Любовь с доставкой на дом

Юнги с трудом выползает из темноты, продираясь сквозь дебри своего сознания. Кажется, болит каждая клеточка тела; его будто прокрутили через жернова и выплюнули, как бесполезный жмых. Тремор в конечностях ощущается в разы сильнее оттого, что он безуспешно пытается выдрать вставленную в катетер иглу — пальцы не слушаются. Белоснежный цвет стены резкой болью бьёт по глазам, и Мин плотно жмурится, желая снова оказаться в кромешной тьме. Кожу на спине печет огнем. Хочется подняться, но сил не хватает даже на то, чтобы повернуться к двери, когда слышится едва заметный скрип и тихие шаги. — Давно он пришел в сознание? — мягкий мужской голос проникает в мозг, как через толстый слой ваты. — Несколько минут назад, — высокий, явно женский в ответ. Юнги морщится, когда прохладные пальцы касаются его запястья, прощупывая пульс, будто недостаточно того, что аппарат, к которому подключен пациент, издает мерзкий писк, рвущий Мина изнутри на куски. Ему неприятно. Хочется отдернуть руку и избежать этого, но конечность не поддается приказам мозга, словно его просто отключили. — Подготовьте тиамин и клометиазол. Ну и прокапайте магнезию. Юнги давится собственным стоном, когда наглые пальцы поочередно приподнимают его веки, а по глазам ударяет яркий свет фонарика. Голова начинает кружиться, а к горлу подкатывает тошнота. Он закашливается и уже надеется захлебнуться, как его насильно переворачивают и помогают свеситься с края кровати. Вовремя подставленное ведро не позволяет желчи вперемешку с желудочным соком хлюпнуть на белоснежный пол больничной палаты. Горечь распространяется во рту, усиливая тошноту и вызывая новые рвотные позывы. Мина будто наизнанку выворачивает. Он хрипло кашляет, желудок сводит судорогой, а глаза начинает нещадно жечь. — Церукал внутривенно, — слышит Юнги в перерывах между рвотой. Когда он успокаивается, его снова укладывают на спину и заботливо протирают лицо от остатков желчи, а по губам проходятся обильно смоченным водой тампоном, убирая горечь. — Следите за его состоянием. У парня сильное обезвоживание. Спустя какое-то время Мин снова остается в тишине. Аппарат размеренно пищит, раствор тяжелыми каплями проходит по системе в вену, а из окна все такой же болезненный свет. Больно. Хочется умереть. Просто закрыть глаза и больше никогда не открывать их.

***

Восемь месяцев спустя… Хосок входит в квартиру и нехорошее предчувствие тут же заползает под кожу шипящей змеей. Слишком темно. Слишком тихо. Слишком душно. Всего слишком. За те последние месяцы, что Хоби бывал тут, впервые ему настолько страшно. Он скидывает обувь и, не включая свет, проходит вглубь квартиры. Уже привычный ночник в форме свечи на комоде освещает фотографию, на которой улыбающиеся молодожены вгрызаются в огромный свадебный торт с двух сторон. На соседнем они же, перепачканные кремом, целуются. На третьем — парень ласково обнимает девушку сзади, уткнувшись носом в изгиб шеи и положив ладони на округлившийся животик. Хосок смаргивает жжение в глазах, как и всякий раз, глядя на эти снимки, и двигается дальше. Первая дверь по коридору слева приоткрыта, и оттуда льется тусклое свечение ночника. Здесь все так же, как было год назад: белоснежная кроватка с изящным гипюровым балдахином, кресло-качалка рядом и брошенный на него нежно-голубой плед, пеленальный столик, этажерка с бутылочками, кремами и присыпками. Супруги готовились к рождению малыша заранее и очень тщательно. Хёрин любила сидеть в кресле, гладить животик и негромко напевать, а Юнги опускался рядом с женой на пол и клал голову ей на колени, слушая мягкий голос. Хосок настолько часто слышал о таких тихих семейных вечерах, что ему даже представлять не надо было — образы сами вырисовывались перед глазами, стоило бросить мимолетный взгляд на комнату, так и не встретившую того, для которого она предназначалась. Мин по-прежнему называл ее детской, а вот у Чона язык не поворачивался. Все, чего ему хотелось — стереть память Юнги, выжечь воспоминания каленым железом, уничтожить их. И не потому что ревновал его к прошлому. Он видел, что Мин медленно угасает, проваливается в глубокую яму вслед за ушедшими родными. Ему было больно смотреть, как тот топит горе в стакане; вытаскивать его из постоянных запоев, откачивать, спасать. Каждый раз, заставая Юнги в бессознательном состоянии, вызывая рвотные рефлексы в ожидании, пока приедет скорая, Хосок клялся, что этот — последний. Обещал, что больше не будет спасать, позволит Юну уйти. А когда наступал этот самый следующий, снова делал все, чтобы вернуть. Часами просиживал у больничной койки, обтирая горевшую от лихорадочного жара кожу влажным полотенцем, смачивая пересохшие, потрескавшиеся губы, проверяя реакцию зрачков и прослушивая пульс. Не спал по трое суток, пока не убеждался в том, что состояние Юнги стабилизировалось. Практически жил в больнице во время выведения из очередного запоя. Случалось это с периодичностью раз в месяц. И всякий раз Хосоку казалось, что силы его на исходе. Но снова и снова он находил новые, чтобы продолжать бороться за человека, который, сам того не подозревая, пустил в душе Чона корни, прочно зацепившись за сердце. Последние два месяца царило затишье. Мин ни разу не сорвался, исправно посещал групповые занятия и индивидуальные сеансы, вернулся к работе. Много времени проводил с Хосоком, рассказывая о прошлом: о любимой жене, об их мечтах, о том, с каким нетерпением ожидали рождение малыша. И лишь в последние дни Хоби стал замечать некоторую отстраненность. Юнги все больше молчал в его присутствии. Чаще просил не приходить, а если Хосок поступал против его воли, исчезал из дома под разными предлогами. Хоби не спрашивал ни о чем, но не отпускал надолго, продолжал следить издалека, опасаясь новых срывов. И вот, кажется, это произошло. Он открывает дверь спальни и натыкается на сидящего на подоконнике Мина со стаканом в руке. На дне плещутся остатки янтарной жидкости, а в комнате стойкий запах алкоголя. — Я просил тебя не приходить, — не оборачиваясь, произносит Юнги, и от того, насколько глухо звучит его голос, Хосоку становится страшно. Таким же безжизненным он был в самом начале, когда они только познакомились. — Почему ты не можешь хотя бы раз выполнить мою просьбу?! Мин срывается на крик. Вскакивает с подоконника и в три больших шага пересекает разделяющее их расстояние, на ходу швыряя стакан. Тот бьется о стену справа от Чона, разлетаясь на мелкие осколки. Несколько больно впиваются в предплечье Хоби, а один рассекает кожу на щеке. — Уходи отсюда! — орет Юнги, толкая Чона в грудь. — Хватит возиться со мной! Это все бесполезно! Я никогда, слышишь?! Никогда не буду с тобой! От неожиданности Хосок теряется и, не удерживаясь, падает, а Мин продолжает прогонять. Кричит, пытается тащить Хоби к входной двери, вцепившись в футболку, пока обессиленно не валится на пол, спотыкаясь о собственные ноги. Хосок понимает — говорить что-либо сейчас бесполезно. Радуется лишь, что Юнги не пьян. Возможно, выпил немного, всего несколько глотков, но, несмотря на это он абсолютно трезв. Вероятно, гнев выжег алкоголь из его крови, расщепил на атомы и нейтрализовал. Он поднимается и идет в кухню, оставляя Мина в одиночестве. Заваривает крепкий кофе и лишь после этого возвращается в коридор. Протягивает кружку все еще сидящему на полу парню и опускается напротив. — Я серьезно, Хосок, прекрати сюда таскаться, — хрипит Юнги, делая небольшой глоток и шипя, когда кипяток обжигает губы. — Ты ничего не добьешься, даже не надейся. Чон сглатывает горечь, скапливающуюся на языке. До него, наконец, доходит скрытый в словах Мина смысл. — Я ничего не добиваюсь, — спокойно произносит он, стирая тыльной стороной ладони проступившую на щеке каплю крови. — Да ладно, — гневно бросает Мин, опуская чашку на пол с такой силой, что кофе выплескивается через край. — Думаешь, я совсем слепой и не понимаю ничего?! Нет, Хосок не думает так. И прямо говорит об этом. Он и не пытался скрывать, какие чувства испытывает к Юнги, вот только ни разу ни словом, ни жестом не проявил их напрямую, не заявил свои права, не попросил расплаты за спасение. — Брось, — шипит Мин, — конечно же, надеешься. Иначе не стал бы делать все это! — Ты так считаешь? — Голос Чона по-прежнему ровный и спокойный, и лишь сердце, отчаянно бьющееся в груди, выдает истинное состояние. — Я никогда ни о чем не просил, Юнги. И все, что я делаю — не за что-то, а потому что мне не плевать. — Хочешь сказать, что ничего не испытываешь ко мне? — Мин щурит лисьи глаза, внимательно следя за реакцией Хосока. А тот не собирается ничего скрывать. Зачем? Как Юнги справедливо заметил, он не слепой и тем более не идиот. — Я люблю тебя, — спокойно произносит Хоби, глядя прямо в глаза. — Никогда не скрывал этого и впредь не собираюсь. — Такая прямота обескураживает, выбивает почву из-под ног, заставляя Мина растерянно моргать и беспомощно хватать воздух. — Но я никогда и ничего не просил, — повторяет, делая акценты на словах. — Только мне от этого не легче, — плюет ядовито Мин. — Крутишься возле меня, в рот заглядываешь, заботишься. Хочешь, чтобы я почувствовал себя обязанным и… Хосок поднимается и молча направляется к выходу, а Юнги осекается на полуслове и идет следом. Смотрит, как тот сует ноги в кроссовки и завязывает шнурки. Берется за ручку и открывает дверь. Задерживается на пороге и произносит очень тихо, но для Мина его голос звучит оглушительней громового раската: — Прости, ты прав. Я не должен был ставить тебя в такое положение. И это все? Вот так просто?! Юнги, опешив, смотрит в спину уходящему Чону. Понимает, что должен что-то сказать или сделать, но не может. Его словно прибили намертво к полу и вырвали язык. И почему-то внутренности заполняет обида на самого себя, а осознание собственной тупости бьет под дых. Следующие несколько дней проходят в борьбе. В борьбе с зависимостью. В борьбе с самим собой. В борьбе с желанием взять в руки телефон и позвонить Хосоку. Причем последнее — самое сложное. Мин анализирует поведение человека, ставшего его тенью, и приходит к выводу, что тот действительно ни разу даже не намекнул на какие-либо отношения — ни словом, ни прикосновением. Лишь взгляды иногда дотрагивались лица Юнги с бесконечной нежностью. Но это ведь не преступление? Хосок ничем не заслужил такую жестокость, и Мин в итоге признается самому себе, что повел себя как последняя сволочь. Смириться сложно. Признаться еще сложнее. Даже самому, что уж говорить про Чона. Но Юнги находит силы. Хоби обнаруживает его под дверью собственной квартиры, сидящим на полу с бутылкой… Колы. Он ничего не говорит. Молча открывает квартиру и впускает Юнги внутрь. Игнорирует негодующий взгляд Чонгука, который все эти дни вынужден был созерцать угнетенное состояние брата. Но несмотря на это уходит к себе, не произнеся ни звука. — Я был неправ, — говорит Мин, разрывая неловкую тишину. — И не должен был всего этого говорить. Хосок не отвечает. Не кивает даже. Просто смотрит прямо в глаза, понимая, что Юнги эти слова нужны даже больше, чем ему. Сам же Хоби готов был к любому его решению. И даже смирился с тем, что Юнги отныне не будет рядом. А теперь тихо радуется тому, что ошибся. Но дает себе слово закопать еще глубже свои чувства. Мину и без того досталось в этой жизни. Не нужны ему лишние проблемы.

***

Тридцать месяцев спустя… Хосок возвращается домой под утро. Настолько вымотался за смену, что не осталось сил даже снять форму и дотащить свое тело до машины. Он просто упал на кушетку в ординаторской и вырубился на несколько часов. Проснулся, когда уборщица вовсю гремела ведрами, намывая полы перед утренним наплывом посетителей. Сидящего на диване Юнги замечает не сразу, а лишь когда выходит из душа в одних боксерах, вытирая влажные волосы висящим на шее полотенцем. — Черт, — вскрикивает Хосок, — ты напугал меня! — И щурится, подозрительно глядя на Мина: — Ты что здесь делаешь? За минувшие три с лишним года Юнги ни разу не приходил к Хосоку, даже несмотря на то, что ключи от их с Чонгуком квартиры у него были уже давно. — О нет, — стонет Чон, замечая наполовину наполненный стакан с виски на столике у дивана. — Ты же обещал! Он хватает тару и несется в кухню, выплескивает содержимое в раковину, а следом швыряет злосчастный стакан, и тот разлетается на мелкие осколки. — Ты обещал сказать, если захочешь выпить! Я бы помог тебе! Что ты молчишь?! Хосок хватает Юнги за грудки и трясет с такой силой, что черноволосая голова болтается из стороны в сторону, как у тряпичной куклы. — Ты уже полгода не пил, а теперь опять все полетит к чертям! Хосоку реветь хочется, выть в голос, отпустить Мину хлесткую пощечину. Он уже даже заносит руку, жмурясь от обиды, но замирает, слыша хриплое: — Я не пил. Отпускает рубаху Юнги, от которой таки отлетело пару пуговиц, и растерянно моргает. — Хотел, но… — Мин усмехается, вот только в этой усмешке ничего, кроме боли и обиды. — Что случилось? — Чон опускается перед ним на корточки и кладет локти на колени. Даже не задумывается о том, насколько неоднозначно это выглядит, пока не замечает испуг в глазах Юнги, когда тот смотрит на узкие запястья. Хоби тушуется и одергивает руки. Садится рядом на диван, поправляя полотенце на плечах, чтобы оно хоть немного прикрыло грудь. За два с половиной года, минувшие со дня их откровенного разговора, Хосок привык сдерживать свои эмоции, контролировать взгляды и даже голос, чтобы лишний раз не раздражать Мина своей такой некстати возникшей любовью. Вот и сейчас старается сохранять между ними дистанцию, мысленно отругав себя за допущенную ошибку. — Юнги, ну же, не молчи, — просит он, едва сдерживаясь, чтобы не коснуться длинных пальцев с отчетливо выделяющимися суставами. Но сидящий рядом не издает ни звука. Лишь дыхание его тяжелое разносится в тишине гулким шипением. — Черт, да что произошло?! — срываясь, таки выпаливает Хоби и все же пересекает границу дозволенного — хватает Мина за шею и дергает, заставляя посмотреть на себя. Теплый карий взгляд, пронизанный золотистыми нитями, сверкающими в лучах восходящего за окном солнца, сталкивается с потемневшим до черноты чужим. И Хосок теряется в нем. Отдергивает руку, будто обжегшись, и отшатывается. В глазах Юнги он замечает ненависть, такую же пронзительную, как и тогда, когда тот пытался прогнать его, догадавшись о чувствах, испытываемых Чоном. Неужели он снова где-то прокололся?! Неужели чем-то задел Мина, оскорбил? — Послушай, я не знаю, что случилось, но если я обидел тебя, то не хотел… — Дело не в тебе, — резко обрывает его Юнги, мотая головой. — Это мои проблемы. Он поднимается с дивана и делает шаг к выходу под стойким взглядом Хосока, но вдруг разворачивается и пристально смотрит на оторопевшего парня. — Я не знаю, как так получилось, — сипло выдыхает и чертыхается, а в голосе его сквозит презрение. — Что получилось, Юнги? Что ты сделал? А тот словно и не слышит вопросов, продолжая тонуть в своем личном болоте. — Я так облажался, — цедит сквозь стиснутые зубы Мин, сжимая ладони в кулаки. — И теперь просто не понимаю, что делать. Я не могу так больше! Я запутался! Я устал! Последние слова звучат на пределе его голоса, и Хосок отчетливо чувствует в них боль. Но все еще не понимает, о чем говорит Юнги. Даже предположить боится, лишь облегченно вздыхает, понимая, что не он причина такого состояния. Поднимается и подходит вплотную к парню, что стоит, уткнувшись взглядом в пол, и дышит, как загнанная лошадь. — Когда ты спал последний раз? — спрашивает Хосок, заглядывая в покрасневшие глаза с темными мешками под ними. — Тебе опять снятся кошмары? Чон знает, о чем говорит. Он так часто просыпался от криков Мина, а потом еще долго приводил его в чувство, успокаивая, что это был всего лишь сон. Но за последние полгода такого не случалось, хотя Хоби несколько раз в неделю оставался у Юнги с ночевкой. — Нет, Хосок, — судорожно мотает головой тот. — Это не сны. Это все происходит в чертовой реальности! — Да что происходит?! — Чон не выдерживает и тоже срывается на крик, но замирает, когда чужие руки стискивают, с силой прижимая к худощавой груди, а губы впиваются в его собственные. Тяжелая ладонь ложится на затылок, притягивая так близко, что Хосоку резко не хватает воздуха. И все, что бьется в нем — шок. Он так давно перестал мечтать об этом, что теперь, ощущая губы Мина на своих, не может поверить в реальность происходящего. Он запрещал себе думать об этом, одергивал всякий раз, когда смотрел в темные глаза с необычным разрезом. Сдерживался, чтобы не поправить упавшую на глаза челку. Буквально силой осаживал желание прижать к себе худое, измученное тело. И вот это тело само жмется к нему так близко, что ребра вот-вот треснут от натиска. Все заканчивается так же внезапно, как и началось. Юнги отпускает Хосока и пятится назад, бормоча: — Прости, я не должен был. Так много времени прошло. — Вытирает тыльной стороной ладони влажные губы. — Ты, наверное, уже и не чувствуешь ничего ко мне. Я сам виноват. Чона будто бьют под дых эти слова, и он вдруг осознает, что не ответил на поцелуй. Просто стоял истуканом с повисшими вдоль тела руками-плетями. И естественно, Мин истолковал бездействие по-своему. Оно и неудивительно. — Прости, — шипит Юнги, отворачиваясь и шагая к двери. — Забудь. Хосок догоняет его у самого выхода, когда тот уже берется за ручку, собираясь уйти. Обхватывает со спины и прижимается грудью; утыкается носом в затылок и шепчет: — Не уходи. — Рваный выдох в темные волосы, пахнущие корицей и апельсином. — Я все еще люблю тебя, Юнги. Так же сильно. Юнги прислоняется лбом к дверному полотну и глухо стонет. Вслушивается в тяжелое дыхание позади себя, даже чувствует, как отчаянно стучит сердце Чона. Он хочет повернуться, посмотреть в карие с золотистыми прожилками глаза, но боится, что все это — лишь плод его воображения: и тихий голос, и дыхание, опаляющее кожу, и влажный поцелуй на острых выпирающих позвонках. — Я так долго ждал, — произносит Хосок на выдохе и ослабляет хватку. Ладони его ложатся на плечи, чуть сжимая. Носом он трется о затылок и улыбается, потому что в груди разрастается счастье. Будто кто-то надувает воздушный шарик — с каждым вдохом он становится все больше, заполняя пустоту, которая поселилась там на долгие годы. Мин все же разворачивается и утыкается взглядом во влажные глаза Чона. Касается подушечкой указательного пальца теплой кожи между бровей, скользит по переносице к кончику носа, затем к губам, задерживаясь на них на несколько секунд, а когда убирает руку, целует. Теперь уже без напора, мягко. Обхватывает своими губами хосокову нижнюю, посасывает, сжимает легонько, пробует на вкус. И ему нравится. Юнги кладет свои холодные ладони на лицо Хосока и чувствует, как тепло от щек, горящих алыми пятнами, переходит к нему, согревая. Точно так же, как забота Хоби отогрела его замерзшую душу, его сердце, что билось в замедленном темпе вот уже больше трех лет, норовя остановиться в любой момент. Хосок трепещет в чужих руках, теперь уже отвечая на поцелуй. Пока еще несмело, как будто парень стоит на зыбких песках и боится, что они утянут его в свою глубину. Чувствует, как колени дрожат, ноги подгибаются, и тогда цепляется за Мина. Теперь именно он зависим, слаб и нуждается в поддержке. И Юнги чувствует это. Прерывает поцелуй и ведет в спальню. И все пятнадцать шагов держит горящую, влажную от волнения ладонь в своей. Ни на мгновение не хочет отпускать, будто боится потерять то, что едва обрел. Они просто лежат, прижавшись друг к другу. Мин заботливо укутывает в одеяло обнаженное, дрожащее то ли от утренней прохлады, пробирающейся сквозь открытое окно, то ли от нахлынувших эмоций тело Хосока. Обнимает его, притягивая к себе ближе, и утыкается носом в макушку. — Я так испугался, когда понял, — вдруг шепчет он, приглаживая растрепавшиеся каштановые волосы. — И эти два месяца не жил. — Два месяца? — Чон приподнимается на локте и вглядывается в лицо Юнги, хмурясь. — Почему ты так долго молчал? — А что я должен был делать? Прибежать к тебе с признаниями, после того как сам же и послал? — Это было почти три года назад, — ворчит Хосок, понимая, чего Мину стоило перебороть себя. Зная характер этого упрямца, он даже представить боялся, что творилось в его мозгу с момента осознания до сегодняшней ночи. Хотя теперь все встало на свои места: и странное поведение, и непринятые вызовы, и побеги из дома именно в те дни, когда Чон хотел приехать. — Я думал, что сойду с ума, — продолжает Юнги, перебирая шелковистые пряди, пропуская их между пальцами. — Я скучал. Избегал встреч, надеясь, что мне просто показалось. Думал, все пройдет, если тебя не будет рядом. Но я так сильно тосковал, что просыпался посреди ночи и хватался за телефон. А потом… — Я бы приехал в любое время, когда бы ты не позвонил, — шепчет Хосок и касается поцелуем подбородка. Проходится губами по линии челюсти, отмечая, что она стала острее за те два месяца, что Мин избегал его. Подбирается к уху и прикусывает мочку. — Я бы не позвонил, — с трудом выговаривает Юнги. Голос нещадно дрожит, а сердце конвульсивно дергается от каждого прикосновения влажных губ. — Это бы выглядело… — Он осекается, когда чужие пальцы расстегивают одну за другой пуговицы на рубашке и забираются под ткань, оглаживая грудь. — Ты же не собачонка, Хоби, — выдыхает, подкатывая глаза от удовольствия, — чтобы бежать ко мне по первому зову. Хосок усмехается, отчетливо слыша дрожь в осипшем голосе, и переходит к шее. Целует, дразнит языком, пока ладонь уже вовсю ласкает грудь, раздвинув полы рубашки в стороны. — Чонгук мне так и сказал сегодня. — Чонгук? — Чон настораживается и приподнимается на локте, заглядывая в виноватое лицо. — Когда ты разговаривал с ним? — Ночью, — признается Мин, хмурясь. Он злится на самого себя за все, что произошло за минувшие три года. И испытывает безграничный стыд за собственные эгоизм и слепоту, на которые только младший брат Хосока смог открыть ему глаза. — Точнее, у Гука был день, а тут глубокая ночь. Собственно, после разговора с ним я и приехал сюда. Тебя не было, а виски был. Мне так хотелось… — Что сказал этот мелкий засранец? — щурится Чон, понимая, что беседа Юнги с братцем наверняка прошла непросто. — Назвал мудаком и слепым идиотом. А еще придурком и эгоистом. И заявил, что если я не привезу тебя в Штаты, он сделает так, чтобы Тэ ни единого моего текста больше не взял. — Ооо, — тянет Хосок, — это он может. Влияние Гука на Тэхёна безграничное, — фыркает и вдруг переспрашивает, словно только сейчас до него дошел смысл сказанного: — В Штаты? Ты уезжаешь? — Я очень надеюсь, что мы уедем вместе, — шепчет Юнги, скользя взглядом по виновато закушенной губе. — Если ты откажешься, то и я останусь. — Но зачем в Штаты? Я не готов сейчас к таким решениям, — тараторит Чон. — Все, чего мне хочется сейчас — это заняться с тобой сексом, а я понятия не имею, как заставить тебя замолчать и… Аааа, — верещит Хосок, когда Мин в одно мгновение опрокидывает его на спину и, подмяв под себя, наваливается сверху. — Сексом, говоришь? — цедит Юнги сквозь стиснутые зубы. — Последние два месяца только об этом и думаю. Кажется, я отымел тебя во всех возможных и невозможных позах. Тембр его голоса меняется на грудной, глубокий, с возбуждающей хрипотцой. — И отдался тоже, — добавляет со всей серьезностью, на которую только способен. — Ооо, — только и способен выдохнуть Чон. — Я люблю тебя, Хоби, — шепчет Мин едва слышно, после чего целует приоткрытые в удивлении губы. Язык его скользит внутрь, вовлекая в поцелуй. И Хосок отвечает. Нетерпеливо стаскивает с худых плеч рубашку и принимается за джинсы. Действия рваные, нервозные. Он ни о чем не думает, кроме желания удовлетворить поскорее бьющееся в теле возбуждение. Насытиться Юнги, напиться его страсти. Надышаться им. Насмотреться на него. Хосока разрывает на части, пока Мин терпеливо растягивает его, выцеловывая каждый сантиметр тела, выгибающегося от пронизывающего удовольствия. Плавится, пока Юнги медленно входит в него мелкими толчками, с каждым разом проникая все глубже. Глохнет от собственных стонов, когда в него вбиваются размеренно, глубоко, целуют при этом долго, пьяняще. И глухо тянет любимое имя.

***

— И надолго ты собираешься в Штаты? — интересуется Хосок, пока Мин пытается восстановить сбившееся дыхание, придавив его своим телом к матрасу и уткнувшись носом во влажную грудь. — Пока недели на две, — ворчит Юнги. — А там видно будет. — Приподнимается на локтях и смотрит в разнеженное лицо Чона. — Так ты поедешь со мной? Хоби выдерживает театральную паузу и отвечает: — Вообще-то, Чонгук еще месяц назад прислал мне два билета с открытой датой. Как думаешь, он уже тогда догадался? — Думаю, он догадался намного раньше, — шепчет Мин. — Он смышленый мальчишка. — Да уж, намного умнее некоторых, — в тон ему ворчит Хосок. — Эй, я тоже умный, — возмущенное в ответ. — Просто до меня слишком долго доходит. — Будем исправлять, — Хоби многозначительно приподнимает брови и одним резким движением опрокидывает Юнги на спину, устраиваясь между его ног. — Говорят, это лечится сексом. — Тебе лучше знать, — шипит Мин, дергая бедра вверх. — Ты же у нас доктор. — Сейчас я не доктор, — мотает головой Чон. — Я тот, кто любит тебя, Юнги-я. — Голос его звучит мягко, но в то же время настолько уверенно, что у Мина не остается ни малейших сомнений. — Так что будем исцелять любовью. — С удовольствием, Хосок-а, — отвечает Юнги. — Я весь твой…