Moon and back

Он сидит неподвижно уже достаточно долго, чтобы начали уставать ноги и руки от сильного напряжения. Острые локти впиваются в колени, вызывая ощутимую боль и в то же время предавая ощущение реальности происходящего. Сколько он ждет — полчаса, час? Время потеряло свой счет с того момента, как врач сообщил, что операция закончилась. Успешно или нет, никто не ответил. В голове рой мыслей. Все они жужжат ему на ухо ужасные вещи, рисуют страшные картины перед глазами. Почему они до сих пор не впускают его? Все настолько плохо? Они собирали его по частям и долго сшивали его, как Франкенштейна? Феликс думает, что даже будь оно так, он все равно будет рад, только бы Чанбин был жив. Идеально отполированный кафельный пол больницы ослепляет своей чистотой, что мерцающие белые лампы на потолке отражаются в нем и режут опухшие глаза. Он старается всеми силами не думать, что происходит за дверью операционной, сколько трубок и разных приборов подключено к слабому телу. Он и сам не лучше, хмыкает беззвучно омега. Ему едва ли позволили встать с кровати без капельницы, утверждая, что он все еще слаб и не успел восстановиться. Хенджин уверил медсестру, все будет в порядке. Что будет лучше позволить ему хотя бы взглянуть на Чанбина, чем лишить его этой возможности из-за капельниц. Чёрт, Хёнджин. Теперь он невольно вспомнил об их разговоре, и на душе снова стало тошно. Ещё хуже, чем когда он просто думал об ужасах аварии, оставшихся на теле Чанбина не скрываемыми шрамами и гематомами. Это было день, или два дня назад — Феликс считает, что виной всему эти чёртовы капельницы и успокоительные, из-за которых он практически не соображает — когда Хёнджин вернулся в палату после разговора с тем странным парнем, имя которого Феликс даже не знал. Омега выглядел сам не свой, оттенок его кожи сливался с белыми стенами палаты, но медленно работающий мозг Феликса все же смог уловить то напряжение, царившее в комнате, и что за этим, определенно, должно было что-то произойти. Какой-то логический финал, поставить точку там, где другой человек резкими движениями накромсал запятую. И при чём тут был Минхо? Вся эта встреча, напускной фарс. У Феликса разболелась голова, и он прикрыл глаза на мгновение, слыша, как тело друга неловко приземлилось на стул у кровати. Хенджин не спешил говорить. Собранный минутами ранее омега вышел за дверь палаты и там и остался. На его месте теперь сидел уязвимый, растерянный человек, словно он только что увидел призрака, и не знал, стоит ли сказать или промолчать об этом, чтобы его не посчитали невменяемым. Фелиск не привык видеть Хенджина таким. — Хенджин, что происходит? — Начал он тогда как можно осторожнее. — Что это за человек? Феликс столкнулся с глазами парня, и этот побитый, отрешенный взгляд испугал его. Казалось, что тот готов был заплакать, а Феликс никогда не видел, чтобы Хенджин проявлял перед ним свою слабость. Обычно он, Феликс, был тем еще плаксой, вечным нытиком (как любил называть его отец в момент очередного скандала) и настоящим ребенком (как ни раз называл его Чанбин), что расстраивался по поводу и без. Хенджин был другим — сдержанным, легко контролирующим свои эмоции, если те были неуместны ситуации, одним словом, не из тех уязвимых людей, кто терял собственное самообладание, встретившись с жизненными трудностями. В этот раз весь вид Хенджина говорил, что он не контролирует ни ситуацию, ни. себя Они оба знали, что завершить начатое может только серьезный разговор, но, по какой-то причине, Хенджин будто был совсем не готов к этому. Словно этот мажор, влетевший в палату, застал его врасплох за чем-то ужасным, и теперь ему остается только оправдывать себя. — Ли Феликс? — Женский голос над ним, будто звучавший откуда-то из рупора — настолько громким он показался в оглушающей тишине коридора — вырвал омегу из воспоминаний. Он неловко дернулся и вскочил на ноги, отчего тут же закружилась голова. Молодая медсестра смотрела на него обеспокоенным взглядом. — Врач позволил вам навестить пациента. Ненадолго. Феликсу многого и не нужно. Он подошел к двери в палату, намереваясь ее открыть, но руки не слушались. Перед глазами снова всплыла картинка из репортажа новостей с кровью, капающей из автомобиля, промокшие насквозь бинты по всему бездыханному телу, лежащему на каталке. Его снова начало мутить. Увидев чужую заминку, медсестра молча открыла для него дверь. Как мило с ее стороны. В палате пахло спиртом и хлоркой. У Феликса уже аллергия на все эти отвратительные больничные запахи. Намокших бинтов больше не было. Вместо них тело охватывали несколько слоев гипса — на ногах и правой руке. Из левой руки, спрятанном под одеялом, выходила трубка, одна трубка в носу, одна — во рту, несколько пикающих датчиков на медленно вздымающейся и так же медленно опускающейся груди. Феликс уверял себя, что больше не будет плакать. И хотя Чанбин выглядел теперь не так ужасно, как когда его только сюда привезли, у Феликса снова свербило в носу. И это не от запаха спирта. Возле кровати, у маленьких приборчиков, высокий мужчина в белом халате и с проплешиной на макушке поправлял несколько датчиков на теле. Феликс на слабых ногах прошел в палату, предполагая, что этот человек сможет ответить ему на многие вопросы. Бейджик у левого кармана халата мужчины был подписан — «терапевт Сон Кан». — Операция была трудной, наркоз все ещё не отошел. — Ответил тот самый Сон Кан на внимательный взгляд Феликса, будто зная наперед, какой вопрос ему зададут. — Он же- У него просто переломы, да? Ничего серьезного? Мужчина снисходительно улыбнулся на его совершенно глупое предположение. Нужна ли при «просто переломах» операция? Очевидно, нет. — Ну, операция была трудной, но прошла успешно. — Заверил омегу врач. — Жить будет. — Прекрасно.— С комом в горле прошелестел Феликс, не разделяя чужого оптимизма. По голосу было слышно то самое «но», которое последует сразу за последней фразой. Терапевт посмотрел на омегу и, поймав его серьезный непоколебимый взгляд, решил, что может сказать чуть больше выверенной за годы работы фразы. — Переломы это меньшее, чем можно было отделаться при таких обстоятельствах. — Качает головой врач. — Черепно-мозговая травма, повреждение спинного мозга и нервных окончаний центральной нервной системы, в связи с чем коматозное состояние и выраженная параплегия. — Что? — Из-за серьезной травмы головного мозга пациент впал в кому. — Поясняет ему врач, как маленькому ребенку. — Состояние не критичное. Но повреждение нервных окончаний, вероятно, вызвал паралич ног. Но, пожалуйста, не переживайте заранее. — Вероятно, терапевт, подумал, что уместно сказать это, когда Феликс осел в кресло, едва контролируя собственное тело.- Мы будем следить за общим состоянием. А пока вы можете поговорить, он будет вас слышать. — Спасибо. — Голос хриплый, он слышит его отдаленно, пока глаза мечутся по любимому лицу в попытках увидеть признаки жизни. Серые губы и обескровленный цвет лица. Пожалуйста, не переживайте? Это всего лишь кома. Всего лишь паралич ног. Феликс был рад, когда дверь за мужчиной закрылась. У него не осталось сил на злость или отчаяние. Рука сама потянулась за холодными пальцами, укрытыми одеялом. Омега попытался их немного сжать. Ответной реакции не последовало. К сожалению Феликса, этот терапевт Сон Кан не просто прохвост и напыщенный индюк, разговаривающий врачебными терминами с невозмутимым лицом. Кажется, он оказался прав. Феликсу стало еще раз в сто хуже от этого осознания. Прибор жизнеобеспечения качал кислород, датчики пикали, создавали какофонию звуков. Парень растворялся в них, терял мысли и здравый рассудок, но застывшее и расслабленное лицо Чанбина быстро приводило его в чувства. Он погладил своими пальцами ладонь, сжал ее в обеих руках, коснулся губами бьющейся вены на запястье, вдыхая очень слабый запах коньяка, сливающийся с запахом антисептика. Ничего. — Эй. — Голос его не слушается, хрипит и ломается. Феликсу кажется, что сними Чанбин эти чертовы трубки, он обязательно смог бы ему ответить. — Бинни, это я. Я здесь, слышишь? Всё будет… Он не может договорить, слезы снова застилают глаза. Никто не утверждал, что все будет хорошо. Это только начало (да, начало, не конец!) чего-то большого и пугающего. Чего-то, что Феликсу не приходилось испытывать раньше. И он напуган. Он растерян. Ему так хочется, чтобы сейчас Чанбин успокоил его, крепко прижал к себе и поцеловал его в светлую макушку, как всегда это делал в моменты, когда омега расстраивался. Чтобы снова сказал, что он ребенок, что всё пройдет, всё это временно. Но что, если это на всю жизнь? Он закидывает голову наверх, глаза щиплют слезы и серый мерцающий свет ламп. Он не ребенок. Больше нет, с этого самого момента. Мысленно он пообещал это себе и Чанбину. Он должен быть сильным, ради него, ради них. Секунды сливались в минуты. И вот он уже мог снова спокойно дышать. — Со мной всё хорошо. — Почти улыбнулся Феликс, но улыбка вышла уродливой гримасой. — Я, знаешь, так разволновался, когда увидел твою машину по телевизору, что нахамил какой-то женщине у телефонной будки. На ресепшн меня чуть было не приняли за умалишенного. Что ж, я и правда вел себя ужасно. Я был не в себе. Всё было как во сне. Люди. Камеры. Потом приехал Минхо. Честно говоря, мне даже стало легче, что он приехал. Знаешь, на самом деле он не плохой, Бинни. Он сможет тебе помочь, — слезы снова потекли. Чёрт бы он побрал свой организм за слабость.— Было бы здорово, если бы вы даже смогли подружиться. Мы могли бы дружить семьями. Я имею ввиду… Мы с тобой и Минхо с Хенджином, конечно. Я надеюсь, ты правда слышишь меня, Бинни. Потому что, то, что сказал мне Хенджин, это важно знать и тебе. Он переводит дыхание, снова представляя перед собой Хенджина, его глаза и подрагивающие пальцы. И ему становится так плохо оттого, что им обоим приходится проходить через все это дерьмо по вине его отца. Он уверен, что и случившееся с Чанбином не просто совпадение. Его отец всегда был из тех, кто доводит дело до конца. И нужно быть идиотом, чтобы не понимать, что Чанбин был ему, как кость в горле, мешающая спокойной жизни. Он пододвигается чуть ближе к лицу альфы, что тот точно его услышал. Феликс будет надеяться, что его услышат. — Минхо и Хенджин истинные. Здорово, правда? Не знаю, почему Хенджин не сказал мне об этом раньше. Но я не хочу его винить или злиться на него. У меня, если честно, нет на это сил. Хенджин с влажными глазами, умоляющий его простить. Хенджин, у которого тряслись руки всё то время, пока он рассказывал о них с Минхо, об их первой встрече, о Джисоне, об отце Минхо и ребёнке — на этом моменте, Феликс сам не смог сдержать слез. Это был долгий, удушающий их обоих, и в то же время, искренний и исцеляющий разговор. Наверное, знай Феликс все это раньше, он был бы внимательнее. Он бы заметил, что не только ему тяжело, что, может быть, у его друга, который всегда был с ним рядом и выступал в роли жилетки (как же отвратительно-правдиво звучало это в голове Феликса) тоже есть проблемы. И как вообще у такого невнимательного, абсолютно не чуткого, эгоистичного человека мог вообще появиться такой друг? И почему Хенджин вообще решил, что он его возненавидит, что перестанет общаться и еще сотни других сценариев, проигрывающихся в голове парня столько времени. В тот день в палате все его страхи, все его сомнения и переживания выходили наружу, а Феликс впервые видел его слезы, и, не зная, что с этим делать, просто молчал и позволял еще одному значимому в его жизни человеку, наконец отпустить себя и проявить слабость, хоть сам Феликс за слабость это не считал. — Думаю, у него были свои причины не говорить об этом. Но важно то, что, конечно, никакой свадьбы и быть не может. Слышишь? — Он прижимает пальчики к сухой коже щеки, пытаясь достучаться до глубины сознания мужчины. — Только если это будет наша свадьба, Бинни. А она будет, я точно знаю. Как только ты поправишься. И ни мой отец, ни что-либо еще, больше не сможет нам помешать. И все же как непредсказуема, как хрупка эта жизнь и каждый ее миг. Еще несколько дней назад он чувствовал себя самым счастливым омегой на свете, нежась в постели с человеком, которого он так сильно любит, а теперь он готов побитой собакой спать на коврике у его постели, лишь бы знать, что его самый любимый человек все еще дышит. — Время посещения вышло. — Медсестра открыла дверь, но, увидев омегу в таком уязвленном состоянии, все же чуть прикрыла за собой и продолжила ждать в коридоре. — Пожалуйста, выздоравливай поскорее. — Он целует его влажный лоб и даже почти видит на экране одного из приборов изменения сердечного ритма. Он прикрывает глаза и касается своим лбом чужого. — Прошу тебя. Ты мне так нужен… *** Иногда Хенджин представлял, что где-то там, в Токио или Осаке, или какой-нибудь чертовой Фукуоке Минхо встретил красивую и точно знающую себе цену омегу, водил ее по новомодным барам и даже познакомил с отцом в канун большого семейного праздника, Рождества. Или же Минхо был с головой погружен в учебу в престижном универе, в который мечтал попасть с детства, но никому не рассказывал о своих планах, заводил полезные знакомства, отрывался на вечеринках, участвовал в митингах, словом, вел активную студенческую жизнь, не дающую ему и секунды подумать о прошлом. А может, все с самого начала было спланировано, и уже давно в Японии его ждала омега, в которую Минхо был влюблен всю жизнь, и вот наконец у него удалось сбежать из удушающей его Кореи к своей настоящей любви, а все, что было здесь это так, страшный сон, который он забыл, стоило пересечь границу. Хенджин прокручивал десятки разных сюжетов, и в каждом из них Минхо бросал его не просто так, что обязательно была причина, по которой он так поступил. Даже если этой причиной была другая омега — это не ожесточало его сердце также, как мысль, что он просто сбежал, испарился. Он был уверен, что во всех этих сценариях Минхо никогда не вспоминал о нем и уж тем более не чувствовал вины. Так ему было легче — представлять Ли Минхо настоящим подонком, не способным на искренние чувства, но прекрасно играющим на чувствах других, как на музыкальных инструментах. Потому что любящего Минхо, Минхо, который провожал его до дома, покупал ему цветы и целовал его руки, было намного сложнее вычеркнуть из жизни. И все же бывали дни, когда он надеялся, что альфа вспоминает о нем, куда бы он не пошел, что совесть мучает его настолько, что не дает спать по ночам. Что их связь сильна также, как описывают в книгах, и тогда он будто хотел доставить Минхо еще больше страданий. Он не знал другого способа, кроме того, что придумал себе сам — никто из разумных людей не посоветовал бы ему подобное. В первый раз, когда он попробовал это сделать — кожа лишь покраснела, как от расчесанного укуса комара или аллергии. Во второй раз, отец с подозрением осмотрел его руку и пробурчал себе под нос что-то о кожной реакции на обезбаливающие и капельницы — он совсем недавно вернулся из больницы, и ему все еще были показаны постельный режим и комплекс витаминов. На пятый раз он был неосмотрителен. Отросшие ногти раскрыли до крови маленькие ранки, и на его очень бледной и тонкой коже с просвечивающими венами это было слишком заметно. Он все еще ненавидел врачей, и своего терапевта он тоже ненавидел, в глубине души даже сомневался в его профессионализме, а если копнуть еще глубже, считал виновным во всем произошедшем, хоть это было и не так. Но отец настоял на очередном визите, и вот уже двое людей с замешательством осматривали его руки. — Последствия пережитого стресса, — сухо вынес вердикт врач и прописал успокоительные вдобавок к банкам с еще большим количеством витаминов, будто самим количеством возможно залатать в нем дыру, насыпать кучей и притвориться, что он в порядке. Никто его не понимает, даже отец, хоть он и старался понять. Успокоительные помогали со сном, но никак не избавляли от последствий бодрствования. А ему даже нравилось, что он оказался прав — никакие таблетки уже не могут ему помочь. Только выученный механизм боли мог справиться с болью внутренней, с его опустошенностью, потерянностью и безразличием к своему телу. Способ наказать себя за надежду, за собственную глупость, и человека, который так планомерно подводил его к этой самой пропасти, к прыжку с самолета с огромной высоты, негласно забрав единственный парашют себе. Слой за слоем он сдирал с себя воспоминания, и с каждым разом старался все сильнее, будто желал докопать до самого ядра, до жерла, где гремучая смесь ненависти к другим и жалости к себе нашла бы наконец выход. — Зачем же ты так, Хенджини. — Вздыхал только отец и накладывал чистый бинт, который он, конечно, снимал, стоило остаться в комнате одному. Спустя некоторое время, когда новые назначенные таблетки не возымели должного эффекта, а раны становились всё больше (иногда Хенджин и сам удивлялся, что одними ногтями может оставлять такие серьезные отметины), отец больше не вздыхал. Теперь он молчал и смотрел на него взглядом, который он просто терпеть не мог — будто ему, Хенджину, нужна помощь. — Я не больной.— Шипел он злобной кошкой, когда их разговор о совершенно обыденных, бытовых вещах снова каким-то образом выходил на настоятельную рекомендацию врача о курсе психотерапии. — Конечно, нет, Хенджин. Никто не считает тебя больным. Мы просто хотим помочь. Эта помощь приравнивалась для него с оскорблением, с втаптыванием в грязь — как если бы он все же принял предложение отца Минхо — хоть и за чужие деньги и в хорошем месте, но по собственному желанию, «избавиться от проблемы». — Ужин готов! Он дергается на кровати, а доносящийся с кухни голос отца будто вырвал его из кошмара. Есть совсем не хотелось. Кажется, он не ел с того момента, как ездил к Феликсу — и вся эта встреча, весь тот день закончился для них какой-то отвратительной исповедью с его стороны, с жалкими оправданиями, соплями и жалостью к себе. Одни только воспоминания об этом заставляли желудок скручиваться до боли. Он бы вполне мог остаться в своей комнате, сказать, что болит голова или вовсе притвориться спящим. Но он не думает, что это хорошая идея — продолжать избегать людей, тем самым лишь вызывая лишние подозрения, будто он не в обычном, своем «нормальном» состоянии. За дверью доносится вкусный запах рыбы, запеченной с овощами. И чем ближе омега подходил к кухне, тем насыщеннее становился запах и громче чужие разговоры. Он заходит за угол, и видит, как привычными движениями отец сервирует стол на троих, как Сынмин выставляет пышущую жаром рыбу на стол, как при этом они успевают негромко переговариваться об их общей любимой теме — законах. Его отец когда-то и сам учился в институте, где учится теперь Сынмин, и Хенджин видел, как этот факт невероятно нравился отцу, наверное, даже больше факта, что Сынмин хорошая пара для его сына (хотя мешает ли одно другому). И омега понимал почему. В разговорах с Сынмином он любил вспоминать себя в таком возрасте, свою молодость и бурно развивающуюся карьеру успешного юриста в перспективной компании. Отец любил то, чем он занимался, любил изучать новые законы, следить за изменениями в конституции и гражданскими кодексами — Хенджин понимал это по аккуратно расставленным книгам в их гостиной, по стопкам газет, где упоминались крупные судебные разбирательства, и по тому, как внимательно отец вчитывался в эти статьи по утрам, за чашкой кофе. Одного он не знал точно: с какого момента и почему, отец бросил то, что он так любил, и вообще задумался о собственной типографии, что было совсем не таким перспективным делом, как блестящая карьера юриста. Они никогда не спрашивал и Сынмин тоже, и отец уважал в Сынмине, что тот также не переступал черту дозволенного, не задавал тех вопросов, на которые он не хотел отвечать. Омеге отчего-то даже неловко прерывать их вдохновленный диалог своим унылым присутствием. Он бесшумно садится на привычное место рядом с Сынмином, по левую сторону от отца и, скорее по инерции, прижимает левую руку в длинном теплом свитере (что был не очень по погоде) к груди. Разговор не прекратился. Хенджин, что всегда подшучивал над ними из-за этого, тем самым привлекая к себе внимание, надеялся, что именно сегодня они не захотят останавливаться, и это продолжится как можно дольше. Как можно дольше он останется незамеченным. Но отец быстро подмигнул ему, мол «я знаю, что ты скажешь, так что позволь мне произнести последнюю реплику, и мы закончим» и стал усаживаться за стол. Хенджин невольно вздрогнул под этим быстрым, почти мимолетным взглядом, и руку все же положил на колено. — Интересно вот что.— Всё не унимался Сынмин. Кажется, сегодняшняя тема его особенно разгорячила, что даже отец Хенджина выглядел удивленным, но в то же время заинтригованным, что скажет Сынмин дальше. Омега нехотя начал вслушиваться в их разговор. — Человек, который помогал в совершении преступления — пособник, и вполне может понести одинаково строгие меры наказания, как и организатор преступления. Но что насчет человека, который знал, что может произойти, но из личных побуждений, не стал останавливать или сообщать в полицию? — Он будет под подозрением и, если другие участники преступления выскажут против него показания и найденные улики станут подтверждением их слов, вполне может стать соучастником, — спокойно отвечает господин Хван, любезно накладывая всем рыбу. Хенджин булькает в знак благодарности. — А если это человек — член семьи организатора преступления, могут ли его считать соучастником? — Серьезным тоном продолжил Сынмин, с усилием приминая рис в пиале. Хенджин даже невольно взглянул на лицо альфы, до того всегда спокойный и рассудительный голос Сынмина звучал сегодня напряженно и остро. Они встретились глазами. Хенджин первым потупил взгляд в тарелку. — Подозреваемым и свидетелем, вполне. Соучастником? Хм, думаю мне стоит перечитать законодательство, вместо сказки на ночь. — Шутит отец, подводя к мягкому финалу напряженный разговор и переключаясь на ужин. Весь вечер у Хенджина кусок в горло не лез. Он смахивал на то, что просто не любит рыбу из-за ее костей, и избегал на себе внимательного взгляда Сынмина, будто тот, сидя рядом с ним, даже кожей чувствовал, что он врет. Лгун. Ты лгун. Маленький, грязный лгунишка. После мучительного полчаса размазывания еды по краям тарелки, он вызвался помыть посуду, раз альфы готовили ужин. Рука чесалась нещадно под колючим ворсом свитера. Ему все хотелось задрать рукав и засунуть кожу под горячую воду, как если бы это была очередная тарелка в масле и с остатками рыбьей шкурки, но он не мог. Потому что тогда бы ему пришлось посмотреть. А затем признать — он не в порядке. Что прошлое все еще имеет над ним власть. И стоит ему хоть на мгновенье снова с ним столкнуться- карточный домик рушится. Но это было лишь верхушкой айсберга. Конечно, на дне было что-то еще, похуже. Что-то большое, скользкое и страшное, и Хенджин не торопился это «что-то» доставать. В гостиной тихо работал старый телевизор. Отец сидел на диване, закинув ногу на ногу, сытый и разморенный, в пол уха слушал новости. Сынмин за компанию сидел на другом конце дивана, но выглядел он собраннее. Время было позднее, в такой час он обычно начинал собираться домой, ведь завтра снова на учебу с утра. К тому же, параллельно Сынмин начал проходить практику в суде по делу о коррупции муниципального служащего, и для альфы это было новым и очень серьезным этапом в жизни — обычно студентов приглашали на более мелкие дела, чтобы в конце концов посадить их в архив разбирать документы, но Хенджин знал, что отец по старым связям решил немного подсобить своему зятю, — поэтому домой он возвращался не слишком поздно, чтобы хорошо выспаться перед следующим днем. Сегодня он тоже будто торопился домой, и в то же время, по его позе и взгляду, которым он посмотрел на Хенджина, когда тот появился на пороге гостиной, было понятно, что он хочет что-то ему сказать. Молча, не переговариваясь и не мешая господину Хвану тихо посапывать с пультом в руках, они оба пошли в спальню Хенджина. Он пообещал. Он дал слово Феликсу, что сможет поговорить и с Сынмином. «Так будет правильно», звучал голос друга, когда он медленно закрывал за собой дверь. Интересно, подсказал бы ему Феликс (если бы знал всю правду), как именно он должен был сказать Сынмину то, что собирался выразить в слова. То, в чем он даже Феликсу признаться не смог. Сынмин сел на край его не застеленной кровати, молча, ожидая, когда же омега наконец к нему повернется или хотя бы включит свет. В комнате задернуты шторы, и пасмурный вечер окрашивал спальню в приглушенно синий цвет. Этого было достаточно, чтобы видеть силуэт человека, но не видеть его лица. Хенджин свет включать не хотел. Тогда альфа сделал это сам, дернув маленький светильник у кровати за ниточку, и желтый свет расплескался по спальне. «Тебе стоит быть честным с ним, снова звучал голос Феликса в тишине, он заслуживает знать правду». — Всё хорошо? — Да. — Врёт он и отводит взгляд. Рука снова нестерпимо зудит, и он хочет остаться один и снова сделать себе больно. Чёрт, ведь все так было хорошо. Он правда думал, что избавился от этой привычки. Но как тяжело мы стараемся отвыкнуть от чего-то, что нас разъедает, также легко это входит обратно в нашу жизнь, будто никуда и не девалось. Будь то привычки или люди. — После приезда из больницы ты сам не свой. — Сынмин аккуратно протягивает к нему руку, и в подтверждение слов альфы его тело дергается, как от электрического разряда. Ему стыдно, но он скрывает это за неловкой (измученной) улыбкой и вкладывает свои холодные пальцы в теплую ладонь. — Неужели все так плохо? — Не знаю. — Он ушел (сбежал), когда операция еще длилась. Прошло несколько дней, но Феликс всё не звонил. Но он соврет, если скажет, что вся причина его «странного» настроения из-за переживаний за Чанбина. — Тебе не стоило туда ехать. Я же знаю, как ты ненавидишь больницы. В этих словах было что-то упрекающее, но адресованное даже не к Хенджину, а к нему самому. И от этого омеге становится только хуже. — Я не мог иначе. — Выходит сдавленно и тихо, похоже на оправдание. Может, это только первое оправдание за вечер. А может, это же оправдание подойдет ко всему, что бы он не затронул в разговоре. Я не мог иначе, думая о своем друге, и иначе не мог поступить, прыгая в кровать с другим альфой. Мерзость. Его тошнит от самого себя. Он расцарапал руку случайно, почти рефлекторно. Оказавшись наконец один в тишине ночи, у него появилось время собрать все события, произошедшие за последние дни, в единую, безобразную кучу. И пока он вспоминал случившееся в больнице — слова Феликса, глаза Джисона, пока один день отмотал предыдущий, а за ним еще и еще. И вот он снова в этой комнате с Минхо, он снова чувствует себя омегой, которым никогда не хотел становится, таким, что раздражало его в других — слабым, развратным и падшим. Возможно, он даже сможет показать свои раны Джуену, если зайдет слишком далеко и не сможет больше себя контролировать. Джуен был единственным врачом, которому он мог, если не доверять, то по крайней мере рассказывать странные вещи и задавать не менее странные вопросы, и отчего-то быть уверенным, что Джуен никому не расскажет, даже Минхо. — Я чувствую себя грязным. — Признался он на днях, пока Джуен внимательно изучал анализы омеги. Мужчина работает в небольшой частной клинике, где стены не давят своей белизной, и больные не ковыляют по коридорам, как ходячие трупы. Джуен оторвал взгляд от бумаг. — Я не могу это объяснить, но… Запах. Он не смывается. Как бы я не тер, он прилип ко мне, как вторая кожа. — Это нормально, Хенджин. Ваш природный запах никуда не денется. Должно быть, вы отвыкли от этого. Я понимаю. Вы привыкните, дайте себе время. — Я не про свой запах. — Он сосредоточился, прежде, чем сказать, по его мнению, абсолютную глупость. — Запах Минхо. Он не смывается, понимаете? Он всегда со мной, и что бы я не делал, он не исчезает. Джуен поправил очки на переносице и взглянул на лицо омеги. — Что ж, такое бывает, если альфа оставляет метку. — Хенджин дернулся от этих слов, тут же проверяя загривок — мало ли, он был настолько не в себе в ту ночь, что мог и не заметить боли — и с облегчением выдыхая, когда шея оказалась нетронутой. — Но в вашем случае, — выделяет слова мужчина, — это похоже на проявление тревоги. Не уверен, что запах может держаться так долго. Только если ваш мозг не твердит вам об обратном. Он чувствует этот запах и сейчас. Его свитер немного впитал ароматы ужина — рыбы и специй- но стойкий запах вина исходил от самой его кожи. Ему мерещилось, будто он весь облит горькой, красной, как кровь, жидкостью, которая заливалась ему в уши и в рот. И ему казалось, что все вокруг тоже видят это, но не подают виду, потому что попросту не знают, как реагировать. — Помнишь, ты просил меня помочь Феликсу? — Снова подал голос Сынмин спустя некоторое время. Хенджин кивнул. — На самом деле, отец нашел кое-что, одну зацепку, так что я хотел поделиться с тобой. Но ты выглядишь сегодня таким… — Хенджин подумал, что тут альфа прервался, чтобы подобрать менее отвратительное слово, чтобы не задеть его, — вымотанным. Отложим этот разговор на потом. — Улыбается мягко альфа. Он бы мог зацепиться за это шанс, отсрочить и себе немного времени, несколько дней, чтобы хорошенько все обдумать — покопаться в себе, поистерзать и повинить себя, чтобы окончательно и осознанно прийти к разговору. Но голос в его голове твердил, какой же тварью он будет, если продолжит улыбаться Сынмину в ответ, принимать его заботу и держать его за руку, как ни в чем не бывало. — Могу тогда я сказать кое-что? — Начал он слишком серьезно, присаживаясь рядом с Сынмином. Он не выпутывал пальцы из теплой руки парня, смотрел на их небольшую разницу в размерах ладоней, про себя подмечая, что шрам на его руке уже почти незаметен. — Конечно. Он поднимает на мгновенье взгляд, чтобы проверить, действительно Сынмин готов услышать то, что он хочет сказать. Карие глаза альфы смотрят внимательно, но настороженно. — Помнишь, ты говорил, что мне стоит сказать, если что-то изменится? Он не смог выговорить «между нами», но Сынмин понял его. — Помню. — Тогда я пообещал, что скажу до того, как будет слишком поздно. Но что, если…— Голос его кряхтит, как старое колесо. Он глотает ком в горле, а во рту сухо, как в Сахаре. — Что, если я не могу сдержать обещание, потому это «слишком» уже произошло? «Я не мог иначе», снова проносится отвратительная мысль. Мог, конечно, он мог. Но что, не знал, попросту не захотел? Как оказалось, он ничего, черт возьми, не знает и не знал о себе. Он думал, что ненавидит лжецов. Но врать оказалось куда проще, чем он представлял. Он был уверен, что никогда не упустит свой единственный шанс изменить жизнь к лучшему, и из раненого, побитого жизнью неполноценного существа, превратиться в любящего, достойного своей пары омегу. Ведь он никогда — никогда! — не смог бы предать, потому что знает, каково это. А по факту, ничем он не отличается от других — ни совестью, ни моралью, ни верностью. — Продолжай. Не приказ и не просьба, голос Сынмина не выражает ничего, и Хенджину становится страшно от этого. Он не может предугадать реакции парня на его следующие слова, не знает, захочет ли Сынмин заорать на него или ударить или заплакать (это казалось даже худшим исходом) или просто молча уйти. Он ни разу не видел Сынмина в ярости или серьезно ругающимся с кем-то, кричащим на кого-то. В моменты их ссор Сынмин всегда был принимающей стороной, он только впитывал, натягивался, как струна, пока омега мог позволить себе грубости, за которые было стыдно еще несколько дней подряд, но никогда Хенджин не получал отдачи, ответной вспышки ярости и негодования. Это ему и нравилось, это и ценил Хенджин в Сынмине — он был противоположностью Минхо, и своим характером во многом походил на отца омеги. Но как он теперь знает, люди не предсказуемы. Он сам тому доказательство. Взгляд Сынмина острый, как лезвие. Он царапает своим взглядом, залезает им в самое нутро. Хенджин не смеет отвести взгляда. — Я изменил тебе. С ним. — А затем тише, почти шепотом: — Боже, Сынмин, прости меня. Он убирает руку, потому что касаться Сынмина сейчас кажется просто немыслимой наглостью с его стороны. Он прикрывает глаза, готовясь к чему-то ужасному, чему-то, что он заслуживал. Но проходит секунда, две. Он слышит лишь стук своего сердца и шумное дыхание альфы. — Когда? — В день рождения твоего отца. — Произносит он, и только потом понимает, как, должно быть, это звучит для Сынмина. — Это… Не было спланировано. Я правда чувствовал себя плохо в тот день. Но он заявился сюда, и к вечеру мне стало только хуже. Если бы я знал, что у меня начнется течка- Сынмин резко вскочил на ноги, отчего Хенджин зажмурил глаза. Он не видел, но слышал тяжелые шаги альфы туда-сюда по комнате. — Течка. — Повторил альфа в тишину комнаты. За дверью все еще тихо разговаривал телевизор. Но для Хенджина не существовало больше мира за пределами этих стен. — Какая к черту течка, Хенджин? Что за херня? Парень не кричал- никто из них не хотел, чтобы этот разговор случайно услышал отец Хенджина- но его шепот разъедал омегу изнутри. — Прости. Он повторил это раз десять или больше, пока все это время альфа приходил в себя. Запах ликера наполнял комнату до краев. Сынмин злится. Нет, он должен быть счастлив, долбаный ты идиот. Чего ты ожидал? Странно, что он не влепил тебе пощечину, или еще чего похуже. И не скрывай, что ты этого заслуживаешь. Но затем всё вдруг замерло — его мысли, шаги Сынмина и его гулкое дыхание. Хенджин открыл глаза проверить, не отключился ли он, существует ли в этой комнате или всё, что произошло здесь было лишь его фантазией. Сынмин был реален. Он стоял к омеге спиной, упершись руками в дверь, словно собирался уйти, но его насильно заперли и заставили терпеть все это дерьмо. А затем он садится перед Хенджином на корточки, у самых его ног, касается его подрагивающих тощих колен и смотрит в глаза так, что спирает воздух в легких. — Послушай, Хенджин, все хорошо. — Господи. И это был последний, самый несбыточный и отталкивающий своей надеждой на лучшее сценарий развития событий- где Сынмин его прощает. Брюнету хочется закрыть глаза и теперь действительно, по-настоящему, разрыдаться из-за собственной грязи. Он закрывает руками лицо. — Я серьезно, — продолжает Сынмин, — я знаю, что истинность просто повлияла на тебя, и ты запутался, оступился. Такое бывает. Зверь внутри омеги воет, ему хочется встряхнуть парня за плечи и заставить просто выпустить на него всю злость, весь свой праведный гнев за предательство, за гребаную измену. — Но это не повод все рушить, слышишь меня? Все, что так долго строилось и возводилось, стирать к чертям только потому, что природой было решено, что вы с Минхо подходите друг другу лучше, чем мы с тобой. Хенджин все же плачет, тихо и стыдливо пряча свое лицо. — Ну неужели ты готов вернуться к человеку, который заставил тебя пройти через столько ужасных вещей, который оставил тебя одного, когда был тебе так нужен? И ты можешь быть уверен в нем, что он не поступит так снова? Или еще хуже, Хенджин. Разве я когда-то поступал так с тобой? — Нет. Конечно, нет. — Всхлипывает омега. — Тогда я не понимаю, в чем смысл выяснять сейчас отношения из-за твоего истинного. Он есть, я и так это знал. А может, и у меня есть где-то истинный. Но это все не имеет значения, потому что я выбрал тебя. И я хочу быть с тобой. Хенджин, посмотри на меня. Он не хочет, но он все равно делает, как просит его Сынмин. Ему больно, ему в сто раз больнее слышать все это от человека, которого он так легко предал, чем если бы его просто назвали шлюхой, ударили или брезгливо выкинули на помойку, как использованную вещь. Сынмин прав, он прав. И, боже, как он добр, как уверен в своих чувствах и какие правильные, взрослые вещи он говорит, что Хенджину хотелось по-настоящему взвыть, как раненое животное. Он и правда животное, следующее лишь за инстинктами. Он грязный, он мерзкий. Но почему-то Сынмин продолжает принимать его даже таким. — Давай просто забудем об этом, ладно? Забудем, кто вообще такой Ли Минхо, будто его никогда и не было. И той ночи не было. Договорились? У него нет сил, но он мычит в знак согласия, весь в соплях и слезах, смотрит сквозь мокрые ресницы на слабую улыбку Сынмина и не может вымолвить и слова. — Хорошо. — Выдыхает альфа с облегчением. — Хорошо. Хенджин старается улыбнуться в ответ, но он знает, что стоит Сынмину сейчас уехать, он будет умирать в кровати до самого утра. Он будет плакать так сильно, пока не начнет болеть голова и распухнут глаза. И еще, возможно, он не удержится и расчешет кожу на другой руке, поближе к венам, чтобы ему стало хоть немного легче переносить собственное уродство, и было не так стыдно перед Сынмином, потому что накажет себя сам, сделает это вместо него.