Светлячки в костях

Утро было… Утром. Ярким, искристо-ананасовым; рассыпалось засахаренными лимонными дольками по чистому полу. Хёнджин сонно жмурится и поворачивается на бок, утыкаясь носом в светловолосую макушку. Блаженство. Теперь Феликс везде: плавает внутри тела и сопит в плечо снаружи. Хёнджин расслабленно проводит кончиками пальцев по его голой груди, животу. Феликс чуть слышно стонет, но не просыпается. Светлячки в костях вспыхивают священным огнем. Парень кубарем (мягким клубочком шерстяных ниток) скатывается с кровати и, даже не потрудившись ничего на себя накинуть, становится к мольберту. Небесный цвет постельного белья и обшарпанные стены, лет двадцать назад бывшие бежевыми. Спящая безупречность, подгребшая под себя одеяло. Мягкий изгиб алебастрового бедра, плавно переходящий в узкую талию; тонкая, как рисовая бумага, кожа. На маленьких пальчиках дешевое колечко из детства. Луч солнца в приоткрытом рту, украденные звезды на щеках. Тишина, благостная и неприкосновенная, состоит из мерного сопения и шуршания кисти по холсту. Нежность разливается в воздухе сиропом из незабудок. Похрустывает в суставах, оседает на языке ягодным джемом. Он просыпается, когда солнечный луч вскарабкивается на длинные ресницы. Смешно морщится, зарываясь в подушку, потом передумывает и выныривает, моргая, как совенок. — Джинни, — хрипло бормочет. — Рисуешь? — Рисую. Феликс понятливо кивает. Потом лениво кладет руку на голое бедро и медленно осознает происходящее. Превращается в звенящий рубин. Закутывается в одеяло, как в кокон, пытается вскочить и с грохотом падает с кровати. Наконец, заглядывает в незаконченную картину и облегченно утыкается лбом в плечо Хёнджина. — Фух, на этот раз без Приапов. Кровавые ошметки плоти пульсируют в ритме вселенной. Хёнджин удивительно счастлив, словно отныне может выбирать цвета для всех закатов. Он горстями загребает душный воздух и старательно засовывает его в трещины своего сердца. Резко оборачивается, обнимает большими ладонями опухшее после сна лицо. Окрашивает отпечаток подушки на щеке пятнами масляной краски. Он целуется как драка, как пожар, как разрушение. Он целует как секрет, как Мону Лизу. — Я чертовски, по уши, жизнегубительно тебя обожаю, — отрываясь, серьезно сообщает Хёнджин, пристально глядя в глаза. Феликс целуется как ягода, как святость, как рассвет. Феликс целует как логос, как середину лета. Диффузия их сердец диктует свои правила пульсу мира; насмехается, язвит и ставит на колени. Потому что мир не имеет значения. Потому что они имеют значение. Вообще-то у них в планах было не рисовать и целоваться, а потом еще раз целоваться и рисовать. Вообще-то они собирались испечь печенье. К полудню, где-то между совместным душем и объятиями, даже вспомнили об этом. Как приличные мальчики, завязали волосы и надели фартуки. Достали купленные загодя продукты и уткнулись в рецепт любопытными носами. Как профессиональный танцор, Феликс станцевал танец маленьких утят. Как гениальный художник, Хёнджин нарисовал мукой на столе цветочек, домик и солнышко. Как безнадежные кулинары, перемазались в муке, перепутали сахар с солью и сожгли все к чертям. Обожги руки, выжгли души, вы́резали съедобные остатки из угольков и изрезали друг о друга сердца. Плюнули, прокляли автора статьи «Идеи для совместного досуга». Вернулись в сокровищницу делать ингаляции краской и сигаретным дымом. Выучили на итальянском «Ti amo», разговорились прикосновениями. Разбили две кружки: одну с картиной Тулуз-Лотрека, другую с надписью «NESCAFÉ». Просто так, для веселья. Феликс нарисовал портрет Хёнджина. Живого, не мертвого Хёнджина. В час янтарного заката вышли во дворы. Купили пива, слушали «Giants» в одних наушниках на двоих, гладили шерстяных котов. Звенели спутанными водорослями на отяжелевших лодыжках. Делали шаг, но оставались на земле. Хотелось как раньше: беспричинно бежать, беспричинно смеяться, абсолютно задыхаться, воскресать, не умирая предварительно. Размазывать закат по векам, прорастать крапивой на заброшках среди граффити и бутылок соджу, искать крутящиеся планеты, не считать дни с тысячами карманов. Хотелось не обнаруживать досадную неприятность: они превратились в подбитых пересмешников. Словно отвернулись на миг исклевать друг друга, а за спиной кто-то сделал косметический ремонт. Все такое же, но другое. Слишком реальное. Слишком не выдуманное. И они отводят друг от друга полные сожаления взгляды, пока не возвращаются в их уютный камерный мир, где можно вдохнуть полной грудью запах нещадного времени, краски и пепла. Стать красным-оранжевым-желтым-зеленым-голубым-синим-фиолетовым. Улыбнуться друг другу.