Дикой

Двадцать седьмой год — уже совсем старческий период жизни для меня, не предвещающий ничего хорошего и толкового: мечтал стать космонавтом и улететь далеко-далеко, покорять известные лунные вершины, а в итоге стал тем, кем не хотел — ведомым адвокатом в застоялой юридической конторе. Ну а как же? Красный диплом есть? Еще как! А второе высшее образование, которым теперь может похвастаться любой человек? Ого, конечно, всегда с собой! А желание и энтузиазм? Ой, извините, кажется, оно исчезло у меня еще тогда, когда отец строго-настрого заявил мне о глупости моих мечтаний, и как бы невзначай поставил на этом жирную точку. Наверное, тогда кончилось мое прекрасное детство. Вот так и делится на три, на четыре каждый мой день, все чаще напоминая предыдущий: День сурка. А в мечтах всё те заветные три слова… Нет, не чувственные: «Я тебя люблю», а желанные: «Антон, ты свободен». Единственные выходные для меня — те часы, которые обычно называют обедом. Работа наотмашь заполонила своим бездарным ворчанием все мое пространство, заполонила всего меня: мои мысли, чувства, физическое и духовное тело. Как бы я не хотел того или не желал – она убивала меня, а я, будто одновременно прокаженный и верующий, позволял ей это делать с собой. Больше всего в своей жизни я ненавидел четверг, в который постоянно случались какие-то престранные обстоятельства. В этом не стоит винить черных и худых кошек, злосчастные приметы или гнилой заговор. Просто так сложились обстоятельства, что именно каждый четверг происходят какие-то страшные или непонятные вещи. В этот раз, по святой божьей воле, произошло тоже самое. Все не заладилось с самого утра: началось с обозленного начальника, претухлого заседания, а потом… А потом был суд. Раньше и по сей день, я защищал жизнь тех, кто ее никогда не заслуживал, после совершенных действий. Такие люди, переступившие закон, настоящие звери для меня, но и некоторых, по сущей божьей несправедливости, мне приходилось оправдывать и защищать. Мир так несправедлив, а ты в ней еще более измельченная несправедливость… Ведь каждый из них, находясь по ту сторону клетки, вспоминает кем является на самом деле. Прожигая невозмутимым взглядом толпы ревущих родственников, они кажутся невинными пушистыми зверьками, с испуганными и выпученными глазами, которые оправдывают свое злодейство местью или другими потугами сознания. Ангел демонской истины. Для них это не тюрьма, а новая жизнь; для утративших чистых душ своего ангела - годы страданий. Тогда боязливая, смешная мысль о ничтожном помиловании закрадывалась им в голову, расплываясь, заполняя собой всё до самой верхней каёмки сознания, словно переполненный сосуд воздуха, на дне которого, от сотрясания душевной пустоты и страдания, плясали кровавые капли; А ржавые прутья — великое правосудие над жалким грешником. Еще в старшей школе, изучив творчество великой души человека, я совсем не понимал желания и действия некоторых людей. Но лишь один человек, подобно Родиону Раскольникову, понял самую элементарную в мире вещь, которую выдвинул когда-то сам. Он назвал ее чем-то новым, безумным и страшным, но уверил нас всех, что именно это отражает его Альтер-эго. После этого к нему прицепилась кличка «Дикой». До сих пор помню это, как будто было вчера… «Сухой и строгий голос старой учительницы, сквозь крики и голоса моих одноклассников, заставил меня пробудиться, а всю задорность и шутливость атмосферы нашего класса потухнуть, как недавно зажжённая, но теперь испустившая дух свеча. — 10 «А» класс, а ну быстро замолчали! Что это такое? Где ваша совесть? – она была явно на взводе, но специально сдерживала свои раздражённые порывы за прекрасной чертой для нас и страшной для неё: «Федеральным законом «Об образовании в РФ» — по сути бесполезной книжонкой для безграмотного человека и сильным оружием для умного и хитрого. Женщина аккуратно присела на учительский стул и нервно сузила глаза, которые сквозь толстые очки сверкали голубыми озёрами. Сложила губы в тонкую полоску, показав всему классу трудом нажитые морщины на лице. Она тяжело вздохнула и намерено сместила густоватые брови, подведенные будто черным углем, к переносице, показывая свое внутренне недовольство. — Сегодня мы поговорим о теории Раскольникова, благодаря которой он совершил преступление. — она по-доброму усмехнулась и оглядела весь класс, как бы невзначай добавив, — Когда я была студенткой в его возрасте, то посетила Санкт-Петербург и прониклась мрачностью, загадочностью и таинственностью этого города. Недаром каждый житель здесь долго привыкает к погодным условиям, необычно красивым картинам улиц. Но, я не придумывала никакие теории, а всего лишь обучалась в нашем старом-добром педучилище. Словно вспомнив о чём-то своем, она на секунду задумалась, а затем продолжила свой монолог далее. Нам настолько был интересен этот рассказ, что в классе стояла почти мертвая тишина — Придумал он свою теорию из-за ужасной бедности, в которой вынужден был существовать, решив встать над жизнью, над её законами. А это под силу немногим…—, учительница снова нахмурила брови и продолжила, — Стать выше и вне мира — это и значит стать человеком, обрести действительную свободу — так думает Раскольников, когда готовится к убийству. А теория его вкратце гласит: люди делятся на два типа — "тварей, дрожащих" и "право имеющих". "Твари, дрожащие" — это люди, которые созданы для того, чтобы подчинятся. "Право имеющие" — те, кто развивает этот мир и имеют право на всё. Первые — это большинство, вторых же всего лишь единицы. Да и какой ценной многие готовы менять этот мир? Термин «свобода» - наипопулярнейшая ложь современности. Она медленно встала со своего стула, опираясь руками о парту, и прошла к середине класса, ударяя каблуками о пол, которые при они издавали при встрече с твердой поверхностью— «цок-цок». — Стоить отметить, что после убийства Раскольников полностью оправдывает свою фамилию, как бы раскалываясь перед самим собой и как бы убивая себя самого. Да, он не смог оправдать свою же теорию, о которой мы поговорим сегодня на уроке, потому что душевно оказался слаб и не вынес такой нагрузки. Но опять же предусмотревший все детали Достоевский, преподносит ему Сонечку Мармеладову, которая, в буквальном смысле этого слова, является его спасительницей. Именно она повлияла на нашего Родиона правильным образом, ведь, можно сказать, еще бы немного и.., — она не успела договорить и задумчиво хмыкнула, как бы нагнетая интригу в классе. Учительница долго мерила нас вдумчивым взглядом и не произносила ни слова. Первым не выдержал Пашка и возмущенно вскрикнул: — Да чтобы с ним стало? Не пропал бы и сам! Неужели в таком-то веке люди были настолько слабы? Учительница тяжело вздохнула, окончательно ломая интригу ответила: — Павел, он бы не смог вынести такого груза, ведь идя на это преступление, он отрезал себя от родных и общества. И если бы не Сонечка Мармеладова, то он бы совершил самоубийство. Класс недовольно замычал, и лишь один «Дикой» медленно поднял руку вверх и терпеливо ждал, пока его заметит учитель. — Да, Серёжа, спрашивай, — мягко ответила она. Он, не вставая с места, дерзко заговорил. — Елизавета Михайловна, раз так, то я тоже хочу быть Раскольниковым, — он сказал это со всей серьёзностью в голосе, заметно потупив задумчивый взгляд. Меня насторожили тогда не идеи, которые он нес, а его решительность и настойчивость. — Сережа, ты с ума сошел? — учительница фактически рассмеялась такой глупой мысли своего ученика, но продолжила выслушивать его позицию. А класс, услышавший странные мысли своего и без этого одуревшего одноклассника, который имел нехорошую репутацию, рассмеялся в голос и зашептал сквозь крики. Но Дикой даже духом не повел: он был серьёзен как никогда. Он всегда был неоднозначным. Мутным. Престранным. Дикой был закрытым и необщительным, хотя и учился лучше всех в классе, шел на золотую медаль, но являлся нашему мелкому миру пестро-белой вороной. Меня он тоже пугал. От одного его холодного и отчужденного взгляда хотелось больше никогда с ним не говорить. — Нет, я просто придумал свою теорию, и проверю её когда-нибудь, — закончил он и строго окинул мертвенным взглядом учителя. — Ну, и что же это за теория, Сережа? — она была удивлена таким заявлениям и слегка вздёрнув нос, посмотрела на него исподлобья. Ей в подобное явно не верилось, и Елизавета Михайловна считала это детской безобидной шалостью. Дикой поспешно выдохнул весь тяжёлый кислород, скопившийся в лёгких, и с омерзительным хрипом в голосе, продолжил: — Никто ни на какие типы не делится, все люди — грешники по истине своей. Просто есть те, которые не могут жить с этой мыслью и раскрывают себя, а есть другие, которые тщательно это скрывают от всех. Учительница насторожилась и серьезно спросила у него: — Допустим так оно и есть, хотя для всех нас это полный абсурд. Как же ты её проверять собрался, Сергей? Первый раз на его лице я увидел такую странную ухмылку, не предвещающую ничего хорошего. Словно в его глазах поселился кто-то другой, а не тот Сережа, которого я знаю: в кофейного цвета глазах прослеживалась та самая муть, как у сосуда с кровавыми каплями на дне. Больше никто не смеялся. В классе наступила мертвая тишина, а учительница, вздрогнув, начала разговор по теме нашего урока, так и оставив вопрос без ответа, который уже застыл в умах многих». — Антон Павлович, прошу прощенья, что отвлекаю, звонили по новому делу! — вырвал меня из раздумий голос моей знакомой Катерины Андреевны, которая только что зашла в мой кабинет. — Что такое? — отстраненно спросил я и посмотрел в серьёзные карамельные глаза. — Там вас вызывают в зал присяжных для заседания суда. Привезли заключённого, который на днях совершил зверское убийство: зарезал топором на даче своих родных, а конкретнее — отца и мать, — сухо рассказала она, слегка цокнув, и продолжила дальше — На допросе заявил, что не было особых причин для убийства, но обозначил, что все мы грешники и он не сделал ничего плохого… Моё сердце почти остановилось, и я ошарашено взглянул на Катерину, почти не поверив всему сказанному раннее. Неужели…?