Порядочные военные

      Господи, что мы творим.       Из-за стены доносится невнятный шум, можно различить голоса и даже конкретные слова. Но я не прислушиваюсь. Я затыкаю свой рот ладонью, чтобы не застонать в голос. Выходит только сдавленное мычание.       Стесняться нечего. Бертольд слышал эти стоны много раз, видел меня в разных позах и местах. Просто за стеной люди, которые вряд ли нас поймут. Негоже порядочным военным заниматься такими непотребствами средь бела дня.       Только вот мы нихрена не порядочные. Оба имели связи с женщинами — не понравилось. Выяснилось, что ни тому, ни другому не интересны особо ни женские формы, ни в целом секс с женщиной. Неужели лучше запираться в спальне, наспех раздеваться, хаотично касаясь друг друга, целовать обветренные мужские губы, быстро, будто боясь не успеть? Выяснилось, что лучше. Выяснилось, что порядочные люди из нас никакие. Разве что больные извращенцы или прелюбодеи. Мне в целом все равно, кем меня обзовут окружающие. Думать о них сейчас не хочется. В целом не хочется думать ни о чем, кроме того, как же охуенно Бертольд сосет. Прямо сейчас важно лишь то, что Он рядом, что на мне из одежды только спущенные до колен брюки, Берт обхватывает губами головку моего члена, и мне охота взвыть от того, насколько это приятно.       Крышу сносит от одного вида его головы, двигающейся вперед-назад между ног. Он придерживает мои колени, разводя их в стороны. Хотя рефлекторно хочется свести их вместе. Я чувствую себя червяком, извивающимся в его руках. Надо же, как легко, оказывается, довести меня до состояния нестояния. Достаточно просто быть Бертольдом Гувером, снять с меня штаны и, усевшись на колени, взять в рот.       Я запускаю руку в его волосы. Они жесткие на ощупь, словно солома, и не то что бы особо чистые. Кожа на щеках натягивается, когда он берет глубже. Я выгибаюсь в спине, матерясь про себя. «Продолжай. Продолжай. Не останавливайся, Бога ради». Рефлекторно толкаюсь вперед бедрами и прикрываю глаза. Сейчас. Сейчас... Выдыхаю: — Твою ж, — и замираю, приоткрыв рот в беззвучном стоне. Тело свободит истома.       Берт отстраняется. Его губы, растянутые в довольной ухмылке, испачканы в сперме. В уголках глаз скопились слезинки. Протягиваю руку, чтобы утереть их. — Солено, — как ни в чем не дывало заключает Бертольд, — раньше слаще была.       Я ничего не отвечаю. Притягиваю его к себе и целую в губы. И прямо сейчас мне так все равно на то, что за стеной люди, что через полчаса собрание. Главное, что Он рядом, что я целую соленые обветренные губы.