Ты любил Шекспира, а я любил тебя

      Тот вечер разделил жизнь Томаса на «до» и «после». Он даже предположить не мог, что сможет почувствовать губы преподавателя на своих. Томас вовсе не ожидал, что кто-то впервые не равнодушен к нему.       Те объятия стали спасательным кругом: отчаянно схватившись за ткань пальто и шумно дыша куда-то в плечо, эмоций было слишком много. Но подросток никогда не думал, что всё окажется не так, как он планировал с самого начала.       И теперь, почему-то, оба страдают из-за фатальной ошибки Саймонса.       Но сейчас не об этом: когда Уил уходил от юноши, тот стоял, как вкопанный, не зная, что сделать. Остановить учителя или побежать за ним?       Остановить Уила было бы самым эгоистичным поступком по отношению к нему, но так хотелось… Хотелось всего лишь почувствовать тепло от человека, который действительно его испытывал. Томасу правда уже не хватало батарей в доме.       И всё случилось спонтанно: срыв, агрессия, объятия, поцелуй и уход, которого никто не ожидал. Они оба предполагали, что всё станет хорошо после признания, и Томас думал, что Уил, являясь человеком с опытом понял бы его и взял хоть какую-то ответственность за Саймонса тоже.       Но всегда что-то идёт не так. И их пара не стала исключением.

***

Томми Саймонс

Уил?..

Уил, пожалуйста, ответь

      Прошло несколько часов, но учитель так и не решился хотя бы написать подростку после запретного поцелуя, за который до сих пор стыдно. Голд правда не должен был.       Томас снова сидел на кухне без света, в полной темноте; лишь включенный экран телефона с перепиской слабо рассеивал мрак вокруг мальчишки. Он снова хотел плакать.       И снова плакать от бессилия.       Он всё испортил?

Томми Саймонс

Уил, мать твою, где ты?

Блять, Голд, только не сейчас

      На часах одиннадцать вечера. Сообщения доходили до мужчины, но он не решался даже достать телефон из кармана злосчастного пальто.

Томми Саймонс

Не оставляй меня одного…

      Томми в отчаянии. Он снова один. Один наедине со своими чувствами, один против всех, и даже мира? Почему его снова никто не понимал? Почему никто и не пытался?..       Он впервые разбил тарелку специально. Так грохот заглушил навязчивые мысли о собственной бесполезности. Уильям Голд Прости, Томас Давай поговорим завтра в школе обо всём?       Иннит лежал на кровати прямо в одежде и кроссовках, тихо всхлипывая и вытирая слёзы руками, подушкой и одеялом.       Пришедшее уведомление вселило слабую надежду. Томас, бегло взглянув в экран телефона, оказался прав в своих догадках — это был Уил.       Прочитав сообщение, уже юноша ничего не ответил, хотя сидел в сети и рассматривал их чат с перепиской, представляя, что учитель делал тоже самое.       Было так больно, как не было никогда.

***

      Это утро отличалось странным, неприятным чувством апатии и… Свободы? Да, вчерашний поступок со стороны обоих вызвал в Томми грустные эмоции, из-за чего необъяснимо становилось стыдно, однако, Томас всё ещё ребенок. Ему было свойственно ошибаться, ему свойственно испытывать эти неясные, но сильные чувства.       Он был слишком неопытен в том, чтобы жить по-настоящему. И любить тоже.       Подросток лениво побрёл в ванну, умылся, после чего попытался впервые красиво уложить свои слегка вьющиеся волосы. Если Уилу действительно нужен был гель для укладки, то у Томаса всё было не настолько критично: он придал нужную укладку ещё влажным волосам и отправился завтракать, попутно думая, что стоило надеть: в этот день ему не хотелось идти в типичной белой рубашке. Он решил немного разнообразить свою жизнь и отвлечься от тяжёлых, тревожных мыслей из-за предстоящего разговора с Голдом.       Да, и сделав это с помощью несвойственного для него лука.       Наверное, в этот день впервые захотелось почувствовать жизнь.       Он не опоздал в школу. Если бы Томасу сказали, что настанет этот день, когда он действительно не опоздал, парень бы посмотрел на этого человека, как на умалишенного, ещё оставив после себя не самые приятные слова в его адрес. В общем — Томми просто был в шоке с самого себя сегодня. Он не мог найти достойное объяснение своему странному и не типичному поведению, потому что не хотел признавать, что именно новые, впервые испытывающие чувства заставили ощущать себя… Достойным.       Юноша одарил учителя биологии легкой, простой, но искренней улыбкой, и от ночной истерики не осталось и следа.       Так, проходил урок за уроком. Уил ждал этот роковой разговор, который поставил бы все точки над «и». Но он всё ещё не знал, что сказать Томасу.       С одной стороны: Уил испытывал эту давно желанную симпатию и считал Томаса хорошим кандидатом для себя. Но все эти чувства меркнут в вопросах о правильности происходящего, готовности каждого, потому что Уильям осознал, что, на самом-то деле, не очень готов к этим отношениям. Он не готов причинять своему любимому Томасу ещё больше боли, ведь эти отношения только погубили бы обоих. Вопросы о собственной безопасности стояли выше ещё не созревшего Саймонса, особенно зная, насколько тот переживал утрату родителей. Над ним была оформлена опека со стороны тёти, но та лишь оставила дом младшему, давая полную свободу действий.       И Уильям искренне не понимал, как женщина могла оставить подростка одного.       Прозвенел звонок с урока, и класс начал потихоньку пустеть. Учитель литературы успел дать домашнее задание ученикам ещё на уроке, поэтому провожал их уставшим взглядом и слабой улыбкой: бессонная ночь из-за раздумий давала о себе знать. Сейчас должен быть класс Томаса, и это пугало ещё сильнее. Уил так и не придумал, что скажет юноше, поэтому просто надеялся на удачу и некоторую импровизацию… Пока не зашёл Томми.       Голд не обращал внимания на заходящих и здоровающихся с ним учеников — его взгляд упал на фигуру Саймонса в проёме класса: сияющий, казалось, впервые счастливый подросток, одаривающий Уильяма своей улыбкой, стал единственным объектом его внимания. С него не хотелось сводить глаза, и он, почему-то, неосознанно улыбнулся. Мужчина отметил его новую прическу, жилетку нежного цвета, подчеркивающую невинность подростка; новые кроссовки — конверсы молочного цвета. И глаза. Его глаза сказали всё, стоило ему только появиться на пороге кабинета. Учитель совсем потерял дар речи, и ему несказанно повезло, что сейчас был обед, а значит, остальные ученики покидали кабинет, и Уил с Томасом остались одни. Саймонс скромно проследовал к первой парте третьего ряда, так как остальные были заняты, и стал раскладывать вещи под пристальным взглядом Голда.       Ученик не хотел смотреть на мужчину. Он понял, что своим настроением сегодня произвёл невероятное впечатление не только на учащихся, но и на Уила тоже.       Но он не хотел столкнуться с этим взором, так как не готов быть убитым так быстро и… Болезненно. Он услышал голос преподавателя и вздрогнул:       — Томми… Нам необходимо поговорить, — голос предательски дрожал, поэтому Уильям судорожно промочил горло слюной и попытался привести бесконечные, хаотичные мысли в порядок. Томми поднял на него жалостливый, душераздирающий взгляд, так как догадывался, что конкретно скажет Уил.       Саймонс был неглупым и прекрасно понимал, что для учителя всё это было просто ошибкой. Досада, которая только ушла, оставив после себя лишь неприятные мысли о предстоящем разговоре, уже раздирала рёбра от обиды, а ком подступал к горлу до соленых слёз и пеленой перед глазами.       Это. Было. Слишком. Больно.       И учитель не знал, что ещё может ответить. Он так боялся причинить эту боль юноше ещё раз, когда он только смог принять случившееся с ним, своё ненавистное одиночество, ведь таким, как Томас, просто нельзя быть одним — им нужен кислород и энергия в виде постоянного социума.       А друзей у подростка, как вспоминал Голд, не было.       Он видел состояние Саймонса сейчас, и это убивало ещё сильнее.       — Ну… Хей, иди сюда, — Голд поднялся из-за своего стола и осторожно начал подходить к дрожащему и обнимающему себя юноше, и тот, резко поддаваясь вперед, так крепко обнял его, будто мира не станет через несколько минут, и они никогда не встреться больше.       Так обнимают только тогда, когда хотят быть спасёнными.       И так обнимают только тогда, когда любят.       Они всё ещё были одни в кабинете, с закрытыми дверьми. Только слабый солнечный свет сквозь шторы освещал фигуры этих обнимающихся двоих, и всё это казалось мужчине таким правильным, настоящим. Он думал: «Да, чёрт возьми, так и должно быть», поэтому крепко прижал всхлипывающего подростка к себе и обнял так тепло, как не обнимал никогда кого-либо.       Так обнимают тоже тех, кого любят.       Они стояли ещё так некоторое время, пока юноша не отстранился первым, полностью упокоившись. Уил обещал себе подумать над словами, которые должен сказать Саймонсу, а пока просто хотел раствориться в этих чувствах, в этих эмоциях и… В этом Томми, который был самым прекрасным в данный момент на всём белом свете и которого Голд считал своей «дланью небесною» и «смертью роковой». Он прекрасно понимал, что Томми его не согреет — а только сожжет окончательно, но именно так пишут поэты и писатели о любви, и так хотелось любить.       Учитель всё ещё устало, но ярко улыбался Томасу, нежно поглаживая по голове и слегка ероша укладку юноши, потому что обожал его слабые кудряшки.       Он обожал эти синие глаза... Эту улыбку, когда она появлялась на милом личике парня, и фейерверки взрывались в грудной клетке. А смех Саймонса... Казалось, не существует од, которые он бы посвящал юноше. Он просто готов был отдать весь мир в эти минуты, лишь любимый Томас улыбнулся и всё было хорошо хоть на какое-то время. Уил был благодарен Томми за то, что с ним можно забыть о проблемах и уйти от реальности, просто смотря на подростка.       Да с ним весь мир казался иначе, понимаете?       И Голд корил себя ещё больше, ведь совершенно не знал теперь, куда себя деть и убежать, потому что это было тяжело испытывать... Но он всё ещё смотрел на Томми самым любящим взглядом, с искренней улыбкой. Мужчина не мог помочь Томми, но хотел, чтобы тот чувствовал себя немного счастливым.       И почему он не понял, что спасал Саймонса просто своим присутствием, оставляет множество вопросов.