Горькая Зима

В помещении Серый быстро просох, стал разговорчивее, выпивая кружку за кружкой горячего чая. Игорь расплывался в мыслях, слушая его речь. Серёжа крайне любезно попросил у официантки, Лили по бейджику, принести им чего-нибудь сладкого на её вкус. Серый все не затыкался, говорил о несчастном детстве, распинался о том друге, ушедшем по контракту в армию и так и не вернувшемся. Принесли пончики, сладкие даже на вид, приторно-розового цвета с яркой присыпкой. Серёжа, поблагодарив официантку с улыбкой, повернулся к майору, склонил голову как-то неловко. — Ты только ешь, пожалуйста, — Серёжа закусывает губу. — Боишься, что уйду? — Серый кивает коротко, сдержанно так. — Если не нравится это, хочешь, могу другое заказать? Круассаны, допустим? — Ты деньгами-то не сори, побереги. Никуда уходить я не собираюсь, пока сам не прогонишь. — Вот и хорошо, — Серый выдохнул резко, подливая себе фруктового чая из стеклянного чайника, перед тем, как защебетать в голос: — Так вот, о чём я. Про университет ничего особенного сказать не могу. Я не жалею, что забрал документы. Вообще, сложно судить о моем будущем, если бы закончил его. А ты в полицейскую академию пошёл исключительно, чтобы цель отца исполнить? Игорь повторяет жест Серёжи, подливая сладкого чая и себе. — Отчасти. У нас семья вообще какая-то пропащая, одни менты, — Гром улыбается избито, но собеседник этого жеста не замечает или не хочет замечать. — Что дед, что отец, что я. — А мама? — решает уточнить Серый, тут же прикусывая язык за неудобный вопрос и несдержанность. — Не знаю даже. Отец мне никогда о ней не рассказывал, просто говорил, что нет её. Я вот даже сейчас не знаю, что он имел в виду. То ли умерла, то ли ушла. — Мне жаль, — Серёжа кладет ладонь на тыльную сторону Игоревой кисти, пытаясь поддержать таким образом. Прикосновение мягкое, непугающее, по сути своей невинное, но Игоря от него пробивает на дрожь. Сергей видит это, но ничего не говорит. — Знаешь, у меня родители тоже погибли, страшно очень погибли. В пожаре. У нас замкнуло кабель какой-то. Кажется, загорелась занавеска в гостиной, с нее огонь на диван перекинулся. Мы на кухне были. Мама почувствовала, когда уже слишком поздно стало. Она в гостиную кинулась, а отец меня на балконе закрыл и за ней. — Тебе сколько лет было? — Сергей нервно бегает глазами по столу, пальцы заламывать начинает. — Восемь, кажется. Я день до сих пор помню, но не год, — Сергей мотнул головой, растрепав невысохшую чёлку, криво улыбнулся уголком губ. Эта улыбка показалась Игорю какой-то вымученной и болезненной. — Странно, да? — Не мне судить. У меня у самого кошмары с той ночи, когда отец умер, — первый человек, а Гром уже так спокойно делится секретами. Всё. Баста. Дальше падать некуда. Уже настолько не хватает живого общения, что он готов ухватиться и за бритву, за едва знакомого рыжего парня, как за последнюю опору: — Его застрелили на моих глазах, а я даже ничего не сделал. — А ты мог? Правда? — ладонь Сергея, плотно оплётшая Игорево запястье, вдруг безвольно разжимается, лишь затем, чтобы через несколько секунд спазмически сжаться вновь. — Наверное. Мне кажется, что если бы не я, перестрелки бы не случилось. Если бы я пулю из его пистолета не вытащил, он был бы жив. — Я не знаю, что было там на самом деле, но, мне кажется, ты не виноват. Работа в полиции — сложное и крайне неблагодарное дело, особенно в наше время. Все случилось, как случилось, значит так и должно было произойти. Не вини себя, — Сергей, наконец, отпускает многострадальную руку майора из плена. Встает из-за стола, пытаясь дожевать большой кусок пончика впопыхах. — Пойдём прогуляемся, а? Можем на Фонтанку выйти, она тут рядом. Дождь вроде уже закончился. — Хорошо, давай, — Игорь подхватывает кожанку со спинки стула. Серый оставляет большую сдачу, деньгами сорит, откровенно говоря. По нему и не скажешь, что рос в детском доме. Разве что характерные ужимки выдают. Серёжа уверенно ведёт Игоря через дворы-колодцы, сквозь лабиринты питерских парадных. Места ведь ещё находит живописные, получше некоторых экскурсоводов разбирается. Игорь делает заметку на полях в голове, чтобы не забыть спросить об этом. Когда они доходят до набережной, уже смеркается. В конце февраля темнеет уже не так рано как остальной зимой, но всё ещё сильно задолго до настоящей ночи. Сумерки наступают, окутывая реку и набережную сине-фиолетовым светом и туманом от заледеневшей воды. — Откуда столько дворов знаешь? — Игорь останавливает Сережу у дерева вопросом, сам становясь напротив. — В некоторых пил, через некоторые просто проходил в свободное от работы время, ну, и гулял по центру, конечно, — Серёжа смотрит на небо, заволоченное плотными, густыми тучами. — Я надеюсь, сейчас не ливанет, как было на кладбище, потому что, боюсь, второго похода в то кафе мой кошелек уже не выдержит. — Так ты работаешь? — неподдельное удивление в голосе Игоря заставляет Серого прыснуть в кулак. — А ты думал, как я существую? — фонари на набережной зажигаются синхронно, делая атмосферу менее таинственной и томной, не давая улице окончательно погрузиться в ночной мрак. Некоторые загораются более ярким и белым светом, некоторые же напротив — желтыми и тусклыми красками. — На пособия, нет? — разве можно быть настолько наивным? — Пособий едва хватает на оплату ЖКХ, — нарочито ласково пропел Серёжа. — Я программист, пишу коды для всяких компаний за деньги, разрабатываю своё приложение. Я уверен, что моя фамилия тебе ни о чем не скажет. Я Сергей Разумовский. Будем знакомы, майор Игорь Гром. — Откуда мою фамилию и должность знаешь? — чуть напрягает майор, нахмуривая брови. — Читал о тебе недавно, у «Града» вышла статья о храбром герое Санкт-Петербурга со стопроцентной раскрываемостью. Я сначала присматривался, понять пытался, ты не ты. У меня на лица память ужасно плохая. Но потом я увидел это, — Серёжа аккуратно, тонко обводит указательным пальцем шрам на брови, заставляя те расслабиться, а морщины — сгладиться, — и вспомнил такой же на фотографии. Игорь решает достать кнопочную нокию. Зайти с козырей с новоявленным программистом. Серый показушно хватается за сердце, ойкает притворно, скатывается по перилам, а затем заливисто смеется. Начинаются расспросы и восклицания «Что это прям твой единственный телефон?». — А ты против вообще любых технологий или твоя радикальность распространяется только на более удобные телефончики? — заискивающе спрашивает Серый, подтрунивая. — Про цифровую деменцию слышал? — Куда уж мне, я же на этом зарабатываю, — Сергей улыбнулся ехидно, глаза закрыл нарочито медленно. Левой рукой потянулся к карману пальто, выуживая оттуда удивительно сухую пачку сигарет. Поводил ей перед носом у Игоря, замечая полное отсутствие какой-либо реакции. Видимо, смутился, решив спрятать пачку обратно, но перед этим таки всунул одну никотиновую палочку меж тонких губ. Глаза поднял, удостовериваясь: — Будешь? — Не курю, — Серёжа задумчиво крутит колёсико зажигалки пару секунд, высекая искры, затем все-таки прикуривает. — Я тоже. Я позавчера это купил, попробовать решил, — врёт или нет? Глаза честные-честные, но затягивается с видом профессионала, так, будто делал это не одну сотню раз. Дым выпускает театрально вверх. Одним словом, красуется: — Дрянь редкостная. — Конечно, верю. Только не начинай врать, что оно тебе совсем не нравится, — начинается крайне неприятная морось, но Серёжа продолжает стоически курить, будто на него не попадают её мелкие капли. Хмурится лишь самую малость, когда они падают ему на лицо и шею. Наконец, Серый небрежно кидает окурок в мусорку, пряча оледеневшие руки в карманы. Аристократично вздергивает подбородок, делая прискорбную мину. — Не страдай. — Как знал, что начнется. Терпеть не могу такой дождь, но расходиться не хочу, — Разумовский вновь закусывает губу, пожевывая ту слегка. — Можем ко мне пойти, если тебя не напугает холостяцкая берлога, — Гром одергивает себя. Последний сигнал здравого смысла бьет во все колокола. Звать едва знакомого человека к себе домой? Неслыханно! Игорь, одумайся! — Не беспокойся, у меня у самого квартира также выглядит. — Здесь недалеко, — заверяет майор, в голове просчитывая расстояние. Он подхватывает Серёжу под руку, и сердце пропускает удар. До дома они добираются тихо, морось усиливается уже на повороте на родную Галерную. Серый бурчит, что они идут слишком медленно, и он весь снова вымок, ему холодно, спрашивает, когда дойдут. Наконец, Игорь открывает арку своим ключом, запуская Серёжу во двор колодец. — Здесь довольно… мило, — произносит Разумовский после того, как до ушей доносится хлопок двери. — Окно потрясающее просто. Такая живая атмосфера, — Серый идет вглубь квартиры, хотя наверняка ещё с порога заметил зияющую пустоту на месте дверцы в туалет. — Знаешь, когда ты говорил про холостяцкую берлогу, я примерно это и представлял. «Град», кстати, шутили о твоей нелюбви к дверям, — Сергей прячет усмешку в кулаке. — Что там ещё обо мне писали? — Там интервью было ещё, я не читал. — А я не давал интервью. — Правда?! — Я похож на человека, заинтересованного в общении с прессой? — Сергей тушуется, отводит взгляд в пол. Краснеет. — Я не подумал, — Разумовский поднимает взгляд на секунду, но затем вновь нерешительно опускает. — А сама статья тоже сфабрикована? — Не знаю. Честно, мне не интересно, — Серый хмыкает, но молчит, проходит дальше а гостиную, затем на кухню. Осматривает ванну посреди последней, трогает старый чугун, кран с удивительно сосредоточенным лицом. — Ванна на кухне — это что-то новенькое, — Серёжа подходит к холодильнику, нагло заглядывает внутрь, продолжая комментировать: — В холодильнике — мышь повесилась. В целом, все как и у меня. Все слишком ломано, быстро и чересчур странно. Так не должно быть. Знакомство на кладбище, поход в кафе с быстрой беседой, слишком просто открывшийся Сергей и последовавший его примеру Гром. Прогулка по набережной, начавшийся мерзкий дождь. И вот. Новый знакомый уже своевольно заглядывает в его продукты, расхаживает по родному дому, улыбается с хитринкой, щурится. — Чего ты боишься больше всего? — Игорь сам не понял, как пришел к этому вопросу. Хотелось чем-то отвлечь Серого, дабы тот не начал ерошить и его личные вещи. Разумовский вздрогнул, замерев между плитой и холодильником. — Потерять близкого, — Серёжа прижал ладони к груди, хмурясь. — А ты? — Тоже. — Так странно. Мне в детдоме тот же вопрос задавала психолог, с точно такой же интонацией. Я ей ответил то же самое, а это было ещё до смерти Олега. Перманентный страх с гибели родителей. Я не привязываюсь из-за этого к людям. У тебя ведь оно тоже так? — скажи, пожалуйста, скажи, что я в этом не одинок. — Да, и у меня тоже. Мне кажется, так у всех, кто потерял родителей в детстве. Травма или защитный механизм типа. Так ведь проще. Ты перестаешь привязываться и перестаешь терять близких, потому что терять больше некого. — Я думаю, ты прав. Мне пиздецки не хватало общения всё это время и я только сейчас понял. Ты вытащил меня из вакуума. Даже не знаю, благодарить тебя за это или наоборот, — Серёжа задумался, судя по лицу, о чем-то грустном, прикусил губу. Та начала кровоточить, но кровь Разумовский слизывать не спешил. Губы сделались из практически бесцветных ярко-алыми. — Благодарить? Серёж, у меня у самого болит там. Мы поэтому друг к другу присосались. Я тебя понимаю, ты понимаешь меня, — Игорь ловит его взгляд, хмурится слегка. — Думаешь, мы успели присосаться? — вопрос задан с удивительным трепетом, который, как показалось Игорю, Сергею был абсолютно несвойственным. — Ты меня отпускать весь вечер не хотел. Так мало времени прошло, а ты уже в моей квартире. — Тебе неприятно от этого? — Нет. — Хорошо, — Сергей подходит ближе, кладёт руку на Игореву щеку интимно, нежно. — А от этого? — Гром молчит на протяжении нескольких секунд, этого оказывается достаточным, чтобы Разумовский склонил голову, насупившись, но ладонь так и не убрал. Игорь одними губами выговаривает «Нет». Этой отрывистой фразы хватает Серёже. Тот прижимается ещё ближе, прихватывает кожаную куртку, выдыхает воздух в губы и крепко целует. Сердце гулко стучит где-то в ушах, в барабанных перепонках. Сергей мужчина. Почему в Громе даже в момент секундного прозрения не возникает и мысли о том, чтобы оттолкнуть? Игорь чувствует во рту привкус железа, табака и чего-то неуловимо сладкого. От этого сочетания становится дурно. Майор отвечает неумело, но без энтузиазма, потому что страшно. Позволяет языку проникнуть глубже, обхватывает Разумовского за талию. «Что мы творим? Зачем так быстро? Почему ощущение такое, будто мы оба крепко выпили? Как я позволил ему, едва знакомому мужчине, стать настолько ближе? Мужчине. Я ведь не из этих? Что скажут на работе, если узнают?». «Что сказал бы отец?». Эта несуразная, неловкая близость быстро заканчивается. Сергей отстраняется, на свету синим мерцают глаза. Тот резко и ломано наклоняет голову, растрепывая так и не успевшие высохнуть прядки рыжих волос. — Пиздец, — выговаривает Гром. — Я не из этих. Не мое это, понимаешь? Не хочу выгонять, просто, ну, ты понял. — Поэтому ты ответил? — шипит ехидно Серёжа. Вот не разберёшь, ни то по-настоящему сердится, ни то паясничает и лишь изображает это. — Раз не из этих, тогда почему прижал? Почему за талию обхватил? Почему не оттолкнул? — Я не знаю, — глухо произносит Игорь. — Как узнаешь, дай знать, — но Разумовский не уходит. Придвигает стул к круглому окно, смотрит на дождь и слушает начавшуюся грозу. Раскаты грома не слишком сильные, молнии бьют далеко. — Я не уйду, пока дождь не закончится. Если тебе только не противно будет вызвать мне такси за свой счёт.