Мудрая Сова и Звёздный Путник

      Эта ночь на удивление светлая и лунная, даже фонари не нужны, чтобы пробираться сквозь лесные тропы. Рагнвиндр полной грудью вдыхает наполненный ароматом хвои и цветов прохладный воздух, осторожно ступая следом за путешественницей — Итэр решила устроить небольший пикник в лесу недалеко от винокурни после смены в таверне, и после гомона весёлых от выпивки посетителей тишина была настоящим спасением от головной боли, одолевшей Дилюк во время работы.       — Пришли! — девушка торжественно объявляет и ставит сумку на ближайший камень. Дилюк осматривает поляну — небольшой пятачок травы среди возвышающихся сосен — и одобрительно кивает. Тем временем из сумки были вынуты закуски, стаканы, виноградный сок и, к удивлению Рагнвиндр, лира.       — Раз уж владелица самой популярной таверны в городе редко может позволить себе отдохнуть за стаканом выпивки, — с этими словами Итэр протягивает Дилюк наполненный соком стакан. — То этим вечером это недоразумение будет исправлено. Закуски и музыка прилагаются.       — Мне порой кажется, что ты умеешь всё на свете, — женщина принимает стакан, оглядывает блюда, некоторые из которых видела впервые — наверняка то, что едят в Инадзуме и Сумеру — и не может сдержать восхищения. — Воистину, талантливый человек талантлив во всём.       Итэр, уже успевшая сесть на камень, усмехается, настраивая лиру.       — Скорее, я умею многое, но чуть-чуть. Грех жаловаться, конечно, мне в путешествиях хватает и такого уровня.       Дилюк присаживается рядом и отпивает немного сока, а девушка проводит по струнам и, довольная результатом, улыбается — похоже, настройка прошла удачно.       — Признаться, я не помню хорошо то, что поют в Мондштате… — Итэр колеблется. — Не против, если я спою что-то своё?       Дилюк заинтересованно кивает — путешественница не так часто говорила что-то о родной культуре, так что было любопытно узнать об этом побольше. Девушка поудобнее перехватывает лиру и, кивнув каким-то своим мыслям, начинает играть.       Едва ноты срываются со струн, как Дилюк ощущает, будто из неё вышибло весь дух. Голос путешественницы тихий, почти на грани шёпота, а слова невесомы, слетают с губ и теряются в прохладе вечернего воздуха. Дилюк судорожно вдыхает, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Она не понимает ни слова из этого языка, незнакомого, древнего. Будто голос далёких звёзд, даже мерцание которых не достигает небес Тейвата. Итэр перебирает струны, прикрыв глаза, и на её лице такая искренняя и светлая тоска, что Рагнвиндр ощущает, как сердце засаднило от чужих воспоминаний, частью которых она даже не является.       Воздух наполняет глиссандо, и Дилюк слышится, будто в мелодию лиры вплетаются перезвоны травы-светяшки.       Последняя нота тает в воздухе, смешиваясь со стрёкотом светлячков и шорохом листьев, но Рагнвиндр всё ещё чувствует на языке странную горечь вперемешку с виноградным соком.       — Это твой язык? — Дилюк невольно шепчет, стиснув стакан. Почему-то казалось, что в словно застывшем после песни пространстве даже обычный голос будет преступно оглушающим. Итэр смущённо улыбается — в свете луны румянец на щеках отдаёт лиловым.       — Да. Наверное, он звучит странно? — девушка упирается щекой о ладонь и задумчиво глядит куда-то вглубь леса. — В Тейвате немало языков, но похожего на этот я не слышала.       Итэр удручённо качает головой, с горечью усмехаясь:       — Порою от этого одиноко, словно этот мир не принимает меня. Странно слышать такое от того, кто постоянно путешествует?       Дилюк это странным не кажется. Они не раз говорили об этом в такие редкие ночи: одиночество для обеих давно стало постоянным невидимым спутником вместо тех, кто их покинул и тех, кого они сами оттолкнули, и даже шумная, вечно летающая рядом Паймон и людные города не смогут прогнать этот призрак навсегда. Рагнвиндр даже сама себе редко признаётся, что скучает по Кэйе, но Итэр сказала — чувствовала, что она поймёт даже лучше, чем любой из тех, кто знал её все эти годы. И когда Итэр говорит про брата, смеясь в "Доле ангелов" за стаканом коктейля и беззвучно плача в объятиях возлюбленной в спальне на винокурне, Рагнвиндр чувствует себя ужасной эгоисткой, ловля себя на мысли, что понимает её как никто другой.       — Этот язык звучит непривычно, но… — Рагнвиндр заминается, пытаясь подобрать нужное слово для описания ощущений.       — Он не незнакомый. Скорее, как блеклое воспоминание на краю сознания, которое пытаешься ухватить, но оно в последний момент ускользает.       Итэр ошеломлённо открывает рот, а затем хихикает, прикрыв рот ладонью, словно ребёнок. Только глаза смотрят по-прежнему печально.       — Очень поэтично, Венти бы понравилось. Не думала бардом стать?       Дилюк фыркает.       — Выступать в тавернах, вечерами напролёт развлекая народ песенками за очередной кружкой алкоголя?       — Почему сразу "песенки"? У бардов есть и хорошие песни, — Итэр возражает.       — Возможно, — Рагнвиндр пожимает плечами. — Но в тавернах такие не поют.       Путешественница вопросительно изгибает брови.       — "Такие" это какие?       — Такие… — Дилюк теряется. Зрелище редкое, но с Итэр стоит привыкать к тому, что всё выходит за рамки обычного. — Нежные? Когда её слушаешь, хочется всё отложить и просто сидеть и внимать. Хотя, — женщина хитро щурится. — Несомненно, тут стоит признать умение исполнительницы.       Цвет лица Итэр от комплимента близок к пунцовому, и она отворачивается в попытке спрятать смущение. Очаровательно.       — Про что она? Песня.       Путешественница растерянно оборачивается, явно не ожидая такого вопроса. Переводит взгляд на лиру в руках и сильнее сжимает её, поджав губы. Дилюк беспокоится: кажется, вопрос оказался неуместным. Она открывает рот, чтобы закрыть тему, но девушка опережает и, не сводя глаз с инструмента, шепчет:       — А как ты думаешь?       Дилюк снова теряется. Сложно описать что-то, исходя лишь из мелодии, а просто сказать ради красного словца первое, что придёт в голову, кажется кощунством, особенно сейчас. Итэр поделилась сокровенным и наверняка очень личным, и Рагнвиндр хочется оправдать доверие.       — Не знаю… Прощание? Будто что-то, что было хорошим, ушло навсегда, и осталось только чувство ностальгии. И даже если тебе грустно, то забывать не хочется. Точнее сказать не могу, — женщина раздосадовано хмурится, словно сама недовольна таким ответом. Итэр лишь сверкает потускневшими глазами-звёздами и грустно улыбается, ведя пальцами по сияющим в лунном свете струнам.       — Тогда пусть для тебя она про это и будет.       Дилюк внезапно ощущает себя виноватой. Она никогда не умела успокаивать кого-то, и сейчас, глядя на путешественницу, не знала, что сказать.       — Прости меня, — это звучит так просто, так недостаточно, и Дилюк вновь жалеет, что так и не научилась выражать всё то, что хочет сказать. Она не может проводить больше времени с Итэр, не может уехать с ней в путешествие даже если хочет, и от этого становится тошно. — Я говорила тебе, что всегда буду рядом, но…       — Тебе не за что извиняться, — струны лиры безмолвно дрожат под пальцами. — Ты не можешь уйти, я не могу остаться. Мы квиты.       Одна из задетых струн жалобно и пронзительно звенит.       — К тому же, — Итэр смотрит на Рагнвиндр, и внезапно поблекшие было глаза вновь засияли ярче прежнего. — Даже то, что ты всегда со мной хотя бы мысленно, когда нас разделяют море, горы или пустыня, не даёт мне чувствовать себя такой одинокой.       Это звучит почти так же, как "я люблю тебя", и Дилюк вспыхивает, ощущая подскочивший пульс где-то в горле. Неужели она действительно заслуживает таких слов?       Женщина прикрывает глаза, слушая, как ветер с Волфендома вновь звенит отголосками замолкнувшей песни и травы-светяшки.       Шумно выдохнув, осторожно, словно боясь спугнуть, она кладёт голову на плечо возлюбленной.       — Споёшь ещё? — произносит Рагнвиндр одними губами.       — Другую?       — Нет. Эту. Можно даже без музыки.       Женщина чувствует, как тело путешественницы слегка задрожало от смеха.       — Как пожелаете, госпожа Дилюк.       Итэр берёт её ладонь в свою, переплетая пальцы, и, улыбнувшись, начинает петь.