Мертвая убийца

Утро пришлось провести с чашкой горячего чая в руках. Сон так и не соизволил прийти, да я и не пыталась его звать. Я просто побоялась закрыть глаза, зная, что в темноте под веками снова вспыхнут потемневшие зрачки Хайтани и его хриплое: «Я тебя сожру и не замечу». Какая же я беспринципная сволочь. Солнце уже успело выглянуть из-за горизонта, часы на микроволновке показывали 6:57. Самое ублюдское время. Время, когда ты уже прокручиваешь в голове план чужого убийства. Морального убийства. События последнего вечера и ночи не давали окончательно прийти в себя, вызывая нервную дрожь в конечностях. Мысли были заняты Ханмой. Как сказать ему? Как, блять, вообще смотрят в глаза мужчине и говорят: «Я переспала с другим»? Существуют ли для этого «правильные» слова? Нет. Любая фраза прозвучит как трусливая попытка оправдаться. Бесчеловечно по отношению к нему. У него ведь тоже есть свои чувства, в том числе собственное достоинство. Он пустил меня в свою жизнь, спал на моих подушках, доверяя мне, а я сыграла в благородство с другим. Но понимаю, что другого выхода нет, а молчание убивает. Лучше ведь разрешить ситуацию сейчас, нежели запустить настолько, чтобы обоим страдать от безмолвия, безысходности, и до последнего слова, наглой лжи. — О, живая, — двухметровая фигура в растянутых шортах появляется в проёме и морщится от яркого света из окна, — Утречко, куколка. Туса удалась? ​А вот и оно. Моё персональное наказание явилось на кухню. — Доброе, — не могу сдержать улыбки, глядя на него, и враз мрачнею. — Где тебя ночью черти носили? — хрипит он прокуренным спросонья голосом. — Шайка Чёрных драконов опять на наших прыгнула. Поехала разгребать, — наливаю в кружку кипяток и прокатываю её по столу, надеясь, что это займёт его руки. ​— И ты не позвонила Богу Смерти? Серьёзно? — Шуджи наклоняет голову набок, и на его губах расплывается ухмылка, — Я же обожаю массовые побоища на завтрак, крошка. Обижаешь. — Будить не хотела, — он укоризненно хмыкает и наступает вселенское молчание. Видно, что ему не по себе: взгляд бегающий, глотки слишком громкие, а пальцы отбивают какофонию по столешнице. — Слушай, я хотела поговорить с тобой кое о чём... — приходится первой разрушить молчание. Где бы найти силы сказать дальнейшие фразы? Где отыскать смелость и не потерять самообладание? Как не расплакаться прямо сейчас? — Ну давай, вываливай, — выводит он меня из прострации. Контроль над ситуацией ускользал, а события накапливались снежным комом. От негодования перехватило дыхание. — Пообещай, что выслушаешь до конца и не будешь злиться, — а нервишки-то шалят. — Меня ж легко выбесить, — он несколько раз кивает, откладывает кружку с чаем в запотевшей кружке в сторону, — Но ты попытайся. — Дело в том, что... — глубоко вдыхаю, отгоняя тревогу, — Нам нужно разойтись, — смотрю на реакцию Шуджи, который совершенно спокойно пододвигает свою кружку обратно, наливая в неё кипятка, а у меня внутри что-то лопнуло от страха. И молчит. Даже спустя пару минут, раздумывая над ранее сказанным. Я виновато прячу глаза в пол, даже не пытаясь поднять их на него. Стыдно слишком. Он возвращает чайник на кухонный гарнитур и возвращается обратно на стул. — Малых, хватит тратить время на всякую хуйню, — он тянется за пачкой сигарет и двигает к себе пепельницу, — Нахуй тебе сдался этот обсос? Это кто-то из наших? — Шуджи, я не хочу ругаться, — ультиматумы я не любила. Точно так же, как и не любила ссориться с ним. — Малышка, ты умная и никогда не ошибаешься. Но здесь, блять, что-то явно пошло не так, — крепкая затяжка и клуб дыма размывает его лицо перед глазами. Скука сквозила в его голосе, словно мои слова и мотивы были предугаданы. Чужая уверенность откликалась внутри возмущением. Скептицизм на миг взял верх. — Для тебя это очень болезненно, понимаю... — кусаю губы, сдирая кожу с побитых костяшек до жжения. Рассеянный Шуджи со стуком опускает локти на стол и подаётся своей огромной фигурой вперёд, нависая надо мной. Длинная серьга со звоном бьётся о шею, и этот звук бьёт по ушам, как похоронный колокол. Янтарные глаза вспыхивают такой бешеной яростью, что меня испепеляет в прах, оседающий на бортиках набитой доверху пепельницы. — Болезненно? Да мне пиздец как скучно было, пока ты три недели хвост поджимала и бегала от меня по углам, — его ухмылка окончательно превращается в оскал уличного убийцы, — Охренеть как приятно, знаешь ли. — Ты о чём сейчас? — пытаюсь спросить как можно мягче, а он усмехается. — Я ж видел, как ты на этого придурка залипаешь. Прям точь-в-точь как когда-то на меня смотрела. Смешно, пиздец, — он поджимает губы, чуть щурясь. — Прости... Я поступила с тобой как сука, а ты даже не врезал мне. — Котёнок, я давно знал, что ты соскочишь, — значит, знает. Спросить, как давно, кажется пыткой не только для догадливого Шуджи, но и для самой себя, — Ты чё, реально так сильно в него втрескалась? Знать бы самой, что это за чувство, когда громкие удары сердца, отдающие в кончики пальцев, заставляют творить безумные поступки, когда мысли заняты только одним человеком. Когда оправдываешь самое плохое, что есть в человеке, когда готов мириться с любым его состоянием, даже с ненавистью в твой адрес. Когда готов любить безвозвратно, даже если в ответ тебя ненавидят. Я нашла свой персональный омут, а Шуджи за это расплачивается. Не разговор, а пытка получилась. Хочется смыть с себя этот позор или, как вариант, сквозь землю провалиться. Да, второе явно лучше, зная, как вселенная меня не щадит. — Прости меня, — звучит слишком уж заезженно и слащаво, но в этом вся правда. Больше и сказать нечего. Кажется, что даже одно слово будет лишним, не то что моя фраза, что не имею права даже открывать рот и поднимать голову, чтобы сказать сейчас что-либо. А что, собственно, добавить? Хранить незарегистрированный ствол дома, ездить на байке и участвовать в потасовках, так я могу, а как собрать в себе все чувства для серьёзного разговора, так язык держится за зубами, и рот не открывается. — Радуйся, что хоть сейчас разродилась, а не стала эту тухлятину дальше жевать. Я не злюсь на тебя, ясно? На пол капнула слеза. Не смогла удержать. Это больше походит на долгий монолог взрослого, который отчитывает провинившегося ребёнка, чем на конструктивный диалог двух близких людей. — Не терзай себя, смотреть тошно. Он садится передо мной на корточки и укладывает мою голову себе на плечо, поглаживая по волосам правой ладонью, на которой красовался иероглиф «наказание», которое меня и настигло за мою безбашенность. — Думала, ты разнесёшь тут всё, если узнаешь, — неразборчиво мямлю ему в плечо, он искренне смеётся и обнимает меня ещё крепче, — Я сегодня соберу шмотки и поеду к себе. — Уверена, что хочешь вернуться в то болото? — он держит мои плечи, заглядывая в глаза, — Там же скукотища смертная. Со мной хоть повеселее было. — Рано или поздно мне придётся это сделать. Поможешь с переездом? — родное пристанище навевает не самые счастливые воспоминания. — Помочь собрать шмотки? — Ханма аж давится сигаретным дымом и прыскает со смеху, — Правда, до этого я паковал только отбитых придурков в багажники, но ради тебя, так и быть, сделаю исключение для шёлковых трусов и лифчиков. Запихаю с ноги, будут как миленькие. Он разминает шею, отчего серьга снова задорно звенит, и делает приглашающий жест в сторону спальни, вызывая у меня смех: ​— Давай, топай. Только мою любимую толстовку из шкафа выложи. Твой ненаблядный в ней всё равно утонет, у него плечико не доросло до двух метров чистого секса. А мне в чём-то надо на свиданки гонять, когда я буду лечить своё разбитое сердце. Стоит ли тогда разрывать с ним отношения? Незачем мучить и кормить человека пустыми надеждами и словами, которые всегда будут сказаны на «отвали» либо приличия ради. Лучше причинить боль единожды, чем разбивать душу на мелкие части на протяжении долгого времени.

***

Вся моя нехитрая жизнь уместилась в огромный и изрядно поцарапанный чемодан Шуджи. Тот самый, с которым он, кажется, когда-то кочевал по притонам Сибуи. В багажник этот кожаный монстр влетел с глухим стуком, заняв почти всё пространство. Гитара, фрагменты настоящего и непосильный груз прошлого, который не поместится даже в ту квартиру, – всё, что я из себя представляю. Остальное как-нибудь заберётся. Или улетит в мусорный бак, как вариант, и останется только воспоминанием. Я обессиленно валюсь на кожаное сидение и только тогда выдыхаю. — Угреблась, малая? — Ханма запрыгивает на водительское и поворачивает ключ зажигания, — И упаковала всего-то одну коробку. Что бы ты без меня делала... — Покупала бы билет в другой город. — Снова? — он выжимает газ, и мы трогаемся, — До сих пор бредишь своей Калифорнией? — Сильнее, чем ты думаешь.

***

— Я тебе очень благодарна за помощь. Зайдёшь на пару минут? — Не-а, рабочие дела ждут, Вальхалла сама себя не построит, — он мельком бросает взгляд на часы на экране блокировки, — Свидимся. — Я надеюсь, что мы как минимум останемся хорошими знакомыми. — Кончай хоронить нас раньше времени. Нам чё, сложно по-прежнему общаться? Брось. Ты была клёвой. — Тогда и я просто напомню, что ты всегда был и будешь дорогим для меня человеком, — чистейшая правда. Этот ненормальный психопат тащил меня на себе ещё с первого курса колледжа. Выковыривал из такого дерьма, о котором даже вспоминать страшно, делил со мной сигареты, адреналин и ночные трассы. Оторвать его от души сейчас было физически больно, даже несмотря на то, что прежние чувства словно в воду канули. — Не вешай нос, малая, я от тебя никуда не денусь. Но если он обидит – сделаю из его хвалёных косичек шнурки для своих берцев. Поджимаю губы, часто моргая, чтобы убрать с глаз надоедливую влагу, и бросаюсь ему в объятия. Он легонько целует меня в висок и убегает на работу.

***

После того, как я вернула деньги и дом посредством сделки с министерством, ходить по родной квартире кажется чем-то нереальным. Здесь витает смерть, боль и слёзы. Одно дело ночевать пару дней, другое же жить здесь на постоянной основе. Невыносимо тяжело в душевном смысле. Каждая деталь навевает тяжкие и скорбные воспоминания. Дверь в комнату родителей так и остаётся закрытой. Туда входить нельзя никому. Это святилище, в которое даже я сама себе шаг не разрешаю сделать. Здесь некомфортно и мучительно, но придётся заново привыкать к собственному дому. В порыве отчаяния опрокидываю комод, с которого валятся журналы, тетради, учебники, краски, которые я неумело использовала для картин. Флакон маминых духов, которые больше не продаются. Кофейные пятна на ковре, которые оставил папа, когда учил меня варить кофе. Отметки моего роста на дверном проёме, сделанные папой, когда я была маленькой. Несмотря на то, что мама ругала нас за разрисованную мебель, её запах до сих пор витает в шкафу. Я тешила себя мыслью, что так уже было: бросала прежние места прибывания, но отвратное чувство подсказывало, что там оставалась и моя душа. Её, сколько бы вещей не вынести – с собой не забрать. Это как уезжать из квартиры, когда прожила там много лет, это как переехать в город, где будешь совсем одна. Первое время врёшь себе, что они не нужны, родители со своими упрёками вовсе надоели. С момента смерти моих прошло уже шесть лет, и мне больно, что я не могу ещё хотя бы раз услышать их голос. Это ужасно, это бьёт изнутри, сдавливает рёбра, а затем ломает их. Не остаётся опоры и нет поддержки, как жить в мире, где все против тебя одной. Переступаю через разбросанные вещи и проскальзываю на распахнутый балкон, закуриваю подаренный Раном лаки страйк, что никак не вяжется с целью подышать свежим воздухом. Мысли улетучиваются, взгляд скользит по бегающим на площадке детям. Детство – лучшее время жизни, посвящённое лишь беззаботным пляскам. В детстве чаще всего не нужно думать о последствиях своих решений и действий, не нужно корпеть и горбатиться, чтобы выйти в люди. В конце концов, не нужно париться над проблемами. Рука тянется к телефону, находит в телефонной книге номер телефона того самого, и палец тянется нажать кнопку вызова. Долгие гудки, секунда за секундой и... Голос автоответчика. Мои воспоминания... Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети... — Твою ж мать, Ран, ну только не сейчас! — сжимаю телефон в руке и чувствую, что начинаю давиться воздухом в истерике. ​— Оставайся такой же бешеной. Ради меня, поняла? — Ран обхватывает ладонями мои щёки, притягивая к себе так близко, что я вижу дрожь его зрачков, — Но, если тебе захочется побыть слабой... будь только со мной. Наши взгляды прожигают темноту, выискивая друг в друге хоть каплю спасения. — Я знаю, что тебе сделали больно. Столько раз, что внутри живого места нет. — Я всё помню. Но я, блять, конченый, Сабрина! Слышишь меня?! — Да я такая же отбитая! Может, хочешь устроить соревнование, кто из нас быстрее сдохнет?! — Ты не знаешь, о чём говоришь! Ты не знаешь меня. — Как и ты меня! Но я всё равно здесь. Как был и ты рядом со мной. И я, так же, как и ты, отсюда не уйду. Я помню каждое слово из той ночи, когда он пытался вышвырнуть меня из своей жизни, потому что до смерти боялся заразить своим мраком. И то, как упрямо, раз за разом повторяла, что останусь. ​Тогда мы выжили. Он думал, что я не узнаю правды. А на самом деле, зная её, выскочу и пойду пешком до трущобы города, как только он закончит говорить. Но не сейчас. Он побежит вместе со мной. Я его больше не отпущу. Нервищующий голос автоответчика с одной и той же фразой, от которой становилось настолько тошно, что хотелось телефон бросить в стену, чтобы он разбился на куски. А потом, когда надежда на ответный звонок пропала, он внезапно взял трубку. — Ну и куда пропал? Я вообще-то... — Приезжай на кладбище, сброшу адрес смс-кой, — перебивает он и сбрасывает звонок. Пора бы уже давно привыкнуть. Никак не могу прийти в себя, пока в ушные перепонки врезаются бесконечные гудки. Хватает пяти минут, чтобы собраться, заказать такси, и поехать по тому адресу, который приходит в сообщении.

***

Глаза щиплет от подступающих слёз. Видеть во взгляде напротив безысходность и настолько сильную боль невозможно тяжело. Сегодня, когда на улице метель, он стоит на возле могильной плиты и касается пальцами вырезанных на мраморе букв. Сегодня они присыпаны тонким переплетением снежного бисера: «Светлой памяти Рицуко Хайтани» Букет сиреневых пионов накрывает лепестками выпуклую надпись. Он впитывает в себя упавшие с небес хлопья и соскочившие с моего подбородка слёзы. — Я по ней никогда не скучал... Ран напряжён. Его выдает устремлённый в никуда взгляд. Кажется, он даже не замечает моего вторжения и не перестает пялиться в вырезанные буквы. Он неподвижно стоит в одном тёмно-сером пальто, подкатив рукава. И я не делаю шага, рассматривая контуры его расписанных рук. Это всё, что я успеваю заметить, потому что Ран медленно поворачивает голову и устремляет на меня взгляд аметистовых глаз. Подхожу ближе, беру его за руку, и, наконец, выдыхаю. Только моя хрупкая ладонь, как я думала, сможет притупить его истязания. — Ты должен держаться, совёнок, — руки сжимают холодные мужские пальцы, — Я здесь, и я с тобой. Как ни странно, но помогает. Его взгляд заметно теплеет и успокаивается. — Представляешь, я знал, что ты единственная дура, которая примчится на другой край города в метель. И я решил сказать ей, что больше не приду... Сказать что-то вроде: «Время лечит»? Да ни хрена подобного. Просто боль утихает и забывается, но ты продолжаешь жить с ней дальше, потому что нужно. — И куда мы отправимся дальше? — почти шёпотом произношу, обнимая Рана за шею. Нависаю на нём, и на мгновение застываю над губами. — Сначала заедем в одно место, а потом тебя ждёт сюрприз.

***

Ран приводит меня в кофейню "Devoción" (от исп. – преданность) на самой оживлённой улице города, заказывает по стаканчику кофе, и кладёт коробку на столик, жестом приглашая меня развязать бархатный бант бордового цвета на блестящем картоне. — Оттуда ничего не вылетит? — недоверчиво прищуриваюсь я и провожу пальцами по краям коробки. — Считаешь меня фокусником? — смеётся Ран, помешивая сахар палочкой. — Считаю тебя непредсказуемым извращенцем. Если там латексный костюм с маской зайца, клянусь, Ран, я огрею тебя тем горшком, — яростно бушую я, указывая пальцем на декоративные цветы на подоконнике. — Я видел, как умело ты обращаешься с вещами в баре, поэтому лучше уберу их подальше... Ран берёт стеклянную вазу в руки и уносит. Отслеживаю каждый шаг и терпеливо жду, пока он вернётся. — Я тебя предупредила. — А мне понравилась идея с костюмом, — прикусывая губу, он играет бровями, глядя мне в глаза. — Не думаю, что ты сильно соскучишься за два дня в Калифорнии. — В какой ещё Калифорнии? — упираюсь руками ему в плечи и отстраняюсь. Вглядываюсь в его лицо, но не нахожу там иронии. — Та, что на западе, Саб. На границе с Мексикой. — Я знаю, где находится Калифорния! — толкаю его в грудь, а он лишь усмехается, — О чём ты говоришь? — Пакуй чемодан шортиками и очками, завтра вылетаем. Я осторожно развязываю ленту и сдвигаю картонную крышку с места... О боги... Этого не может быть... — Что? Четыре билета на уикенд в Калифорнию?! Ран, ты с ума сошёл? — прикладываю ладони ко рту и радостно верещу, что на нас начали подглядывать посетители, — Но для кого остальные билеты? — Для твоей подружки и Риндо. Нас ждёт отличный отдых. Я не могу сдержать порыв радостных эмоций и запрыгиваю к Рану на колени, едва не опрокинув кофе и целу́ю его куда только можно. — Если будешь так сильно махать руками, дашь мне в глаз. — Значит, можешь вовремя увернуться. Мы смеёмся в унисон. Это наш вечер. И он по истине наш. Этот отдых скоро будет наш. Этот город – тоже наш. Как и каждый его огонёк. И вся ночь – она наша. Хочу быть под кожей. В голове. В сердце. Потому что он у меня везде. Занял всё пространство. Заразил. Проник. Поработил. И я, чёрт возьми, ядовита. Больна и влюблена. Счастлива, как никогда в жизни. Ощущаю в груди давно забытый ритм. Сердце бьётся или ударил адреналин от мысли об осуществлении предстоящего события? Это неважно. Важно то, что мы ко всему готовы.