Мертвая убийца

— Я же отвёз тебя домой. Припёрлась сюда чисто ради того, чтобы повыпендриваться? Ран в бешенстве. Кого-то это ещё удивляет? Вместо того чтобы выдать гениальный ответ, развернуться и гордо уйти в закат, я занимаюсь высокоинтеллектуальным делом – тупо пялюсь на этого кретина. Вместо того чтобы уносить ноги, пока цела, я продолжаю его разглядывать. И вместо того, чтобы попытаться переварить хоть что-то из вчерашнего кошмара, я всё ещё, блять, гипнотизирую Хайтани. Десять баллов из десяти. Сабрина Хосслер безоговорочно побеждает в номинации «Логика, здравый смысл и последовательность действий». Заберите мой кубок, я безнадёжна. — Какого хуя ты условия ставишь? Ты мне ни брат, ни папочка, чтобы правила диктовать! — выплёвываю я, задыхаясь от собственной ярости. Пытаясь доказать, какая я самостоятельная и опасная, наклоняюсь и провокационно выгибаю бедро, замирая в этой позе на долю секунды дольше необходимого, выхватывая из ремешка левого сапога пистолет и с оглушительным кликом передёргиваю затвор, загоняя пули в патронник. Вскидываю на него взгляд сквозь упавшую на лицо чёлку, мол: «Ну что, Хайтани, смутился? Торкнуло? Смотри, что теряешь». Пытаюсь смутить этого высокомерного ублюдка, заставить его хотя бы раз за ночь потерять лицо. Он шумно втягивает воздух сквозь нос, а затем переступает с ноги на ногу, забивая руки в карманы брюк. Чисто чтобы натянуть ткань и замаскировать внезапно, очень не вовремя ожившее в штанах красноречивое напряжение. Повёлся, родной. Спрятал стояк за вальяжной позой, но ходящие ходуном желваки выдают тебя с потрохами. Сочетание вызывающих женских изгибов и смертоносной холодной стали... Выглядит, наверное, чертовски эффектно. Клинок, пуля, рок-н-ролл. Выкуси, Ран. Но весь мой пафос ломается ровно через секунду. Руки после пережитого пиздеца предательски трясутся. Пытаясь со всей дури затолкнуть ствол обратно за пояс джинсов, я с размаху промахиваюсь мимо ткани, больно тыкаю металлом себе в бок и начинаю сквозь зубы материться под нос: ​— Да сука... блять... зайди ты нормально, ебаный кусок железа... подтянись, тварь! Ран хладнокровно отслеживает каждый миллиметр моих хаотичных движений, но спотыкается на изгибе моего бедра. На его губы выползает высокомерная насмешка, когда смотрит на мои мучения как на бесплатное цирковое представление, прищурив глаза, с явным превосходством, будто забавляется и ждёт, что я сейчас случайно отстрелю себе что-нибудь важное. ​Этот его взгляд в стиле «ну давай, девочка, удиви меня своей грацией» бесит сильнее, чем наставленное в лоб дуло. — Вали отсюда. Взрослые сами разберутся, твоя показушная смелость тут нахуй не сдалась, — язвит он, раздражённо зачёсывая пятернёй чёлку. — Всё сказал? Душераздирающего разговора словно и не было. Словно он не сблизил, а напротив, оттолкнул нас друг от друга. — Повторюсь, ты кем мне приходишься, чтобы указывать? Мудак хренов. Собираюсь уйти, но схватившая за локоть рука разворачивает на сто восемьдесят градусов. Потеряв равновесие, я врезалась лбом в крепкую мужскую грудь. — Ты, дура, вообще не вдупляешь, что это не шутки? — он повышает голос, — Тебя могут зарезать в драке, застрелить или избить до смерти, оставив помирать в сугробе. Угомонись наконец и подумай о себе, мать твою! — он трясёт меня за плечи, вынуждает одуматься и не делать ошибок. Но когда воспоминания вернулись, вина и грусть нахлынула меня лавиной мучений. Он крепко держит мою талию, не собираясь просто так отпускать в лапы смерти, сжав скулы и тяжело дыша. Тишина повисла в воздухе, отчего я могла слышать только бешеный стук своего сердца; казалось, оно вот-вот пробьёт финальный удар, и я ослабну, впервые сдамся прямо в его руках, ведь сейчас это кажется самой сладкой смертью, о которой я могла только мечтать. — Совёнок, если ты забыл, то напомню. Мне ничто не мешает сдохнуть, — мотаю головой по сторонам, заглядывая ему в глаза, — Меня никто и ничто здесь не держит. Я одна. Поэтому дай мне возможность помочь друзьям, даже если ради этого придётся жизнь отдать. Так что, если уж умирать, так умирать достойно, — прикладываю два пальца ко лбу, отдавая честь, — Встретимся в аду, подонок. Большие города убили нас, а его льющийся бархат обволакивает в новогоднее чудо, закат в Нью-Йорке, как и выживание, существует только на грани собственного исчезновения. Чтобы быть великолепным, нас должны сначала увидеть, но чтобы быть увиденным, на нас начинают охотиться. Постепенно происходящее начинает казаться галлюцинацией, порождённой больным воображением, сном или даже последствием смерти, но хватка на поясе, от которой совсем скоро будет слышен хруст рёбер, служит доказательством обратного. Чувство сродни сонному параличу, когда никто не в силах контролировать собственное тело и остаётся лишь наблюдать. — Ты даже не представляешь, сколько времени я искал тебя по всем притонам... — он тихо шепчет, а в его глазах словно плавится сталь. Я не смогла ответить ему, боялась разозлиться, боялась обезуметь, и, не уловив его эмоций, ощутив лишь, как он отпустил меня и отпрянул назад, я была не в силах открыть глаза и взглянуть на него. Он застал меня такой, какой я была в его глазах. Мой образ, который он сам себе навязал. Бездушная. Я всегда была его рычагом закаливания эмоций, и он сам удивлялся своему поддельному спокойствию, потому что я снова стёрла из памяти свою личность из прошлого, будто это была неудачная бета-версия. Ран Хайтани возвращался, чтобы снова переписать мою реальность под себя. Но, наблюдая эту мучительную картину, невольно появляются сомнения насчёт этого убеждения. Он всегда останется непоколебим и никогда не даст слабину даже передо мной, зная, что я всё равно прочту его, как открытую книгу. — Ты ни за что не поверишь в мою историю, так что лучше думай так, как сейчас, и просто оставь меня в покое, — вытираю рукавом лицо, смазывая потёки туши с щёк, и боюсь того, что он сейчас ответит. — Оставить тебя? — он сокращает между нами расстояние, хватая меня за подбородок, и теперь мне придётся смотреть прямо в его глаза, — Серьёзно? Ты реально думала, что я притащился сюда, чтобы спокойно посмотреть на твои истерики, развернуться и жить дальше? Совсем дура? Могу заявить, что ещё немного, и я сойду с ума. — Да! Ты мог спокойно прожить без меня! — Ни хрена подобного. Я пришёл спасти твою шкуру, змея, — и тут понимаю, что в здании нет никого, кроме нас двоих. Он смотрит свысока, растаптывая этим мою гордость ещё больше, как вдруг со стороны раздвижных дверей послышались голоса, визги автомобильных шин, словно сейчас вокруг авеню окружение сотни авто. На горизонте террасы мне на глаза почти сразу попадаются толпа из человек тридцати, не меньше. Крики, матерная брань и звуки разбивающихся бутылок звучат отовсюду. Мысленно готовлю себя достать из замшевого сапога ствол, как только предоставится возможность. Охрана не тронула нас, когда мы двигались к выходу. Беспристрастные, подсвеченные ультрафиолетом лица не выражали эмоций. Мы оба синхронно обернулись, округляя глаза, когда стеклянная дверь разлетелась в пыль прямо перед нами… Взгляд цепляется за чужих, среди которых на пороге, как из-под земли, выросли чужаки. «Йоцуя Кайдан» в полном составе, десяток прихлебателей и трое девиц, пришедших сюда явно не танцевать. Пушечное мясо. — Так и знала, что это ты, блядина, заварил эту кашу, — ухмыляюсь и толкаю Рана в грудь, будто он теперь тоже стал моим врагом, и делаю пару шагов назад, окидывая пренебрежительным взглядом наших гостей. Ухожу боковым шагом в сторону лестницы, перепрыгивая ступеньки за пару секунд, предвкушая достойную кровавую бойню. Можно умереть? Да и какая разница... Некогда славившаяся своим уровнем преступности Америка становится раем для организованной преступности, наркоторговцев и террористов. Боже, как же я ненавижу этот город. Отряд специального назначения, находившийся под руководством токийской организации, попавшемуся в ловушку, собирается вместе, чтобы провернуть авантюрную операцию и поймать главу наркокартеля. И это сделаем мы. — Это ещё что за чудо в перьях? Девица в нелепо коротком пуховике, демонстративно надувает жвачный пузырь и с презрением оглядывает мой помятый вид. Видимо, какая-то местная «королева» района, решившая, что может диктовать правила в этой мясорубке. Её безразличие бесит больше, чем лезвие ножа, которое кто-то в паре метров от нас пытается вогнать в бетонную стену. — Вали отсюда, если не хочешь, чтобы тебя тут прикопали, — грозит она, подзывая к себе угашенных головорезов, — Мальчики, разберитесь. Хмыкаю, заливаясь хохотом, а затем с размаху бью обнаглевшую дамочку коленом в солнечное сплетение. А зачем тратить кислород на бесполезную болтовню? Та падает и начинает выть, как недорезанная. Актриса погорелого театра. Жаль, билетов на это шоу больше нет. — Заебали, — бросаю я, перешагивая через неё, пока «мальчики» с диким рёвом бросаются в атаку. Чужая группировка налетает на нас: одни разбивают о головы бутылки, вторые беспощадно бьют кулаками в лица, разбивая их в кашу, другие заламывают друг другу руки, отводя куда-то в сторону, видимо, словесно решать вопросы, собирая по земле зубы. В голове не было определённой цели, хитрого плана или альтруистических побуждений. — Ты, видимо, забыла, в какой район попала, подружка, — сажусь перед своей жертвой на корточки, накручивая волосы на кулак, — Просветить? — она нервно кивает и отползает назад. — Н-не н-нужно, пожалуйста... — из её носа потекла тонкая струя крови. — Валите, мелочь, если не хотите завтра видеть в зеркалах разбитые ебальники, — провожаю взглядом убежавших прочь девушек, — Шельмы, где вас столько взялось? ​В паре метров от меня Коко отбивается от двух перекачанных амбалов. Вижу, как ему тяжело, а его взгляд «я сейчас всех продам» сменился на «я сейчас всех убью». Поднимаю с земли ржавый обломок трубы, и с размаху прикладываю одного из нападавших по затылку. — Не благодари, — он кивает и вырубает второго ударом колена в голову. — Ты, блять, бессмертная? — он удивлён, но вооружен, — Хайтани соплями исходил, что упаковал тебя баиньки, а к батарее привязать забыл. Ставлю сотку, он от злости свои косички прямо тут поотрывает. А то наш грозный кавалер горазд только телескопичкой перед девчонками махать да папочку включать. Стратег комнатный, мать его за ногу. Ему только в песочнице куличики охранять, раз он собственную бабу удержать не в состоянии. Я догадывалась, как он гордился собой: «Я всё порешал, она спит». Ага, блять, спит – аж пятки сверкают. Макушку-то я его прозевала. — Скучал по мне, Шанель? — уворачиваюсь от свистящего мимо кулака, который чудом не сносит мне нос, — Нашим медика вызвать не помешает. Или сразу гробовщиков, чтоб два раза не ездить. — Кстати, ты вся в крови. Это моя или твоя? — он швыряет горлышко от бутылки в толпу, по чистой случайности попадая в голову зазевавшемуся ублюдку, который валится на лёд, — Бинго, минус один! — Не ссы, твой шмот не пострадает, — взгляд скользит по руке, замечая большую кровоточащую рану и свежие синяки с кровоподтёками. Вообще не помню, в какой момент меня так приложили. — Давай, держись рядом, а то меня жаба душит доплачивать за твои похороны, — Коко дёргает меня за шиворот на себя, уводя с траектории летящего лома, и тут же переключается на нового противника, — Знаешь, сколько сейчас стоит оформить смерть в Америке? Дорого, нахуй. Не заставляй тратиться. ​— Переживёшь, — хмыкаю я, сквозь дикую боль в мышцах всаживая кулак в челюсть какому-то прыткому качку. Коко подмигивает, но я вижу, как он сканирует толпу и ищет путь к отступлению для нас обоих. Он злится, он в бешенстве, но прикрывает меня так же надёжно, как если бы я была частью его банковского счёта. ​Я делаю глубокий вдох, загребаю ладонью горсть снега и прикладываю к пульсирующей руке. Усталость накрывает волной, но адреналин держит на плаву и обещает завтра пригвоздить меня к постели с запоздалой болью в мышцах. Похоже, сегодня мы не умрём. По крайней мере, не сейчас. Вихрь знакомых косичек мелькает над головами беснующейся толпы, от которой у придурков обычно колени подгибаются. Отточенным движением Ран впечатывает лысого амбала лицом в капот криво припаркованной тачки, прикурив чужим сломанным носом аккумулятор и даже не обернувшись в мою сторону. Игнорирует. Наказывает молчанием, придурок. Но не успеваю я даже крикнуть ему что-нибудь язвительное, как его фигуру намертво отрезает от меня. — Сабрина, беги! — сорванный до хрипа крик за спиной пробивается сквозь гул драки. Сбоку высовывается татуированная рука с ножом. Не успеваю среагировать, как холодный металл соприкасается с артерией на шее. — Не рыпайся, киса, — один из тех голосов, что всегда вызывал у меня рвотный рефлекс и слишком долго отдавался эхом в кошмарах. Шион. Грёбаный Мадарамэ. — Руку убрал, падаль, — заскочивший на огонёк Ран выглядит так, будто ему сейчас полоснут шею ножом-бабочкой, а не мне, — Если на ней хоть царапина появится, я тебя, гнида, живьём на ремни порежу. Да меня уже поцарапали и разукрасили раз десять, пока он клювом щёлкал. Волнение? Очевидно, что оно самое. Даже как-то льстит самолюбию. Грёбаный циник, каков артист. — Один твой шаг, и я этой сучке горло от уха до уха распишу, так что сиди на жопе ровно, — угрожает Мадарамэ и крепко держит за волосы на затылке, не давая возможности освободиться, — Назад сдал, уёбок! Назад, я сказал! — Блядская псина, да какого xyя ты творишь?! — я за секунду вспыхиваю яростью и начинаю попытки освободиться от крепкой хватки. — Клешни от неё убрал. Быстро, сука, — в этот момент где-то в горле застревает ком. — Хуй тебе на воротник, — он сжимает пальцы на моей несчастной гортани, а в стальном кончике поцарапанного лезвия ножа блеснул его яростный взгляд. Шион звонким щелчком пальцев подзывает своих компаньонов, которые сразу же берут меня под руки. — Хуярьте со всей дури, пока кони не двинет. А этот пускай смотрит, как его бабу в асфальт закатывают, — сердце в пятки уходит, пульсация в висках становится сильнее, в глазах размыто мрачнеет. Один из парней заламывает мне руки, удерживая в неконтролируемом положении. Спасения нет. Панические взгляды сами ловят друг друга, не обращают внимания на закатавших рукава амбалов. — Не смотри, — шепчу, и Ран смотрит на меня укоризненным взглядом, полным ярости. Ладонью нащупываю пушку, готовясь вытянуть в подходящий момент. — Эй, ублюдки! — в голове только одно – оттянуть момент, а значит, включить свою темпераментность, — У вас вообще хоть капля собственного достоинства осталась? Или вы яйца вместе с совестью в аренду сдали? ​— Внатуре, пацаны, — подыгрывает Ран, качая кончиками косичек и глядя на них с издевательским сочувствием, — Чё за кайф быть рабскими шестёрками у напыщенного петуха? Ладно бы авторитет какой, а тут... Тьфу, бляха. Позорище. — Да отъебись ты от меня, солдафон! — замахиваюсь назад, со всей дури впечатывая в голень каблук ботфорта. Нащупываю мёрзлую рукоять пистолета, резко вынимая из ремней и вырываясь из рук остолбеневшего гопника. — А теперь слушайте загадку, выблядки. Делаю три шага назад, разрывая дистанцию, и вожу дулом от одного качка к другому. Рукав куртки Рана, которая болтается на моих плечах со времён прошлой тусовки, смахивает со ствола хлопья налетевшего снега. — Не дёргайся, мужик, иначе поймаешь маслину раньше времени, — направляю ствол на переносицу бандюги, который успел сделать пару шагов назад, и прицеливаюсь. Дёргаются все, кроме ухмыляющегося Рана. Рядом с Хайтани появилась смелость. Та смелость, что могла разорвать всё на части. Слепая, безрассудная, лишённая разума. Смелость, что могла с лёгкостью уничтожить и его. — Чтобы магазин был полон, здесь не хватает одного патрона. Вопрос со звёздочкой: сколько пуль останется, если первые три я выпущу каждому в ваше мужское достоинство, а затем ещё три в голову? На размышления десять секунд. Отсчёт пошёл, — стреляю вверх, выпуская первую пулю. Они переглядываются между собой, в глазах так и читается непонимание, что очень смешит нас с Раном. — Придурки, даже не знаете, что пистолет Макарова имеет обойму в восемь патронов. Бедолаги сглатывают, не догоняя сути. Походу, тяжелее банки пива ничего в жизни не держали. — Вам что, намёк не понятен? Уносите ноги отсюда, идиоты, если не хотите завтра гнить в сырой земле с оторванными яйцами, — передразнивает Ран, и бедняги срываются с места так, что подошвы скользят по обледенелому асфальту. — И где он только нашёл таких дебилов? — снова «полирую» пистолет, выдувая порох из дула. Приходится сесть на корточки, чтобы спрятать ствол обратно в ремешок. — Ни одного, — Ран прячет руки в карманы и пафосной походкой направляется ко мне. Брови поднимаются, а выражение моего лица выражает высшую степень непонимания, — Ни одного патрона не останется. — Спасибо, ты в который раз меня спасаешь. Я в долгу, — завязываю шнурки на ботфортах, чувствуя, как он заметно смягчился. Наверное, сильно приложили. — И чем отплатишь? — на его лице проскакивает озорство. Ран расплывается в улыбке, глядя на меня сверху. — Пивчанским. Или что хочешь? — А чрезмерное употребление алкоголя не даст о себе знать? — твёрдо проговорил он, и, зажав между пальцами прядь высветленных волос, скользнул ими до кончиков, — Забудь, мне ничего не нужно. — Друзья не оставляют друг друга в беде, — от этой фразы кошки на душе скребут. Кажется, это не то слово, которое я хотела сказать. Дура, говорю одно, а мысленно даю себе мощный подзатыльник. — Друзья? — звучит слишком издевательски с его уст, — Обижена на меня? — всё-таки заметил мою перемену настроения. Я думала, что одна начинаю юморить в стрессовых ситуациях. От задумчивости в моей голове ненадолго повисло монотонное стрекотание сверчка. Обижена? Слишком громко звучит. Скорее разочарована. В себе. В нём. И в заданном вопросе. — Я не собираюсь строить из себя святую, Ран, прекрасно знаю, чего стою. Но я сильно сомневаюсь, что Рэйчел сейчас примчалась бы сюда, узнай она про этот замес, — бью прямой наводкой, глядя ему прямо в глаза. Снимаю с себя куртку, протягивая её в руки Рана, который признаёт мою правоту. — Возвращаю, — он хмурится, замечает мою рану на руке, разодранный рукав кофты и дёргает за запястье. — Сильно болит? — не больнее, чем откровенный поворот, который он демонстрирует. Ран достаёт из кармана помятую пластинку пластыря и клеит поверх царапины – старая привычка уличного бойца таскать с собой копеечную медицину. — Куртку оставь. Накинь, замёрзнешь. Я отвезу тебя. ​— Я свой байк на этой помойке не брошу, — мотаю головой, но всё-таки натягиваю ветровку на плечи, — А за руль моего ты хрен сядешь. От тебя спиртягой разит так, что если я случайно чихну, нас обоих разнесёт, как новогоднюю петарду. — А сама подшофе ехать не боишься? — парирует Ран, загадочно улыбаясь, — Думаешь, копы тебя трезвой признают после этой вписки? Не разобьёмся. Ясен хер. Асфальт нас сам будет сторониться. — Расскажешь в обезьяннике про свои кондиции, когда нас на пару оформлять на учёт будут за езду без документов и с перегаром, от которого у алкотестера случится истерика от твоего выхлопа. ​— И ты снова будешь героически выплачивать мой штраф, да? — Ран скалится, не теряя наглого блеска в глазах, — Да ладно, признай: ты же выть начнёшь от скуки, если я проведу ночь без тебя, — мы одновременно смеёмся, протаптывая дорожку по снегу. — Обломись. У тебя в голове вообще хоть один нейрон живой остался, или ты его тоже вискарем прополоскал? Гул вечеринки уже медленно стихает. Я плетусь за Раном, отдаю ему ключи, не проронив ни слова. Легко обнимаю, когда он заводит мотор, прислоняюсь щекой к тёплой спине. Единственный, если не последний момент, когда его можно обнять. Нью-Йорк встречает первые лучи рассветного солнца холодного января. Мы приезжаем ко входу в апартаменты. И всё, финита, это кульминация. — Помнишь наш заезд на спор? Ты тогда хотел за победу мой байк. Теперь он твой. — Даже не думай. Спор она вспомнила, придурошная... — он берёт мою ладонь и кладёт туда ключи, — Увидимся на следующей вечеринке? Он обхватывает руками мои щёки, испачканные в чужой крови и пропахшие порохом, отчего обида внутри тает, как снег в весенний день. Ран крепко обнимает меня, припадая губами к шее, втянув носом воздух, и я чувствую, как его обычно прямая спина сейчас подрагивает от банальной усталости. — Я обещаю подумать, дай мне время, — ему не нужно объяснять значение этой фразы, я и так всё поняла, — А ты разберись со своей проблемой и освободи для нас место. — Кому из нас двоих свобода нужнее, м? Ты когда свою совесть с цепи спустишь? — Ран начинает злиться, его только что наглым способом прервали и не дали закончить, — Какого хуя ты опять ставишь условия? Каждый бывает в таком состоянии, когда ты сидишь словно в пороховой бочке: малейшее изменение, и вот ты взрываешься. Фитиль догорел. Мы повязаны. Кто-то из нас двоих должен, потому что оба напоминаем смерч, который в порыве своих чувств сносит всё на своем пути. — Я, блять, просто пытаюсь тебе не навредить! — дышит он мне в губы, обжигая рассветный воздух, — Ты же знаешь, какой я ублюдок, если у меня окончательно откажут тормоза. Голос предательски дрожит, и сиди думай, от холода или от его вида. — Навредишь, если решишь поиграть в благородство и оставишь меня один на один с этим пиздецом. Твою жестокость я точно не вынесу, — меня захлёстывает лихорадка, — А всё остальное мы как-нибудь разгребём. — Я буду контролировать, — он невесомо касается губами моего лба, как умеет только он, — Нас двое, не забывай об этом. Мы либо выберемся, либо сдохнем вместе. И он уходит, отдаляясь всё дальше. Поднимаюсь на свой этаж, открывая дверь в квартиру. В руках осталась чёрная ветровка, которую прячу в шкаф. На носочках захожу в комнату, ловя на кровати очертания мужской фигуры, освещаемой первыми лучами солнца. Проблема? А проблема прямо перед носом, и сейчас она мирно сопит на подушке и не подозревает, что сегодня её ждёт тяжёлый разговор. Усталость берёт своё, но уснуть не получается. Это была самая долгая и самая сложная ночь за всю жизнь, а день будет ещё сложнее, потому что Шуджи рано или поздно придётся сделать больно...