une balle dans le cœur

      После свадьбы Такемичи остаётся странное — горькое, если быть честным, — послевкусие. Словно что-то назойливое, тоскливо сжимающее сердце печëт-разъедает изнутри кислотой неистраченной нежности. Ран надолго задумывается о том, найдёт ли он свою истинную, или же нет. Ему уже тридцать — пора бы и о себе подумать. Лёгкие вечера с разными девушками и галантные ухаживания не приносят удовольствия, не говоря уже и о том, чтобы провести с ними ночь. С возрастом Рану становятся неинтересны девушки лёгкого поведения. Хочется серьёзных и крепких отношений, а не этот блеф и пустозвон — практически каждая девушка отчего-то норовит залезть ему в постель, делая непрозрачные намёки, а его от такого мутит и тошнит. Ему не восемнадцать и даже не двадцать, подобный образ жизни вызывает в груди странное отторжение, слово когда-то он... жил так. И не хочет жить так снова.       — Что случилось? — голос, неожиданно раздавшийся над ухом, заставил вздрогнуть и чертыхнуться. Старший Хайтани ненавидел эту дурацкую привычку брата подкрадываться сзади и резко говорить что-нибудь, а особенно — сейчас, когда хорошим настроением тут и не пахнет. Резко, чтобы Риндо не успел среагировать, Ран взмахивает рукой назад, кулак ударяется о крепкое тело — раздаётся наигранно-болезненный стон младшего.       — Я просил тебя так не делать, — раздраженно проговаривает мужчина, смотря, как младший брат корчится в наигранных муках в кресле, стоящем напротив. Он, кривляясь, брыкался, снова стонал и тëр грудь в районе сердца. Такой ребёнок...       Глаза Рана удивлённо распахнулись. Он, словно под гипнозом, следил за тонкой кистью и пальцами младшего Хайтани. Риндо вновь и вновь тëр грудь в районе сердца; и этот жест показался ему каким-то странным — и до одури знакомым.       Страшно знакомым .       Рука быстрее хозяина среагировала на тоскливое ощущение в груди. Пальцы сжали белую футболку в районе сердца, и только спустя пару секунд Ран перевёл свои обезумевшие глаза вниз. Там, прямо под пальцами, ткань была грязно-бурой, словно вся в крови. Лицо мгновенно побледнело, а глаза остекленели. Что-то знакомое, и оттого — страшное, жуткое, тошнотворно-ужасное всколыхнулось и бурей разразилось внутри. Очнувшись от созерцания этой картины лишь после десятка секунд, Хайтани рывком разжал ладонь, глядя на неё — крови на ней не было. Переводит взгляд на футболку — ткань ослепительно белая, только татуировка просвечивает через тонкую хлопковую ткань.       Ран с трудом сглатывает. Какая-то чертовщина. Становится жарко, а лицо ещё больше бледнеет. Он не слышит, как Риндо на повышенном тоне взывает к нему. На подкорках сознания что-то щекочет настойчиво, но он не понимает — «что-то» ускользает от него слишком стремительно. Наверное, дежавю. Как будто это уже было. Как будто он и до этого сталкивался с такой же ситуацией... как будто это уже было. Но, что самое главное, это закончилось...       Плохо.       Рану не нужно знать. Он просто чувствует это.       И не хочет, чтобы в этот раз закончилось также. Сердце болит, кровь бурлит по венам, практически вскипая, а до ушей наконец доносится голос брата, как и до тела его цепкая хватка. Старший Хайтани несколько секунд смотрит на тонкие пальцы брата, что змеёй впиваются в его руку чуть выше локтя. И слышит:       — Блять, Ран, это уже не смешно.       — Всё в порядке, — еле ворочая языком произносит старший Хайтани, и, стряхивая руку младшего, идёт к домашнему бару. Ему срочно нужно успокоить возбуждённые нервы. Кажется, что внутри всё искрится током, разнося по телу электрические импульсы. Его снова перехватывает Риндо.       — Может, сегодня в клуб? Нам уже давно пора передохнуть.       Чуть подумав, Ран кивает. Он не прочь поискать успокоение в бутылке и — только сегодня — в женском теле. Напряжение нужно срочно снять, чтобы подобная чертовщина не произошла вновь.

***

      Клуб встречает как всегда — с громкой музыкой, горячими телами, мутным и терпким запахом алкоголя и табака. Ран чувствует себя, как рыба в воде — он плавно лавирует между людьми, направляясь к лестнице, ведущей на второй этаж. Братья никогда не сидят внизу, за барной стойкой. Клуб-то принадлежит им. Вообще, Ран мечтал не о таком. Он хотел какое-то предприятие или землю, на которой можно построить хоть какой-то бизнес. Но, оказывается, владеть ночным клубом в Роппонги — и не только одним, — гораздо прибыльнее, ведь от иностранцев и весёлых японцев нет отбоя. Ну, хотя бы младший удовлетворён — он всегда мечтал о собственном клубе с аппаратурой для ди-джея. Риндо не часто занимал эту должность, но мог хотя бы посмотреть на то, как круто отжигает народ в его клубе и даже повеселиться самому; или же бурчать под нос о «хуевом вкусе этого уëбка» — тут уже по настроению.       Внезапно сердце останавливается на секунду. И остервенело бьётся, когда взгляд почему-то цепляется за маленькую фигурку снизу. Ран, не отрываясь, смотрит — выжидает. Он хочет, чтобы девушка посмотрела на него, подняла свои глаза, тем самым объяснив, почему такая ужасная тоска сковало его тело тисками, а горло сдавило ядовитой удавкой, прожигающей плоть. И в следующую же секунду его желание исполняется. Ведомая каким-то странный порывом, девушка вскидывает кудрявую голову вверх и видит — сердце, до этого как будто остановившееся, начало буквально биться о рёбра, грозясь переломать их. Рот наполнился слюной, а глаза защипало — как будто она видит в этих сиреневых глазах что-то давно потерянное и всю жизнь ускользающее от неё. И время как будто застывает: Ран смотрит в глаза незнакомке и небывалая нежность распускается в душе пышными цветами — их лепестки прикрывают поток кислорода, мешают думать здраво. Единственное, что сейчас хочет мужчина — это стиснуть её в своих объятиях, зарывшись пальцами в пышную копну каштановых кудряшек и найти её губы своими, жадно целуя. Потому что она до боли родная — и нужная, как воздух.       Первым очнулся Ран.       Он рывком вскакивает с места и буквально бежит, толкая людей, из VIP комнаты, к лестнице, чтобы загрести её в свои объятия. Хайтани уже цепляет взглядом её фигурку — она также пробирается к нему, только с меньшей скоростью и грубостью. Не спуская с неё обезумевших глаз, он спускается, словно видит ту, которая давно и безвозвратно исчезла из его жизни, оставив его одного наедине со своими мыслями, отравляющие его. Глоток воды в сухой пустыне — найти взгляд огромных зелёных глаз, и, словив на её лице блики жажды и яростное согласие, сжать тонкую талию руками и прижать к своей груди, как после долгой томительной разлуки. Сердце, казалось, сейчас выпрыгнет из груди, также, как и девушки, имени которой он даже не знает. Тонкие пальцы доверчиво сжимают спину, а нежная щека протирается о мощную грудь. Девушка вдыхает этот терпкий запах мужского тела и пьянеет — и он почему-то до пронзительной боли в груди знакомый и родной. Первый тактильный контакт соулмейтов даёт о себе знать — тело звенит от удовольствия, и оба не знают, когда им разорвать объятия, чтобы хотя бы имена друг друга спросить.       Первой отрывается девушка.       — Мне кажется, или мы встречались раньше? — неуверенно говорит она. Точнее, пищит — как котёнок, высоко и пискляво. На дне изумрудных глаз он видит что-то, похожее на узнавание. На языке настойчиво вертится её имя, но он никак не может его выпустить, хоть и сердце стучит, разгоняя по венам огонь, а мысли превращаются в оголённый клубок воспалённости, пульсирующий её именем.       Но Ран, хоть убей, вспомнить этого не может.       — Не думаю, — иначе бы не расстались никогда — додумывает Ран про себя, но всё ещё сжимает её талию и отпускать не собирается. Никогда. — Как.. тебя зовут?       — Сакурадзима Мэми.       Мэми.       «Мэми, — стучит сердце. — Мэми Сакурадзима».       Я знал тебя, — думает Ран, ошарашенно глядя в её глаза и читая в них себя и такое же узнавание. Пальцы бездумно цепляют кудряшку и наматывают кольцами. Они такие знакомые — шелковистые, пахнущие кокосом и персиком. Пахнущие...       Любовью.       В голову приходят до ужаса глупые мысли. Но если бы Ран мог, он бы добавил на фантик жвачек «Love is» её имя. Любовь — это Мэми. И так неожиданно плевать, что он знает её лишь минуту, что видит лишь впервые. Но не покидает ощущение того, что не впервые, вовсе нет.       Возможно ли, что явление соулмейтов представляет из себя любовь прошлой жизни? — опупело размышляет он, перемещая ладони на голые плечи. — Мы любили друг друга, но... кто-то нас разлучил. А Бог дал ещё один шанс. Или не Бог?.. Да, глупо. Но такое ощущение, что я уже любил Мэми заочно. Я знаю, что любил её. Что до сих пор её люблю.       — Я Ран Хайтани, — говорит он чуть погодя. Девушка заторможенно кивает. — Ты тоже чувствуешь это, Сакура?       — Ощущение, будто...       Она смущается, куксится и краснеет. Понятно, о чем думает. Но Хайтани уверенно заканчивает:       — Мы любили друг друга?       Она кивает, прикусывает губы и поднимает огромные глаза. Её пальцы беспорядочно мнут его рубашку — верно, от нервов. Ему не нравится видеть в ней такое напряжение. Хочется, чтобы она чувствовала себя хорошо рядом с ним.       — Умеешь танцевать?       — Не очень, если честно, — улыбка ей к лицу. Ран готов поклясться, что всякий влюбился бы в неё, увидев такое выражение милого, по-детски прелестного лица. Свою симпатию он и не пытается скрыть.       — Тогда пойдём. Я тебя научу, Сакура...       —Мэми. Я хочу, чтобы ты звал меня по имени...       — Ран. Просто Ран.

***

      — Ты свободна завтра в девять? — плеча касаются тёплые шершавые губы — Мэми жмурится сладко и зевает, поводя бёдрами.       — Конечно, Ран, — она перекатывается на бок и смотрит на него заспанными глазами. И замечает, какой же он красивый после изматывающего занятия любовью и лёгкого сна. Её рука удивительно правильно смотрится на его груди. Под пальцами целый горящий остров, горы мышц и красивых извивающихся линий татуировки. Даже в Раю, кажется, будет не так хорошо, как сейчас в их спальне. Субботнее утро после тяжёлой недели работы и стресса. — Для тебя я свободна всегда. Чем хочешь заняться завтра?       — Хотел свозить тебя в одно значимое для меня место, — его губы трогает дрожью тёплая, но грустная улыбка. Фиалковые глаза затуманились воспоминаниями, черты лица стали ещё мягче, но морщинка меж бровей выдавала, что он не так спокоен, как хочет казаться.       — Что за место?       — Недалеко от Обайды. Но хотелось бы, что он там сохранился.       — Что — «сохранился»? Ты о чём? — заинтригованная девушка тот час же села на него верхом и требовательно сжала горло двумя маленькими ладошками. Ран хмыкнул, перехватил чужое запястье и поднёс к губам, целуя. Жест, который выдаёт желание угодить ей.       — Узнаешь завтра. Да, и не смотри на меня такими глазами. Грязно играешь, Мэми, — он закрывает глаза, чтобы не видеть её возмущённого, но в тоже время умоляющего взгляда, против которого не выстоит никто, а Ран — особенно.       — Ну Ран, — она хнычет, потрясывая его за плечи. — Я же не успокоюсь, если сейчас же не узнаю, что за место.       — Не узнаешь вообще, если будешь приставать. Пусть это останется сюрпризом для тебя.       — Ненавижу сюрпризы, — предпринятая попытка не увенчалась успехом, потому что Хайтани тут же парировал:       — Придётся полюбить. Это часть меня. А я не приму, что ты не хочешь меня любить.       — Грязно играешь, Хайтани, — назло ему произносит Мэми. Ведь знает, что Рану не нравится, когда она зовёт по фамилии. — Знаешь, я читала, что людям необязательно любить недостатки своих возлюбленных, потому что...       И она вспыхивает до кончиков ушей, начинает дрожать и пытается сползти пеной с его торса. Но Ран, не менее смущённый и возбуждённый, перехватывает её за тонкую талию, прижимает к себе так, что и лезвие ножа не пропустишь. Смотрит в горящие зелёные глаза и тихо шепчет:       — Я — твой возлюбленный? Ты любишь меня, Мэми?       Она не решается ничего сказать, только кивает робко и вжимает голову в плечи, слишком поражённая восхищением и обожанием в его фиалковый глазах. Ей этот цвет не идёт, но сам Хайтани подходит идеально. Даже спустя полгода после знакомства она не сомневалась, что он — неисчерпаемый, он — загадка, он — сущее нарушение всех природных явлений, потому что быть таким обычный человек просто не может. Быть таким невероятным, любящим и чутким даже к малейшему изменению её настроения. Быть таким... непохожим ни на кого. Поэтому он и подходит ей — таких как он больше нет нигде. Ран говорил ей тоже самое: таких как ты, Мэми, просто нет. Ты единственная.       Поэтому она его и любит, только сказать вслух боится и трясётся, как листик на ветру.       — Я хочу слышать это, Мэми. Скажи мне это. Скажи, что любишь меня.       — Я, — она набирает воздух в лёгкие и тоненько выпаливает ему куда-то в подбородок: — Люблю тебя, Ран. Я тебя люблю.       — И я тебя, — он целует её в губы, прямо-таки впивается поцелуем и, тихонько отстранив её от себя, заканчивает: — тоже. Люблю.       Пресс, давящий на них, неожиданно отпускает. Ей хочется плакать от того, что она смогла сказать ему это, произнести вслух эти слова, смогла услышать от него тоже самое.       Ран узнал о её любви — и её не покидает мысль, что сейчас она бы и умерла спокойно. Потому что он знает. И что может быть важнее этого?..

***

      — Тут очень красиво, Ран. Это и есть «то место»?       Голые глыбы гладких серых валунов, разбросанные по светло-коричневой с бурым земле, уже оплетались стеблями и вьюнами диких роз, а полчища нежно-розовых фиалок шли в наступление со всё сторон. Осыпанные кремовым и белым цветом кизиловые деревья на возвышенностях перед заливом блистали на солнце, подобно вершинам снежных гор. Бело-розовое буйство весны увенчало цветами ветви сакуры, а под деревьями, там, куда не проникали солнечные лучи, исперщенный бликами молодой жимолости отливал оранжевым, алым и розовым. Лёгкий ветерок приносил тонкий запах цветущих кустарников, и воздух был так насыщен благоуханием залива и цветом весны, что его приятный привкус можно было ощутить на языке.       — Да, это оно, — Ран обнял её сзади и устремил затуманенный взгляд вперёд. Немеркнущая магия этого прикосновения, тонкий аромат кокоса и лёгкий шелест её кудрей на ветру, как всегда, отзывались в груди Рана трепетом и щемящей нежностью. Но сейчас левый бок оттягивало, словно там был неподъемный груз. Хайтани, прикусив губу, решался.       — А почему это место для тебя особенное? Есть какое-то воспоминание или история?       — Да, есть. Я бывал здесь всего трижды за всю жизнь. Садись сюда, — мужчина сел на песок и устроил Мэми между раздвинутыми ногами, его подбородок нашёл приют на её макушке, тело млело от тёплого молочного запаха и мягкой щекотки волос. — Давай немного посидим, и я расскажу тебе.       Ран не лгал — это место было по-настоящему ценно для него и именно поэтому он сюда не приходил, боясь осквернить. Призраки прошлого парят перед глазами и он отчётливо видит перед собой Каботу, Риндо и Арделия. Такое ощущение, что они здесь, рядом — греют и обнимают их, окружают заботой и создают кокон, сотканный из тонкого шёлка любви и нежности.       Солнце уже пряталось за кромкой воды и багряный край небес горел, как в последний раз, становясь постепенно тускло-розовым. Лазурь над головой постепенно окрашивалась в нежные, зеленовато-голубые тона, и таинственная сумеречная тишь природы неслышно обступала их со всех сторон. Только огни ночного Токио давали понять, что время не остановилось вокруг них, что в мире всё ещё оставались люди, помимо их двоих.       Прозрачный полумрак окутывал землю. Тёплая Мэми дарила долгожданный покой и умиротворение.       Вот бы так всегда, — с непонятной тоской думает Ран, зарываясь носом в мягкие кудри. — Вот бы всю оставшуюся жизнь сидеть вот так с тобой, Мэми. Вслух он этого не говорит — и начинает рассказывать историю первое «знакомства» с этим местом.       — В одиннадцать лет я — и Риндо, ему было десять, — остались без родителей, — Мэми тихо откинула голову на его плечо и прикрыла глаза, слушая. Хайтани сдержал порыв её поцеловать и продолжил, ведомый закончить со словами и начать действовать. — Точнее, без отца. Он напрочь спился после смерти мамы. Она умерла от рака, когда мне было шесть. Я практически не помню её. Но мама была хорошим человеком, пусть и не совсем хорошей матерью. Болезнь иссушила её мозг, она не была способна признать меня или Риндо, сколько бы мы её не звали. Зато у меня и Риндо её глаза.       Пальцы девушки нашли его ладонь, переплелись с его. Чувство безопасности и понимания укрыло пуховым одеялом. Она прижала «замок» к своему животу, где крохотным комочком теплилась жизнь их первенца — но они ещё не знали об этом. Ран продолжил, чмокнув её в подбородок.       — Тогда на опеку нас взял хороший друг отца — Кабота Ринзу. Я точно не помню, но вроде бы папа говорил, что назвал Риндо в честь него, взяв иероглиф из его имени. Кабота был хорошим человеком и достойной заменой отца. Он не побоялся взять на себя ответственность воспитания. Кабота был мудрым человеком, таких на свете мало, но он тоже не без греха. Он работал на рынке «Шести Звёзд» в Роппонги.       — Рынок? — Мэми напряглась и у неё была причина. — Тот самый? Где...       — Торгуют наркотиками, людьми из-за границы и с Филлипин, оружием и занимаются подпольными боями. Да, это оно, — при одном воспоминании об этом времени Рана передёргивает, и мышцы, как и сознание, сводит судорогой. Но он продолжает — не каждый день есть возможность раскрыть душу любимому человеку и вряд ли можно сделать такое ещё раз. — И не только этим. Там столько было дряни, что мне говорить об этом не хочется. Я рад, что тебе никогда не придётся это видеть. Рынок был самым ужасающим местом в Японии. Но всё же, Кабота работал там на побегушках у главы. Место приближённое к «солнцу», потому что работал он качественно и хорошо, да и платили щедро. Я не буду говорить, чем именно он занимался, но и сам Кабота мне об этом мало рассказывал. Это были грязные дела, но мир, в котором мы жили, не давал нам расслабиться. Это был единственный доход и единственный способ выжить. Я понимаю, что торговаться с сукиными сынами за англичанку было очень грязно, но я это делал, — он заглянул Мэми в лицо, ожидая увидеть презрение или отвращение, но её лицо было бесстрастно: она просто слушала, смотря на закат. — Это была работа «низшего звена», которую мне дали. Кабота рассердился, когда узнал, что я тоже решил зарабатывать на Рынке. Но я не хотел жить на милости у него. Ведь ещë была Арделия. Она была иностранкой, вроде бы из Швеции или Швейцарии, не помню. Она приехала в Токио одна, не по работе, а отдыхать. Хорошая добыча для псов из «Рынка». В двухтысячных годах система правоохранительных органов ещё не совсем сформировалась, многие бежали от правосудия и совершали самосуд. Таких — одиноких иностранцев из далёких стран без семьи и покровителя — в Токио, а особенно в Роппонги приезжало очень много. И работой многих было отлавливать таких людей на торговлю — сексуальное рабство, если быть точнее.       Ран немного помолчал, чтобы перевести дух. Сумрак постепенно сгущался.       — Я занимался перекупом. Брал особенно красивых девушек, торгуясь у продавцов. Мне выделяли деньги, на которые я должен был купить девушку — ни на грош меньше выделенного. Продавец давал чек, который я должен был предоставить работодателю, а затем получал свою часть. Я не участвовал в дальнейшей продаже. Только знал, что девушек перепродавали за гораздо большую цену каким-то богатым извращенцам или в бордели Кабуки-чë. Я знал, что поступал неправильно. Я знал.       Холёная выдержка рвалась нитка за ниткой, как слишком сильно натянутый канат. Это была исповедь — исповедь человека, вставшего на неправильный путь, который осознавал весь ужас и весь кошмар того, что совершал, но был не в силах этому противостоять, ведь была причина намного сильнее, чем зов совести и морали: Риндо. Арделия. Но сказать это жалкое оправдание Ран не мог — слова застревали где-то в позвоночнике, ломило его тело и глодали сердце, приходились ржавым лезвием по разуму, но не выходили наружу. Пытаться оправдать свою чёрствость этими словами было бы слишком унизительно для него — Ран пал бы в своём сознании ещё ниже, и боялся до безумия, что падёт также и в глазах Мэми. Но ему было важно знать, что она о нём думает. Что скажет, как посмотрит, как прикоснётся. С опаской? Презрением? Отвращением? Ненавистью? Ужасом?       Хайтани не знал — и почему-то, когда ему так важно её услышать, девушка молчала, печально глядя на волны и догорающие отблески закаты. Огонь загорелся и в нём — огонь обиды и ненависти против самого себя.       Не в силах выдержать, Ран практически крикнул притихшей Мэми в лицо:       — Да скажи ты хоть слово, Мэ! Можешь даже накричать, назвать сволочью и уйти! Просто скажи мне, кто я такой...       Потому что я не знаю, кто я такой, — думает он и смотрит на неё отчаянно-тоскливо.       — У меня никогда не было родителей, которые могли бы меня направлять, — проговорила Мэми задумчиво и схватила его ладонь, прижала к груди. — Никто не учил меня добру или злу. Были только друзья и воспитатели. Я никогда не знала, что такое мир за пределами забора приюта или школы. Но я знала, что он может быть жестоким, поэтому и росла как тепличный цветок. Чтобы однажды пришёл человек из этого жёсткого мира — потерянный, чёрствый, но грезящий о нежности, — ко мне. И тогда бы я смогла его приласкать, подарить ту же нерастраченную ласку и любовь. Это была моя мечта, Ран. И она сбылась.       Её губы растянулись в тёплой улыбке. Нежной. Без отвращения. Без ужаса. Без презрения. Она смотрела на него так, как никто раньше не смотрел.       — И я знаю, что люди жалкие слабаки. Ты слабак потому что сам выбрал грязный путь, а я слабачка потому что оправдываю тебя. Мы неплохая пара, тебе не кажется?       Если бы он мог — заплакал. Но он не из тех, кто будет реветь из-за таких слов. Ему было достаточно того, что во взгляде его соулмейта не было отвращения, а лишь понимание. Безграничное. Может, именно поэтому Бог подарил ему именно Мэми? Может, именно из-за этого понимания и желания любить не смотря ни что Бог даровал ему её? Чтобы хоть раз в своей жизни Ран оказался понятым.       — И в прибавок — мы любим человека даже если нам не нравятся его поступки. Так устроены все люди, Ран. У каждого есть шанс быть слабым. Ты — не исключение. И я уверена, что ты заботился о Риндо, — и, увидев ошеломлëнное лицо истинного, она поцеловала его в губы, поддерживая. В этом поцелуе она сосредоточила всю свою любовь, нежность, трепет, страсть, понимание и желание приютить, обогреть, дать ему то, что не смог дать никто. И Ран, словно ребёнок, обхватил её руками, вжал в себя и понял, что Мэми — самое лучшее, что могло с ним случится.       Спустя время она тихонько подняла голову и мягко попросила:       — Я хочу услышать историю твоей жизни до конца.       — Арделия была как раз такой же. Кабота влюбился и выкупил её задёшево. Она жила вместе с нами — была послушной, кроткой. У неё было несколько «хозяев», но она снова оказалась на Рынке. Наверное, слишком хилая. Только потом мы узнали, что она страдала авитаминозом и никак не могла приспособиться к нашему образу жизни. К еде, погоде, самому городу. Поэтому Кабота копил на её отъезд, а сама Арделия занималась домом и помогала ему нас воспитывать. У неё был отвратительный японский, поэтому мне пришлось выучить английский. Ты бы видела её лицо, когда я заговорил с ней. Мы не ходили в школу, и учились как попало — я читал книги, которые крал у одного закупщика, дарил их Риндо. После он пошёл на занятия по джиу-джитсу, пока я работал. Всё было мирно, и однажды Кабота предложил нам прогуляться. И привёл нас сюда. Тогда ещё не было этих деревьев, — мужчина кивнул на линию ещё не совсем окрепших деревьев сакуры: они подгибались под весом собственных цветов, но верно несли своё бремя и дарили краски в это мир. — Точнее, они были ещё совсем крошечные. Кабота рассказал, что он и мой отец часто гуляли здесь, вдоль берега и кидали камни, кто дальше. И прятались от местных ребят, которые хотели их избить. В тот вечер он был каким-то странным. Смотрел на воду, тихо шептал молитвы и вспоминал отца. Затем он сказал мне, чего я никогда не забуду: Убивать ради того, чтобы выжить — не жестокость, Ран. Возможно, Кабота и был прав. В этот вечер я видел его живым в последний раз. Он что-то прошептал Риндо на ухо, а затем сказал, что горд быть моим вторым отцом. Я был слишком озабочен состоянием Арделии, чтобы заметить его странное поведение. На следующий день я пошёл на работу как обычно. Когда вернулся, Арделии не было нигде, как и её вещей. Только маленькая записка, в которой она писала, что покидает нас навсегда. Ей помог Кабота. Ты только представь, Мэми. Они ведь даже не были соулмейтами. Но, как я узнал позже, Кабота месяц вынашивал план. Он хотел выкрасть крупную сумму денег у Савады. Это был конченый ублюдок, который приходил от силы три раза в месяц, но зато его «товар» — отборная дурь, — продавался с невероятной скоростью. Он был тем ещё уëбком, но хитрый донельзя. Такую мерзкую тварь ещё найти надо. Он греб деньги лопатой и жил, как ханжа, не делясь ни с кем. Кабота был гребаным Робин Гудом. Деньги, которые он выкрал, оставил в сумке Арделии, которая ждала его возле станции метро в Шибуе. Оттуда она сразу же отправилась в Йокогаму, а что было с ней дальше неизвестно. Она не могла выехать из страны по неимению документов. Наверное, где-то там и живёт. Надеюсь, что хорошо, иначе Кабота умер зря. Тот знал, что кража не останется незамеченной. Тем более, Кабота был приближенным главы Рынка. Его убили. Не знаю, как. Я и труп его видел лишь мельком. Он был весь в крови.       Мэми ещё раз поднесла его ладонь к губам и поцеловала. Она слушала его, пропитывалась его историей жизнью, его исповедью и понимала, принимала таким, какой он был и каким стал. Потому что это и было её долгом, её обязанностью, её главной целью. И это разрушит стены предстоящих недопониманий, ссор, недомолвок. Между ними не должно быть секретов и он должен раскрыть их перед тем, как связать её жизнь со своей.       — А затем я обманом выудил деньги у главы. Он невероятно туп — я рассказал, что часть денег один из его подчинённых не отдал работнику другого рынка. А это могло обернуться позором для «Шести Звёзд». И сказал, что он не хочет отдавать мне девушку, хоть я заплатил ему за неё. Сумма была огромная, сейчас не точно вспомню — около семисот тысяч йен точно. Я забрал их себе, эти грязные деньги, которые для меня были в крови Каботы. А значит, они были бесценны. Но мой обман легко вскрылся. Они думали, что смогут «наказать» меня и Риндо, поэтому выслали самую большую группировку в Минато — «Безумный предел», — на разборки. Глава и заместитель были слишком слабы. Я тренировался достаточно, чтобы разделаться с главой и пошёл помогать Риндо. И в итоге... мы убили заместителя и установили свою власть в Роппонги. Это убийство... не было жестокостью, так бы сказал Кабота. Мы убили и воровали ради того, чтобы выжить. Так я себя оправдывал. Но... теперь я понимаю, что это ни черта не так. Это убийство должно было быть моей местью за Каботу, за своего отца. Но боль никуда не ушла, Мэми. Она до сих пор со мной пусть я этого и не показываю. Она стала привычной, без неё я уже и жить не смогу. Поэтому я сюда не приходил. Здесь слишком много всего, что напоминает мне о нём. Он всё ещё здесь. В этом песке, в воде в камнях. Везде, Мэми. Везде...       Он замолчал, глядя на воду. Только печаль тихо и жалобно скребла в душе, просясь наружу. Ей осточертело сидеть взаперти, она хочет наконец выбраться из Рана, уступить место радости и счастью, которая, ему подарит истинная.       — Ты осуждаешь меня, Мэ?       — Я не хочу говорить христианских речей, Ран. Нам это ни к чему. Но ты действительно жалеешь о произошедшем. Пусть сулит Бог, а не я. Я люблю тебя, пусть даже это грех, — она смотрит на него твёрдо, с любовью и не присущей ей решительностью. — Убьёшь ты ещё раз и тысячу раз после этого, я буду тебя любить. Мы два слабака, Ран. Давай и в этой слабости поддерживать друг друга. Иначе зачем Господь послал нам друг друга?       — Я говорил тебе, что ты невероятная? — тёплые, мокрые поцелуи расцветают у неё на лице неоспоримым доказательством любви и принадлежности.       — Нет, — Мэми с удовольствием подставляет лицо, терпеливо принимая эти поцелуи. — Но я могу послушать ещё.       На секунду повисло молчание. Уютное, нежное, тёплое. Такое, что слушать его приятнее, чем говорить.       — А что ты скажешь насчёт этого? Ты... выйдешь за меня, Мэми?       Коробочка в его пальцах — не кольцо, нет, — остервенело думает Мэми, сминая губы. Но нет, это кольцо. Золотое, сделанное под старину. Переплёты тонких полосок, мягкие листья и цветок белого камня посередине. Искрящееся любовью, светом, радостью. Будущим. Их будущим. Общим. Светлым. Счасливым.       — Я не хотел спешить, — говорит он, когда по её лицу начинают течь слезы. — Я хотел рассказать тебе всё, принять твой выбор. Я купил его только сегодня, потому что хотел, чтобы Кабота тоже это видел. Чтобы...       Она затыкает его поцелуем, хватается за шею, прижимается и беспрерывно плачет, всхлипывая и дрожа от возбуждения и радости.       — Я выйду за тебя, Ран. Да, я выйду.       Сумрак сгущался, последние отблески заката догорали на небе, и в теплом, напоенном весенним ароматом воздухе уже ощущалась ночная прохлада.