догадки подтвердились. Вездесущая Нина составила полное досье на Полонского, начиная с момента его рождения, которое нас, если честно, мало волновало.       Этот маленький человек с комплексом Наполеона вызывал во мне раздражение и даже более того, ненависть. Я никого в жизни ненавидел больше, чем его. И всё из-за того, что он сделал с нашими жизнями. Он опять заставил мою жену нервничать и плакать. Я этого не хотел. И я это не любил. Я не любил, когда она уходила с головой свою работу. Ладно бы, если бы эта работа приносила ей удовольствие, но на данном этапе я понимал, от такой работы не было никакого удовлетворения. Была одна сплошная нервотрёпка, которая переходила на меня и на наши с ней отношения. Это было невыносимо.       Я не хотел оставлять её на съедение этой заразе. По-другому назвать его не могу. Он поражал всё, к чему прикасался. Если он уже добрался и до нашей службы, то я вообще не понимаю, что происходит с нашей медициной. Не понимаю, зачем всё это надо? Почему подобные товарищи прикрываются людьми, говоря, что всё, что они делают именно для них. Но на деле мы видим, что людям не лучше. С каждой неделей мы замечаем лишь одно, наша работа становится менее продуктивной, усложнённой и совершенно бестолковой, потому что в неё суют нос менеджеры от медицины, которые мало что понимают в экстренной службе. И это ужасно.       Я понимал, что я для него неугоден. Мало того, что я балласт для отделения, который только-только очухался и сам требует медицинского наблюдения, как странный экземпляр, перенёсший малоизученный вирус.       Два месяца мне выплачивался хороший больничный. Для реабилитации на две недели меня отправили в санаторий, который также обошёлся министерству в кругленькую сумму, потому что Ирина Алексеевна приложила все усилия, чтобы я попал в лучший реабилитационный центр. Сейчас я только начинаю оперировать, а зарплата у меня такая, что легче двух хирургов без опыта взять.       Ко всему прочему, я в связке с Павловой, которую он спит и видит, как хочет снять. Он прекрасно понимает, что пока мы вместе, у него ничего не получится. Не зря в отделении нашу сладкую парочку называют начальством. Как бы мы не выясняли отношения, как бы не ругались - это только между нами. Когда дело доходит до работы, до проблем в Склифе, мы отбрасываем все наши обиды и разбирательства и готовы пропадать в отделении сутками. Наше отделение будет гораздо легче довалить, если не будет нашего дуэта. А на смену нам придёт его ставленник и будет выполнять все его приказы по щелчку, слепо подчиняясь и не включая мозг. - Пишите заявление, Геннадий Ильич! Или вы уйдёте сами. Красиво. Или…, - он подошел ко мне практически в плотную и попытался заглянуть в глаза, (посмотреть на меня в упор не давал рост), давая понять, что разговор закончен и он ждёт от меня правильного, на его взгляд, решения. Я не дал ему договорить: - Не стоит мне угрожать. Я знаю одно: челюстно-лицевой нашему отделению нужен. Ваши доводы неубедительны. Уволить меня в вас не получится! - Посмотрим, - его глазки метнули молнии. - Посмотрим, - парировал я и, не дожидаясь новой порции яда, вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.       Состояние было отвратительным. Некоторое время назад, когда я вышел из операционной, я готов был перевернуть землю, признаваться в любви всем и вся, жить и творить. Сейчас же мне хотелось рвать и метать от бессилия и злобы. Эта зараза испортил мне так хорошо начинающийся день. И чтобы хоть как-то успокоится, я отправился на скамейку во дворик Склифа.

***

- Ну так что? – усаживаясь рядом со мной с чашечкой кофе, поинтересовалась Егорова. Бутерброды она всё-таки зажала. Жаль! Я бы не отказался сейчас обиду и потраченные нервы колбаской заесть. Хорошо, я не гордый, полакомлюсь неплохим шоколадом из запасников супруги. - Ну да, да. Я был на ковре у Полонского. – Первая долька шоколада была отправлена в рот. - С этого надо было начинать. - Ира превратилась в слух, быстро пододвинув мне начатую плитку Бабаевского. - Я не хотел тебя расстраивать. - Пытаясь сохранять спокойствие, я сделал пару глотков кофе. - Так всё плохо? Зачем он вообще тебя вызывал? Место предлагал? – мою же супругу кофе уже не интересовал, и она, быстро поставив свою чашку на журнальный столик, начала заваливать меня вопросами. - Если бы. Хуже… всё гораздо хуже, - чашка в моей руке зависла, и я на минуту задумался. - В смысле? – поторопила супруга. И пока я решал, быть или не быть. Вновь взяла свой кофе. - Без смысла. Грядёт реорганизация, так он это обозвал. Мою ставку убирают за ненадобностью, - наконец решился я.       Ира поперхнулась и вытаращила на меня глаза: - Что значит челюстно-лицевой нам не нужен? Мы за эту ставку бились ни один год. Когда ты пришёл, столько операций по профилю сделали! Он, что совсем ни в себе? - Ир, да в себе он. Очень даже в себе. Не понимаешь, что ли? Мешаю я ему. Он с нами двоими справиться не может. Не получается у него. Вот и решил с другого угла зайти. Разъединить. - И что теперь? Что ты делать будешь? – беспомощно спросила она. - Ничего не буду. Работать буду. Вот и всё, - продолжая жевать шоколадные дольки, сказал я и вновь уткнулся в свою почти пустую чашку. - Я завтра в министерство поеду. Попробую узнать, какие ещё он ставки решил убрать. – Беспомощность быстро сменилась переходам к решительным действиям. - Успокойся, - я отставил чашку и взял её руки в свои, - уволить меня он не сможет в любом случае. Даже если очень захочет. - Ген, ты что, не видишь? Он на всё готов пойти. Ему тебя вытолкать взашей легче легкого. - Ошибаешься. На моей стороне закон. И с ним он не сможет справиться. - Да у него свой закон! Понимаешь?       Ирина кипятилась, и я её понимал. Моё состояние после визита вежливости в кабинет Полонского было таким же. - Успокойся. Доешь лучше шоколадку, - я протянул последний кусочек, оставшийся от десерта. - Да ну тебя с твоим шоколадом! – она отпихнула мою руку, и я, недолго думая, отправил дольку в рот, мимоходом облизывая пальцы. - На кону его судьба, а он кофе хлещет и почти плитку шоколада сожрал. - Бутерброды же не дала. - Всё-таки я её уел. - А шоколад мне для мозга нужен. - Ген, ну нет бутербродов. Уймись уже. – Почему-то моя драгоценная после упоминания бутербродов сникла. Это вызвало некое подозрение. - Слопала без меня? – я нарочито сдвинул брови и насупился: - Так и знал, Егорова, что ты эгоистка! Или Лёшке опять отдала? - Ген, прекрати! - неожиданно она покраснела и смутилась. – Я их дома забыла. На столе. Кот, наверное, доволен.       Я рассмеялся. - Смешная ты у меня, Егорова. Сразу сказать не могла? Могли бы давно пиццу заказать. - Всё бы тебе об еде думать, - фыркнула супруга. - Я без нее не могу, так же как и без тебя. Я когда голодный, я злой. Ты же знаешь, - напомнил я прописную истину. - Всё! Хватит про еду, - резко оборвала она. – Почему ты уверен, что он тебя не выставит? - Он мне должен вакансии предложить. Даже если ставка будет убрана как не целесообразная. - Есть от чего спокойным быть! - взвилась Ира, - понимаешь, что он может тебя ни то что в приёмник, вообще загнать к чёрту на рога. - Понимаю. Но я ж еврей ещё и предпенсик. - Пред кто? – Егорова явно впервые слышала подобное словечко. - Служащий предпенсионного возраста. С 1 января 2019 года вышел Закон, по которому меня уволить не представляется возможным. - Я показал свою полную осведомлённость в данном вопросе. - И обойти его нельзя? – усомнилась моя заведующая. - Можно, конечно. Если меня уволить и заплатить штраф в сотни тысяч и с судом пободаться. - Я раскрыл я ещё одни небольшой секрет. - Ни много ли судов на одну ячейку общества? – горестно вздохнула Ира и обхватила сцепленными пальцами свои колени. — Это закон парных случаев, – я подмигнул и растёкся на диване. – Не переживай, дорогая. Завтра я составлю аналитическую записку о себе, любимом, за все годы своей работы в отделении. И тебе для министерства, чтобы защитить нас со всех сторон.       В голове зрел план, как выстоять и как противостоять Полонскому. Был он ещё размытым, сырым и требовал тщательной детализации, но он уже родился. Чувствуя мою уверенность и спокойствие, Егорова положила голову на мою грудь и затихла. Я был уверен, что мы думаем об одном и том же. Наши мысли заняты заразой. Ну уж нет! - Драгоценная моя жёнушка, не хочешь свой косяк исправить? – указывая взглядом на её сотовый, требовательно начал я. - Сам закажи, - апатично попросила провинившаяся. - Даже не подумаю. Кто провинился, то и заказывает. - Ещё и с моей карточки? – недовольства Егоровой начинало забавлять. - Будешь возмущаться, жена еврея, пойду Полонскому заявление об увольнение напишу и на шею тебе сяду, - пригрозил я. - Он будет безумно рад! – рассмеялась жена и потянулась к своему телефону.