Светлячки в костях

Рука крошится, ломается сразу в нескольких местах и истлевает. Сраный натюрморт из черепа и какого-то хлама! Кривой, косой… Не подружимся. «Это ва́нитас», — напыщенно заявил препод, задрав палец к поднебесью. «Хуя́нитас», — выплюнул мысль Хёнджин и поморщился. Подумал, видимо, слишком громко, потому что теперь «хуя́нитас» не писался. Обиделся, тварь масляная. Насмехался над жалкими художественными конвульсиями, изворачиваясь, как глист на сковороде, в своей мерзкой агонии. Словом, был полнейшим пизданитасом. Хочется сломать кисточку. Или выпить. Или и то, и другое. И дело ведь даже не в самом «хуя́нитасе» — просто он словно разучился рисовать. Дышать. Мышечная память не срабатывала, годы навыков кровоточили и развязывались на нитки. С самой первой жалкой попытки нарисовать хоть что-то человекоподобное на бумаге, Хёнджин не чувствовал себя настолько ничтожным... Художником? Человеком? Голова — собрание техник и стилей. Руки — механика простейших движений. Так создавались все шедевры, Джинни. Просто повторяй за великими и… обосрись. Потому что ни один чертов мазок не выглядит таким, как должен. Потому что руки дрожат под тяжестью композиции, ответственности и собственной никчемности. И потому, что из чьей-то оскаленной пасти то и дело вываливается горячий шершавый язык, облизывая глазницы изнутри и неустанно нашептывая: «ты никогда не сможешь». И он зачем-то этому верит. Джинни пил джин. Водку, вино, коньяк — все, что горело. Чтобы хоть кто-то в этой утробе сгорел наконец. И чтобы пустой желудок сводило по делу, а не потому, что им с телом на пару пришел пиздец. Затем он пил ром. Он дéлал его слишком громким. Зов стеклотары услышит бедняга-сосед. Но не Джинни — его́ зов всегда был предательски звонким. На пару тонов выше, чем нужно для местных… Бред? вместо мыслей, мысль вместо масла, масло в крови, на руках, на холсте. Там, где закончится мысль, останется масло, там, где закончится место, пальцы сожмутся в тиски — — и вырвут свободу. у мира у джина у масла И у него самого (последнее всех дороже). Скрежет стекла о стекло — ветер лижет мурашки на коже. Джинни пил джин. И был выпит до дна. Да и джин, собственно, тоже. Сколько бы он ни пытался, а изобразить живого, правильного Феликса ему не удастся. И это «никогда» было самым ненавистным из всех. Ненавистнее, чем вся несправедливость мира, отец-мудак, зоофилия или, к примеру, манка с комочками. Мысли день и ночь нестерпимо раскручивались черепно-мозговыми травмами, дрались и разбивались, как стеклянные жернова. Хёнджин уже весь обуглился, растрескался, стал коррозией собственному телу. А светлячки обгладывали кости так, что не удавалось уснуть. Оставляли сколы и заставляли ощущать контуры внутренних органов. Иногда Хёнджину казалось, что он чувствует, как они движутся. Как прогрызают тоннели в его внутренностях, осваиваются, проводят друг для друга экскурсии. И ведь не избавиться, никак не избавиться. Разве только… — Я вижу, что с ним происходит, да. Нет, я справлюсь. Мы справимся. Почти все разговоры Феликса теперь заканчивались так. Все пять месяцев, что затворничал в своем алкогольном трипе Хёнджин, Ликс как мантру повторял — мы справимся. Наблюдал за ним, состоящим на 90% из алкоголя. Вспоминал время, когда он на 90% состоял из искусства. Собирал бутылки. Упорядочивал инструменты. Стирал одежду. Слушал, как тот рассказывает что-то, что поймут только они двое. Чуть не плакал — до того был счастлив — в те редкие моменты, когда Хёнджин становился прежним. Когда снова фотографировал, оставлял робкие штрихи на бумаге, прикасался трепетно. Когда их глаза, слова и мысли переплетались незримым макраме. Когда время застывало на кончиках пальцев. Но однажды времени не хватило воздуха и оно нечаянно их проглотило. Хёнджин клал голову ему на колени, закрывал глаза. Повторял его имя как молитву, как епитимью. — Джинни, где ты ни был, возвращайся, — жалобно шептал Феликс, поглаживая спутанные волосы. — Возвращайся скорее.

***

Хёнджину казалось, что он проснулся. Как минимум, разъедающая черепную коробку мигрень была далеко не даром сновидений. Все было до тупого обычным. Во рту привкус крыс, в желудке атомный взрыв, светлячки заканчивают завтракать, а в холодильнике только недоеденный застывший рамен, пиво и энергетики. Все было тупым и обычным. Кроме одного. Хёнджин засыпал в одиночестве, но сейчас рядом был кто-то еще. Кто-то древний, от кого воняет хтонической плесенью и трупным холодом. У него есть когти и пораженные кариесом клыки. Давний знакомец, чей утробный голос не заглушить ни одной подушкой. Хёнджин надеялся, что литры алкоголя отпугнут эту тварь, заставят держаться подальше. И сам не заметил, как зловонное дыхание поселилось в ноздрях; как начал использовать вечно капающую сверху вязкую слюну вместо геля для укладки. Как уже не может отличить, где он, а где Он. Ресницы разлепляются с трудом, будто всю ночь рыдал. Язык словно хлорная известь, а пальцы болят, как обожженные. Рисовал? Нет. Сжигал. Обнаженные стены. Уничтоженные фотографии. И усыпанный трупным пеплом пол. Тело прошибает холодный пот. Его святыня. Его Феликс. Тот, кто соткан из теплого ветра и коронован ярким венцом. Исчез. Он сжег его. До конца. Болезненный хохот отражается от обугленных стен. Когти впиваются в щеки, кровь смешивается с воем, а душе срочно требуется ингалятор. Он здесь. Дышит в затылок и целится клыками в шею (прокуси уже сонную артерию, мразь). Где тот колодец, на дне которого самые яркие звезды? Где та тропа, усыпанная битым стеклом и неисполненными обещаниями? Где закипает ликвор и ломаются кости? Где туманы решают судьбы, а сердца прячутся в убежищах из папоротников? Там, где время проходит насквозь, пульсирует, вызревает. Где белизна мягких стен разрезает склеру, где ограничители измельчают запястья, а хлорпромазин растворяется между ребрами, что пахнут богами. Пока Хёнджин, тлея, лежит на своих костях и несвежем постельном белье, Он счастливо скачет. Как щенок, которому только что подарили самый лучший в мире подарок. Хёнджин собирает все тюбики с краской, что у него есть, и тащится к раковине. Выдавливает тюбик за тюбиком. Ему нужен цвет и смысл. Насыщенный, сверкающий, аметистовый, дынный, карминовый, лазурный. Воняющий формалином, звенящий надгробными колокольчиками. Он окунает руки по локоть, делает водовороты, что помогут ему добраться до дна колодца. Вытекается церковной токкатой и расслабленно улыбается. Чьи-то острые зубы смыкаются на загривке. Чьи-то? Его.

***

Просыпаться не хотелось, а не просыпаться было больно. Тянущая слабость и туман в голове смутно напрягали, но все не удавалось понять, чем. Голова кружилась, пошевелить хоть пальцем казалось настоящим подвигом. Вторым пришло ощущение хорошо знакомых костлявых коленей под головой и трепетных прикосновений к лицу и волосам. Его Хёнджини здесь, он рядом. Чуть слышный шепот: «двадцать пять, двадцать шесть», — снова пересчитывает веснушки. Совсем как раньше, до этих ужасных пяти месяцев ежедневного пьянства. Он вернулся! Феликс воспарил бы от счастья, если бы тело не казалось могильной плитой. И подозрительно не пахло железом. Совершив подвиг, достойный Супермена, он все же открывает глаза. Комната плывет, как закручивающаяся галактика, но все же удается разглядеть катетеры от капельниц, что выходят из его вен и тянутся куда-то под кровать. Крадут кровь. Скачок адреналина добавляет сил. Он дергается и испуганно смотрит на Хёнджина: — Что происходит?! — хочет воскликнуть, но на деле еле ворочает языком. — Феликс, — тянет нежно, как умеет только он, — ты почти прозрачный. — Хёнджин, что п-происходит?! Парень улыбается. Феликс не помнит у него такой улыбки. Раньше его глаза горели другим огнем — теплым, как майское солнце. В этот раз они обжигают, как жидкий азот, выжигают на теле Феликса шрамы и арабески. — Ну что ты, Ликси. Расслабься и лежи, ты наверняка устал. — …да. Хёнджин достает из кармана канцелярский нож, которым обычно затачивает карандаши для эскизов, и принимается вертеть его в руках. — Все хорошо, родной, все будет хорошо. Теперь уже точно. Я простое наконец понял, как нарисовать твой портрет! По-настоящему, понимаешь?! Ты понимаешь — на-сто-я-щий. — Хёнджина одергивает странным резким движением, словно его прошибло электричеством. Затем он какое-то время пялится на кончик лезвия и сидит так смирно, что если бы не подергивающееся от нервов веко, сошел бы за мертвеца. Феликса пугает это молчание. Но двигаться и говорить с каждой уходящей секундой все сложнее. Хёнджин резко дергает головой в сторону Ликса, не меняя при этом позы. Вскакивает, ходит кругами по комнате, постоянно оглядываясь на темный угол, словно там должен кто-то стоять. Неестественным движением запрыгивает сверху на кровать и смотрит пристально прямо в зрачки. — Ты же божество, Ликси... Ёбаное в рот божество! Суть, утопия, абсолют, синергия! Как я мог не допереть с самого начала!? Храни тебя господь… Тьфу бля, долбоеб, что несу, ты же сам себя охранять не сможешь!.. Видишь, видишь его?! — Хёнджин начинает размахивать руками в разные стороны, пока Феликс наблюдает за ним сквозь пелену слез. — Это же ебучее время. Оно ходит здесь ходит, ходит и ходит и уходит. А я не могу! Не могу, не могу, понимаешь?! Ну ты же понимаешь, да, солнышко? Ты всегда меня понимаешь… Я НЕ МОГУ ПО-ДРУГОМУ! И нечего так на меня смотреть, — последнее Хёнджин бросает в тот самый угол. — Нечего! Стоит, понимаешь ли, сопит.. Без хвостатых умные! Ученые-копченые, хуи крученые… Понапридумывают всяких ва́нитасов... А ты вот знаешь, что в нем самое главное? Че-е-е-реп! Да, Ликси, — шепчет он, ласково поглаживая Феликса по лицу и разметавшимся волосам, — че-е-е-реп, такой правильный, такой божественно симметричный. Вот здесь штрих, и вот здесь, а здесь оп — и впа-а-адинка, ха-ха-ха. Ну какое же ты чудо чудесное, мой преподобный Ликси! Феликс смотрит на то, как он говорит. Феликс не слушает. Он вспоминает небрежный рисунок, нарисованный на уроке математики, толстовку, которая пропахла Хёнджином, вкус сгоревших печений, которые они так и не доели, и его руки, которые никогда не причиняли зла. Сейчас — ложь. Сон, иллюзия, хреновый фокус. — …но есть одна ма-а-аленькая проблемка, о которой я никогда тебе не рассказывал, счастье мое. Светлячки. Проклятые твари, которые сжирают мне кости. Я просто обязан тебя увековечить. Понимаешь?! Иначе никак… Иначе… А! Прикинь, короче! Я же снять с тебя кожу сперва думал. Ну такой бред! Ну она же деформируется, верно, Ликси? Ты очень вовремя вышел ко мне в тканевой маске в нарисованной на ней мордочкой панды, помнишь? Тогда я понял, что кожа без рельефа лица будет выглядеть так же всрато, как эта маска. Я тогда так испугался, что чуть не испортил шедевр, думал, копыта отброшу! Я не имею никакого права загубить твое прекрасное лицо, никогда! Вот же я долбоеб… Не то, что ты, солнышко… А потом я понял — голова. Мне нужна вся голова целиком. Тут, конечно, тоже была загвоздка: мне ведь нужно, чтобы она не повредилась… Удушение и отравление я отмел сразу, от них лицо скрючивается до неузнаваемости. Можно было бы, конечно, банальным ножом в сердце, но посмотри, я нашел, по-моему, просто идеальный выход! Так твое тело получит меньше всего повреждений! Родной, совсем скоро ты станешь шедевром, представляешь? Подлинным бессмертным шедевром! Он кричит восторженно, утопая в агонии Хёнджина. А Хёнджин продолжает говорить и писать на своем теле канцелярским ножом «прости». Феликс уже не слышит. Не отделяет слова от запаха крови, путает настоящее с вечным. В последний раз выглядывает из-под пелены слез на Хёнджина. На его руках кровью написана молитва, на губах звенит проклятие, а в глазах все так же плавают ирисы, сверхновые и пушистые котята. Как впервые. Как раньше. Как будто бы, несмотря ни на что, все правильно. — Возвращайся скорее, Джинни, мне холодно…