Горькая Зима

Грому казалось, что он погрузился в ностальгию столь сильно, что все ритуалы стали для него напоминанием об отце. Шаверма по праздникам и без, общение с Игнатом, ленивое передвигание шахматных фигур по доске, визиты к Прокопенко. Абсолютно всё стало калькой, пустой и будто бы ненужной. Он день за днём прокручивал воспоминания о гибели папы, думая, что могло бы произойти, не поедь он в тот зимний день на очередное дело и не поймай он тогда обойму пуль в живот. Не вытащи Игорь одну из его пистолета… Глядишь, отец мог бы сейчас сидеть на кухне и улыбаться выигранной партии. Было сложно. Особенно, по началу. В квартире всё напоминало о нём. Трогать отцовские ключи или сношенную куртку, осознавать, что ты больше никогда не сможешь увидеть его вживую. Не из-за работы или ссоры, а потому, что человек этот лежит под двумя метрами рыхлой земли. Игорь не хотел идти на его похороны, ему было больно видеть неживое тело, одетое в черный смокинг, чувство вины съедало изнутри. Даже спустя много лет после гибели у Игоря осталась незаживающая рана, корочку с которой тот раз за разом сдирал. Бывает, хочешь поделиться чем-то значимым, первый образ и воодушевление возникает в голове прежде осознания. А затем уже оно добивает сильнее, размазывая по полу. «Я выиграл Лёшу в чемпионате по шахматам. Он очень сильный противник, но я справился». «Папа, смотри я получил первое место в региональной олимпиаде по физике! Я же молодец, да?». «Пап, меня взяли служить!». Слёзы не шли. Возможно, сыграло и воспитание. Папа говорил, что мужики не плачут, не распускают нюни. Игорю было сложно появляться на отцовской могиле. Он не мог пересилить себя, а от воспоминаний с той ночи хотелось волком выть. То, как папа мертвой хваткой вцепился в шею своего коллеги, открывшего огонь, чтобы защитить сына, по сей день проигрывалось у Игоря в голове в замедленной скорости. Папа не был отцом с большой буквы. Он не знал, как правильно заботиться, не знал ровным счётом ничего о воспитании, но очень любил сына. Безмерно любил, но работу он любил в разы больше. Когда тот вечерами пропадал в полицейском участке, Игорю приходилось самостоятельно заботиться о себе. Готовить он научился рано, самостоятельно ходил в школу едва ли не с первого класса, иногда его забирала теть Лена или дядь Федя. Подумать только, в детстве он видел их чаще, чем отца! До шахматного кружка и школы боевых искусств также добирался сам. В отца выстрелили потому, что он слишком доверился напарнику и человеку с гнильцой внутри. Игорь не должен повторить его ошибок. — Игорёк, знаешь, — начал как-то, усадив уже майора у себя на кухне, дядь Федя, — я ведь тоже всё ещё чувствую вину. Я мог тогда пойти с ним и не пускать этого Смирного с ним, но я испугался. Испугался, что Ленка, если со мной, не дай бог, что-то случится, не переживет. Каждый день думаю, что было бы, если бы я тогда пошёл с ними. Страх вообще нам должен быть чужд и противен, но я тогда не смог себя пересилить. — Дядь Федь, он мне до сих пор снится. Я спать не могу нормально, а вы мне тут про вину рассказываете. — А ты думаешь мне он не снится? Я к нему на могилу прихожу, раскаиваюсь, меня отпускает на несколько недель. Самовнушение в чистом виде, Игорёк, но мне помогает. И Лена тоже очень многое сделала, чтобы я за Костей на тот свет не отправился. Ты давно у него на могиле был? — В последний раз, — ладонь тянется к голове за привычным почесыванием затылка, помогающим думать, — когда майора получил. — Больше полугода назад?! — всплеснув руками, выругивается на нерадивого, будто отпрыска, Прокопенко. — Ты в своем уме вообще? — Мне больно туда приходить, а тем более раскаиваться. И вообще я мужчина или кто? Не должен я слёзы лить там, когда прошло уже 15 лет. — Мужчина, женщина, ты человек в первую очередь, Игорь. Ты не из металла сделан и чувства у тебя есть, как бы сильно ты их не пытался внутрь себя запихнуть, — дядь Федя дотягивается до куртки Грома, прижимая палец аккурат к сердцу. — Пока ты здесь мертв, ты не сможешь жить. Надо тебе кого-нибудь найти, чтобы совсем не окочурился. Может, ему действительно поможет девушка? Ему нужен человек, которому можно выговориться и довериться, подставить спину без страха получить туда нож. — Вы правда уверены, что поможет? — Поможет. Мне помогает и тебе поможет. Просто попробуй, хуже не станет. Ты выговоришься, тебя отпустит. Те часы… Может, отец знал, что не вернётся, потому оставил их как напоминание? Грому казалось, будто всё уже было предрешено. Ночью майор безуспешно пытался заснуть. Воспоминания и пугающий трепет подкрадывались к нему на цыпочках, стоило тому лишь закрыть глаза. Видеть папу в кошмарах сейчас было бы невыносимо. От недосыпа он порой приходил к нему галлюцинацией. Игорь приезжает на кладбище днём понедельника. Народу меньше, как и лишних глаз, никто не увидит его слез и страданий на могиле. Настолько беспомощным он себя чувствовал каждый раз, когда приезжал сюда. Сейчас это чувство усилилось вдвойне, потому что добавилась еще и выжигающая внутренности вина. От боли кладбища кричат. Воют. — Пап, — начинает он несмело, выдыхая потеплевший воздух. — Прости. Я не знаю, что мне говорить, — слова застывают в горле комом. — Мне жаль. Знаешь, мне даже нечего рассказывать. У меня даже девушки нет. Я, прямо как ты, ушёл в работу с головой. Видимо, это наше общее предназначение. Я был плохим сыном, а ты был плохим отцом. Яблочко от яблони. Но я люблю тебя, пап. Хочу чтобы ты гордился мной, если наблюдаешь. Иногда у меня ощущение, что ты и в правду рядом. Смотришь, наблюдаешь, не даешь мне пойти по своим стопам. Оберегаешь, что ли. Мне тебя очень не хватает. Он замечает странного парня склонившегося и рыдающего взахлёб на могиле. Слишком громко и надрывно. Тот комкает в руке лист бумаги, утыкаясь лбом в промерзшую землю. У юноши, идентифицируемого им как студента, мокрые огненно-рыжие волосы, прямо как у Лёши, и потемневшая от дождя одежда с сине-фиолетовым отливом. Начинается мелкий снег. Игорь уже думает уходить. Закрывает калитку на огороженной могильной территории, как вдруг его окликают сзади, но совсем не его именем: — Олег? — рыжеволосый парень наконец поднимает голову. Игорь видит раскрасневшееся лицо, ловит взглядом мутную голубизну глаз, занавешенную пеленой слез. — Извините, опознался, — парень смутился, уведя красные глаза в сторону. Защебетал извинения тихо и чуть различимо, добавив более внятное: — Вы очень на него похожи. — Бывай, пацан. — Извините? — окликает он же, уже развернувшегося и спешно удаляющегося Игоря: — Вы не могли бы мне помочь? Тут надо ограду починить и сорняки вытащить. Боюсь, не справлюсь до закрытия один. — Пацан, я не… — Пожалуйста, — надтреснуто просит тот хриплым голосом, утирая слёзы с веснушчатого лица рукавом безразмерной кофты, — я могу заплатить, если хотите. Мне просто некого больше попросить. — Ты наверняка ещё студент. Откуда лишние деньги? — Игорь обводит взглядом деревянный крест и совсем пустую примогильную территорию. Родители, скорее всего, не слишком богатые, чтобы позволить себе богато обставлять и всячески украшать место памяти. — Меня отчислили. Так что, вы поможете? — внутри Игоря вспыхивает сочувствие и сострадание. Совсем короткая и маленькая искра, но проявить человечность стоит. — Да, но денег не надо. И у нас разница лет 5-7 на вид, так что давай на ты, — холодный ветер обдувает мокрое лицо, создавая неприятные покалывания на коже, что, в свою очередь, заставляет Игоря морщиться. Гром помогает юнцу подняться с мокрого дерева, что столь неаккуратно положено на землю. — Игорь, — и следующее за этим мягкое рукопожатие. — Серёжа. Мне 23, — новый знакомый выглядит зашуганным. Жмётся странно как-то, руки теребит, волосы поправляет. Не может на месте устоять. Невротик, что ли? На деревянном кресте Игорь замечает выжженные инициалы. «Волков Олег Давидович 1993 — 2012». Это единственное, что написано на надгробии. Скромно и очень скудно, у отца могила не сильно лучше обставлена, но за ней хотя бы ухаживают. — Всего 4 года разница получается. Показывай, где и что надо починить. — Смотрит… смотри, вот здесь немного погнулась калитка, она нормально не закрывается теперь. С ней ещё можно что-то сделать? — Гром осматривает ржавую, коричневато-зеленую от коррозии металлическую дверцу. Не закрывается она скорее всего от уже едва держащихся, заржавевших петель. — Тут только менять, — Серёжа приуныл, заметно нахмурился и хмыкнул. — Давай хоть с сорняками помогу. Парень даёт Игорю пройти, показывая на уже пожелтевшую, но довольно большую крапиву у ограждения. Высокая, под метр, запорошенная снегом. Майор быстро выдирает ту с корнем, отбрасывая далеко за пределы забора. Руки практически не болят и не щиплют, но Серёжа смотрит так, будто Игорь только что сделал невозможное. — Спасибо в-тебе большое. Не знаю даже, как тебя отблагодарить. Ммм, а не хочешь кофе? — Не, пацан, спасибо. Если больше ничего не надо, я пойду. — Стойте, пожалуйста. Я буду себя очень неловко чувствовать, если не отплачу вам… тебе хоть чем-то. Может, чай или какую-нибудь булочку хотя бы? Пожалуйста, это очень важно для меня, — подозрительно настаивает Серёжа. Игорю бы в пору одёрнуть себя и напомнить о гибели отца, но в ту секунду все инстинкты самосохранения разом отключаются. К нему впервые проявил искреннюю доброту абсолютно незнакомый человек. Да, они познакомились пару минут назад. Да, доброта в ответ, её нельзя назвать абсолютно искренней. Да, это просто кофе. Но приятно. — Ладно, парень, пойдём. Покажешь хоть, где здесь нормальный кофе варят, — Серёжа кивает радостно и задумчиво улыбается. У Серёжи промокшие ботинки, хлюпающие при каждом шаге. С ржавых волос, неровно и будто самостоятельно обрезанных в истерике, капает вода. Как ему только не холодно? Неловко и странно просто идти с молчащим и даже не пытающимися заговорить человеком. Прокопенко всегда пытались завести беседу, переживали. Игорь давно не общался с другими людьми не по нужде или работе. — Там брат твой похоронен? — Серёжа хмурится от сильного ветра, как кажется Игорю. Голову опускает, вновь начиная тревожно тереть друг о друга руки. — Ну, можно и так сказать, — Серёжа ежится зябко, молчит, оставляя фразу висеть в воздухе. — Мы росли вместе. У меня больше никого нет. — Детдомовский? — на Серёжин слабый кивок Игорь понимающе качает головой. Чуть не спросил, ведь, о родителях. — А у тебя что с отцом случилось? — Откуда ты?! — Я всё слышал, — Серёжа замедляет шаг, сводя руки на груди. Майору эта поза слишком уж хорошо известна. Во время задержания домашних насильников их жены обычно вели себя также. Тот же тихий, лишенный всяких интонаций голос, то же закрывающееся положение тела. То ли Игорь слишком жестоко смотрит, то ли жизнь пацана сложнее, чем показалась ему на первый взгляд. — Я не специально подслушивал, просто так получилось. Я… мне… надо было на что-то отвлечься, а ты просто говорил громко. И-извини. — Его напарник убил при исполнении. Он полицейским был. — Как и ты, — смиренным тоном произносит Серёжа. Игорь воспринимает это спокойнее, предпочитая не давить. Они возвращаются к привычному темпу. Серёжины ботинки продолжают хлюпать, с кофты продолжает капать вода. — Как-то ты удивительно много услышал для «случайно подслушал», не думаешь? — Я очень извиняюсь. Могу что-нибудь о себе рассказать, если интересно. Компенсировать, так скажем. — Где учился-то хоть? — В Москве. Меня взяли в МГУ, а потом, когда тот друг умер, я поругался с деканом и отчислился. Я начал много пить. Переехал быстро обратно на государственную квартиру и стал утопать в горе и дешёвом алкоголе уже здесь, — глаза у парня синие, именно синие, а не голубые, как показалось Игорю на кладбище. Теперь его взгляд стал ясней, без мутной пелены слёз. — Кстати, мы пришли. Вывеска заведения неприветливо скалится облезлым фасадом. Гром придерживает стеклянную дверь, пропуская рыжеволосого спутника внутрь.