Не было бы счастья...

Лакрица зябко поёжился, пряча кисти в просторных рукавах мантии от очередного порыва колючего ветра, наполненного жёсткими снежными хлопьями. Хотя, в целом, это было бесполезно: тонкая накидка не могла согреть его в таких условиях, жгучий холод уже влез за ворот, в разрезы рукавов и под подол, да и сквозь саму ткань проникал без особых затруднений, дотягиваясь тонкими усиками до самой кожи. Казалось бы, тут, в огороженном высокой каменной стеной дворе, не должно было быть такого адского пронизывающего ветра, но, тем не менее, он вовсю лютовал, то утихая, то вновь набрасываясь нежданными порывами. Потоптавшись ещё немного на месте, Лакрица решил не ждать у моря погоды и хотя бы постучать в дверь. Признаться, он полагал, что его встретят, но возница школьной повозки просто высадил его у открытых ворот и, ругая дрянную погоду (ругать было за что: в такой день в горах было просто небезопасно, а его вынудили тащиться к чёрту на куличики ради ученика, слывшего с недавних пор самым безнадёжным на курсе), поехал назад. Во дворе Лакрица никого не встретил, даже следов на снегу не было, словно бы ворота открылись сами, по волшебству. Хотя, учитывая личность хозяина внушительного особняка тёмного шоколада, по своим размерам напоминавшего даже императорскую Цитадель, это не было бы удивительно. Пересекая огромный пустой двор, Лакрица на каждом шагу невольно спотыкался - длинный подол мантии усиленно вяз в снегу, будто накидка всей душой хотела, чтобы хозяин остался на улице. Лакрица, признаться, и сам подумывал о том, что, возможно, ему стоит просто постоять во дворе и дать снегу засыпать себя насмерть - это могло быть менее мучительно, чем то, что ожидало его внутри. Поскольку особняк этот принадлежал господину Аффогато - по всеобщему мнению, одному из самых могущественных магов в королевстве, если не во всём Хлебоземье. И по совместительству основателю лучшей в стране магической школы, из которой Лакрицу едва не вышвырнули, как паршивого щенка, после с треском проваленного экзамена. Лакрица мечтал стать волшебником чуть ли не столько, сколько себя помнил, с самого раннего детства, когда деревенский колдун - как он сейчас уже понимал, знавший весьма немногое, развлекал детей простенькими трюками вроде летающего по комнате чайника. И, разумеется, та самая школа почти с тех же самых пор была его заветной мечтой - впрочем, Лакрица был уверен, что несбыточной, поскольку и речи не могло быть о том, чтобы семья насобирала денег хотя бы на первичный взнос за обучение: это было бы невозможно, даже решись они продать своё главное богатство, отцовскую лодку и снасти. Так что Лакрице оставалось лишь в свои редкие приезды в столицу вздыхать, провожая взглядом высокий забор из крепких шоколадных плит, за которым поднимались ярусные фиолетовые крыши. Но... внезапно, когда он был как раз в том возрасте, чтобы теоретически попасть на старшие курсы школы, забрезжил лучик надежды: было объявлено, что основатель учебного заведения решил провести своего рода эксперимент - позволить нескольким наиболее выдающимся юным печеньям, которые смогут произвести впечатление своими способностями на отборочном экзамене, учиться бесплатно, за его счёт. Лакрица просто не мог упустить такую возможность - и родители, видевшие, как сын проводит дни и ночи над книгами из городской библиотеки в попытке самостоятельно научиться хоть чему-то, не пожалели отложенных на чёрный день сбережений, чтобы дать ему этой возможностью воспользоваться. Однако, не смотря на все усилия - Лакрица продемонстрировал лучшее, что мог, и даже, кажется, чуть больше - приёмная комиссия явно осталась к нему равнодушна, по крайней мере, их лица говорили именно об этом. К слову, что Лакрицу удивило и почему-то заставило чувствовать себя обиженным, господин Аффогато не присутствовал на отборе лично, в зале сидели лишь преподаватели - в этом чувстве не было рассудочности, в конце концов, у сильнейшего мага королевства есть дела поважнее, чем судить детский конкурс талантов, но всё же Лакрице иррационально казалось, что только тот мог действительно по достоинству оценить участников, и в том числе его самого... Но, так или иначе, к вечеру Лакрица успел смириться с тем, что напрасно просадил родительские накопления и мнил о себе в разы больше, чем стоило. Как вдруг сдержанный и деловой посыльный в характерных одеждах постучался в дверь его комнатушки на постоялом дворе, чтобы передать пахнущий какими-то благовониями фиолетовый конверт со школьной печатью. Его приняли. Как Лакрица узнал немногим позже, единственного из потока желающих. Странно, но этот факт - что он попал в школу именно благодаря своим способностям, а не родительским деньгам - не добавлял ему популярности среди однокурсников, но Лакрице не было до этого решительно никакого дела. А то письмо он с тех пор хранил у себя, и иногда, когда нуждался в этом, перечитывал. Оно было написано даже не директором школы, а господином Аффогато лично - помимо общей информации, в конце имелась приписка, сообщавшая, что господин основатель сам принял решение о том, что именно он, Лакрица, заслуживает подобной чести, поскольку его приятно удивило чужое усердие (тот перед судьями упомянул, что всему, что знает, научился сам по книгам), а так же о том, что господин позаботится, чтобы Лакрица смог учиться в тех же условиях, что и все, даже если это будет касаться не непосредственно образовательного процесса - что бы это ни значило. Тот был безумно счастлив, что смог заполучить подобный шанс, и очень старался воспользоваться им в полной мере: с началом учебного года Лакрица буквально не вставал из-за книг, стремясь нагнать то, что должен был знать с предыдущих классов (при всём уважении, сам он не мог изучить всего, да и были вещи, которым учили лишь в стенах этой школы и нигде более) - порой доходило до того, что он совершенно забывал о времени и проводил целые ночи к ряду, лёжа под одеялом с лампой и очередным фолиантом. Чем, по утверждениям соседей, мешал отдыхать всей спальне на тридцать учеников: не смотря на то, что большинство обучающихся были выходцами из очень знатных семей, старшекурсники жили в спартанских условиях - мотивировались таковые тем, что им необходимо научиться проявлять свои умения и знания в любых возможных ситуациях, даже в самых экстремальных. Учеников старших классов, считай, держали на содовой и хлебе (за несколько дней до выпускного экзамена - буквально, чтобы ещё более усложнить задачу), существовал чёткий распорядок дня, только что строем не заставляли ходить - хотя это было бы неудивительно. Но если кто-то и жаловался на подобное обхождение, то точно не Лакрица, для которого это имело настолько малое значение, насколько возможно - ведь он мог получать желанные знания, и ради мечты всей жизни, в конце концов, и не такое перетерпишь. А в отдельные дни, когда всё же становилось слишком тяжело, когда казалось, что после целого дня практических занятий лучшее, что Лакрица может сделать - это, позволяя каждому мускулу в теле расслабиться, упасть на жёсткую постель и пролежать, не шевелясь, до самого подъёма, чувствуя, будто грубые простыни по капельке вытягивают из него налившую кости боль усталости, он снова доставал то старое и уже слегка потрёпанное письмо от господина Аффогато, всё ещё хранившее едва уловимый запах неизвестных Лакрице благовоний, чтобы освежить в памяти. Оно напоминало ему о том, какой же удачей была на самом деле его учёба здесь, и давало силы снова сесть за книгу или идти во двор оттачивать очередное заклинание: нельзя было допустить, чтобы доверие, которое оказал Лакрице господин основатель, не было оправдано. Лакрица обязан был показать, что тот не ошибся, остановив свой выбор именно на нём. Странно, но, должно быть, если бы кто-нибудь из преподавателей взял с него клятву прилежно учиться самолично, он бы и то не прикладывал к этому делу такого усердия, однако трепет перед личностью великого мага и эти невысказанные ожидания, которые, однако, чувствовались между витиевато выписанных строк, делали своё дело. И до последнего года обучения лучше или хуже, но Лакрица справлялся: преподаватели оценивали его стабильно высоко, а если вдруг какая-то конкретная отметка проседала, он готов был жилы рвать, только бы освоить тему достойно и закрыть этот пробел. Однако вдруг с первых же недель учёбы ситуация резко переменилась. Лакрица начал всё чаще замечать, что сдаёт позиции. Его предупреждали, что последний год всегда самый сложный, и что нагрузка возрастёт, да он и сам это почувствовал, но был уверен, что приспособится, однако... Чем дальше, тем сложнее давалась учёба, даже слова учителей входили в голову с трудом, а самостоятельная подготовка и вовсе сделалась пыткой - чем больше Лакрица вчитывался в очередную страницу учебника, тем яснее с притуплённым от усталости ужасом осознавал, что не понимает прочитанного. День ото дня делалось всё тяжелее вставать с утренним звонком, а после отбоя бороться с сонливостью - теперь ему нужно было в разы больше времени и сил для привычной ночной подготовки, и бывали периоды, когда Лакрица почти не спал по целым неделям, стремясь дотянуться до поставленной себе самому планки (кончалось это тем, что он без сил падал головой на сложенные руки днём, просыпая целые лекции, за что корил себя страшно, но бороться с организмом уже попросту не мог). Как Лакрица ни старался, вместе с качеством освоения материала стремительно ухудшались и показатели успеваемости, но, сколь бы отчаянно он не барахтался, пытаясь удержаться хотя бы на достойном уровне, практика показывала, что эти судорожные трепыхания ничего не дают. К тому же Лакрица видел, как всё более неодобрительно посматривают на него что преподаватели, что однокурсники, и невольно в голову лезли мысли о том, что, должно быть, его считают распустившим себя лентяем без чести и совести, который просто позволяет себе наслаждаться жизнью за чужой счёт, а учёбу забросил вовсе. Лакрице не хотелось так думать о себе, или чтобы так думали о нём. Когда он формировал подобный образ в собственной голове, ему тут же делалось страшно и почти до слёз обидно. Хотелось доказать, что нет, он не такой, он старается, и Лакрица снова утыкался в плывущие перед глазами строки книг, не понимая не то что общего смысла текста, а уже даже отдельных прочитанных слов. А тут ещё подоспел полугодовой экзамен. Лакрица весь извёлся, мучительно и небезосновательно боясь провалиться. Он почти не спал, просто не мог уснуть, хотя всё так же адски хотелось, и его воротило даже от той скудной еды, что предлагалась его курсу в предшествующий "судному дню" период, так что большую часть времени он без зазрения совести раздавал свои пайки товарищам, которые были только рады такому дополнению к ограниченному рациону и даже не думали побеспокоиться о том, как себя будет чувствовать на голодном пайке нерационально щедрый однокурсник. Но вот настал день икс. Лакрица хорошо помнил, как трясся то ли от напряжения, то ли от какого-то непонятного вдруг напавшего озноба, сидя в коридоре в ожидании момента, когда его пригласят для сдачи практического задания - звали внутрь по одному. Заданием оказался ритуал призыва довольно капризной демонической сущности - вот в чём-в чём, а в этом Лакрица, по счастью, что-то понимал, как минимум, теоретически. Так что, немного успокоившись и превозмогая сопровождавшее его последние дни лёгкое головокружение, он чинно взялся за дело, и всё шло хорошо, дверь в иное измерение начала открываться, Лакрица сосредоточился, напрягая все свои силы, чтобы не дать ничему лишнему просочиться в проход... как вдруг почувствовал странную болезненную лёгкость в теле - будто оно едва ли что-то весит и вот-вот воспарит над полом. Так не должно было быть, совсем не должно. Но прежде, чем Лакрица успел толком испугаться, все чувства вдруг разом покинули его, словно погас свет, и последнее, что он ощутил - будто падает куда-то, но не на пол, а в бездонную, бесконечную тёмную пропасть. Должно быть, это продолжалось долго. И, пока он пребывал в этой темноте, кажется, ему что-то снилось. Что-то такое приятное и умиротворяющее... Такие сны хочется запоминать, но Лакрица из них смог удержать в памяти только чей-то голос: мужской, не низкий, но бархатный и обволакивающий, как мягкая перина, только коснувшись которой спиной, тут же проваливаешься вглубь - Лакрица сам ни разу в жизни не спал на такой, но был уверен, что это ощущается именно так. Голос хотелось слушать, но, к сожалению, Лакрица не помнил ни слова из того, что тот говорил, помнил только сами эти мягкие и чарующие интонации, в которых хотелось блаженно забыться, правда что, заснуть. И пробуждаться от того сна у него уже, кажется, не возникало желания. Однако Лакрица всё же очнулся - спустя неопределённый промежуток времени, в медицинском крыле школы. Подоспевшая проверить его медсестра на вопрос о произошедшем ответила, что Лакрица внезапно потерял сознание, пока колдовал - вероятнее всего, от перманентного недостатка магической силы для таких процедур и, как следствие, перенапряжения. И, само собой, экзамен ему засчитали проваленным. С учётом оценок - без права пересдачи. Однако прежде, чем Лакрица успел в полной мере осознать, что это для него означало, медсестра огорошила его ещё одним известием. Как только она выпишет его - то есть через полчаса, если контрольное обследование покажет, что состояние здоровья Лакрицы приемлемо - он должен будет собрать свои немногочисленные пожитки и отбыть, на удивление, не с позором домой, а прямиком в особняк господина Аффогато. Который, разумеется, был в кратчайшие сроки оповещён о произошедшем и вдруг изъявил желание немедленно забрать своего подопечного из стен школы - по его словам, для того, чтобы разобраться в случившемся и в дальнейшем, если будет возможно, обучать лично. Однако сейчас, стоя под навесом над огромными тяжёлыми дверями и взявшись за специальное кольцо, но не решаясь постучать, Лакрица в который раз раздумывал о том, что, очень может быть, то была лишь формальная отговорка. Ученик, в которого господин вложил немалые деньги, которого посчитал способным, если не исключительным, показал себя как совершенно некомпетентный, с треском провалив экзамен и демонстрируя отвратительные промежуточные результаты на самом сложном и решающем году обучения. Очень может быть, что тот в качестве компенсации за неоправданные ожидания и вложения намерен пустить нерадивого школяра, не выполнившего своё предназначение, на сырьё для каких-нибудь магических опытов... Лакрица поёжился. Судя по тому, чему обучали в школе господина Аффогато (разумеется, ученикам никогда не приходилось взаимодействовать с мёртвыми печеньями или частями их тел, но вот всяческих животных употребляли для ритуалов поразительно охотно), какие порядки там царили и какие слухи ходили среди учеников о нём самом - тот имел репутацию печенья, которое крайне не любит появляться на публике, а ещё меньше удовольствия, кажется, приносило ему посещение своего же детища - господин основатель очень даже мог совершить подобное. Лакрица нервно переступил с ноги на ногу. Может, и правда, просто постоять во дворе ещё немного, и пусть высшие силы сами всё решат за него?.. Но вдруг очередной порыв ветра, нахально влетевший под навес, оказался таким резким, что Лакрицу немного покачнуло. И при этом рука его невольно отвела, а затем снова прижала к двери так и не согревшееся её теплом металлическое кольцо, вызвав тем самым громкий стук. Лакрица испуганно замер на секунду, а потом, поняв, что дело уже сделано, сам, напряжённо сжав губы, решительно ударил ещё дважды. Что ж... высшие силы своё слово сказали. Да и в конце концов, что он, трус, или, может, маленький несмышлёный ребёнок, так и не научившийся отвечать за свои ошибки?! В ту же секунду другая створка двери чуть заскрипела и приоткрылась. Лакрица боязливо приблизился к образовавшемуся проёму и заглянул внутрь, готовясь поприветствовать слугу, который ему открыл, но в просторном полутёмном зале с широкой лестницей никого не оказалось. И вправду магия, значит. Чувствуя себя мышью, добровольно подсовывающей голову под рычаг мышеловки, Лакрица несмело прошёл в помещение. Здесь тоже было не жарко, но, по крайней мере, не дуло. Дверь сразу же закрылась позади, как бы отрезая путь обратно - впрочем, Лакрица выйти и не надеялся, так что только вздрогнул, услышав щелчок замка. Он неловко отряхнул снег с плеч, запоздало осознавая, что это стоило сделать снаружи, и стянул с головы капюшон. Было тихо, так тихо, что Лакрице казалось, будто он слышит, как где-то в соседней комнате потрескивает камин и капает вода... или же нет? Чем дольше он прислушивался, тем яснее понимал, что это никакая не вода, а кто-то идёт по комнатам, постукивая каблуками по холодному каменному полу. Наконец звук шагов стал уже совершенно отчётливым, а затем одна из дверей галереи второго этажа распахнулась, и в проёме показался силуэт печенья в просторных одеждах - Лакрица не мог разглядеть чужого лица, терявшегося в тени, так что понять, мужчина это или женщина, не представлялось возможным. Однако тут силуэт сам дал более чем очевидный ответ на этот вопрос. - Ох, это вы, мой юный друг? Голос был выраженно мужским, хотя отнюдь не звучал слишком низко или грубо. Скорее он был поразительно мелодичным и мягким, будто бархатным... - Г-господин Аффогато? - запинающимся голосом уточнил Лакрица, хотя был почти наверняка уверен в ответе. - Да, собственной персоной, - хозяин дома мерно кивнул, качнув объёмными волосами, и затем вышел из дверного проёма, направляясь к широкой лестнице в центре зала. В его голосе слышались нотки какого-то игривого довольства. - Я не ожидал, что вы будете так скоро, признаться, иначе позаботился бы, чтобы вас встретили, - задумчиво добавил он, начиная спускаться к своему гостю, так и мнущемуся в шаге от порога, - Поверить не могу, что вас мало того что подняли с койки тут же, как вы пришли в себя, так ещё и отпустили ехать по горам во время вьюги... - господин снова покачал головой, теперь, похоже, недовольно, - Мои соболезнования. - О, да что вы, не стоит, - пробормотал Лакрица, совершенно не зная, куда себя деть, поэтому просто неловко комкая рукав мантии ладонью, торчащей из противоположного, и неотрывно наблюдая за чужими перемещениями, - Я хорошо себя чувствую, и... Ээ... Я рад был... - Уехать из школы поскорее? - с беззлобной усмешкой перебил господин Аффогато. И, спустившись ещё на ступеньку ниже, попал наконец в луч света из высокого узкого окна, так что Лакрица смог увидеть его лицо. И... он даже как-то немного замешкался с ответом. Прежде Лакрица не видел господина основателя не то что вживую, но даже на портретах (поскольку единственный такой висел в директорском кабинете, а ученики там могли оказаться только по большой дисциплинарной провинности, чего с Лакрицей, к счастью, не бывало) и сейчас, очевидно, увиденное его впечатлило. Господин Аффогато был высок ростом и, насколько позволяло судить его одеяние, обладал изящным, но не болезненно худым телосложением - напротив, в его осанисто, как у всех знатных печений, расправленных плечах ощущалась какая-то уверенная крепость. Лицо его: точёное, аккуратное, пусть и не совершенно правильное, какое-то всё немного вытянутое, обладало некоей особой выразительностью - может быть, этому впечатлению способствовали ярко выделенные чёрным глаза. Лицо обрамляли мягкие волны волос, собранных во вроде бы свободный и небрежный, но даже слишком гладкий узел, скреплённый шпилькой с огромным драгоценным украшением, казавшимся неподъёмно тяжёлым, что не помешало, однако же, хозяину чуть запрокинуть голову, горделиво растягивая тёмные губы в улыбке. Ох, кажется, он заметил, как Лакрица его рассматривает. Тот смущённо перевёл взгляд на каменную плиту пола у себя под ногами. Что греха таить, смотреть на господина было... приятно, но, в самом деле, неприлично же. Однако было в нём что-то такое, какой-то особый природный магнетизм заключался в его отнюдь не маскулинной привлекательности и, главное, в том, с какой уверенностью, за версту ощущавшейся, тот её носил. Будто специально красуется, давая собой полюбоваться... Ко всему прочему, признаться, Лакрица был уверен, что один из лучших волшебников страны должен быть намного, намного старше. Уж точно не... чёрт. Видеть, само собой, он сейчас себя не мог, но, судя по тому, как резко стало жарко некрасиво западающим щекам, он наверняка зарделся, как мак алый, от смеси пристыженного смущения с каким-то другим, похоже, восхищённо-трепетным. - Д-да нет, я не это... - замялся он, судорожно собирая мысли в кучу. Последнее, о чём он имеет право думать - о том, красив ли господин или нет. Это, строго говоря, его абсолютно не касается. Никаким боком. Господин Аффогато заглушил его неловкий лепет мягким раскатистым смехом. - Ну что же мы, в самом деле, не будем о грустном. Поговорим лучше о вас. Судя по звукам шагов, он продолжил спускаться по лестнице. - Ээ... обо мне? - Лакрица всё-таки решился поднять глаза. Хозяин дома, как оказалось, за эти несколько секунд преодолел оставшиеся несколько ступеней и успел подойти к нему почти вплотную. - Само собой, - господин Аффогато медленно опустил и поднял веки, словно картинно взмахивая объёмными тёмными ресницами. Светлые, с необыкновенно узкими, будто у кошки, зрачками, и от этого какие-то остро-проницательные глаза его, казалось, в момент, когда их взгляды встретились, сразу же цепко захватили что-то в самой глубине души Лакрицы, так, что тот почувствовал себя маленькой рыбкой, плотно насадившейся на рыбацкий крючок. Теперь он вроде бы и хотел отвернуть голову, как-то и странно было, и стыдно вот так смотреть господину в глаза, немного снизу вверх, но Лакрица понял, что просто физически не может этого сделать, словно всё тело закоченело и не слушалось. - Я полагаю, мне стоит проводить вас в комнату. Вы наверняка утомлены и замёрзли, зимой дорога ко мне отнюдь не из простых, а ваше самочувствие совсем недавно ещё оставляло желать лучшего, - выразительный голос господина Аффогато как-то незаметно переменился, из зычного стал тихим, из раскатистого мерным и будто бы даже баюкающим, он словно бы окутывал их двоих какой-то полупрозрачной завесой тёмного шёлка, отгораживающей от всего остального мира. Господин смотрел Лакрице прямо в душу загадочно полуприкрытыми глазами, будто на что-то хотел намекнуть. А Лакрица почему-то вдруг подумал, что с этой спокойной размеренной интонацией чужой голос напоминал тот ласково и почти любовно усыпляющий, что он слышал в своём болезненном забытьи. Что ж... очевидно, пробудиться от того всё-таки стоило. Знай он о грядущей встрече с господином - вовсе бы в этом не сомневался. - Д-да, комната - это хорошо, - растерянно откликнулся Лакрица. Этот странный чужой взгляд ставил его в тупик, признаться. Он терялся, просто не понимал, как себя вести, чего от него хотят. Чего-то ведь наверняка хотят, просто желают, чтобы Лакрица угадал это "что-то" сам. Но сейчас подвернулся хоть один стоящий вариант, чтобы развить беседу, ведь молчания от него не ждали уж явно, - Только... я, конечно же, благодарен з-за вашу заботу, но я правда в порядке. Вы говорите о случившемся так, будто я только оправился после тяжёлой болезни, самое меньшее... Лакрица отвёл взгляд. Перечить господину было неловко, да и желания он такого не имел, но, право же, не было никакого смысла раздувать из мухи слона, и, если он хотел избавить своего собеседника от излишних проявлений учтивости, это лучше было сделать сразу. Тот инцидент пусть и был неприятным, но явно не имел ничего поделать с состоянием его здоровья. Просто природная слабость, просто недостаток. Однако, судя по тому, как поморщился господин Аффогато, он думал иначе. - Я не собирался заводить этот разговор с порога, но,... Вы считаете, что это лишнее? В таком случае, не сочтите уж за оскорбление, я вынужден вам сообщить, что вы совсем не выглядите на оценку "в порядке". Мне, признаюсь, непонятно, где потерял свои глаза эскулап, который позволил вам покинуть больничное крыло, - господин отвернул голову и выраженно поджал губы. Лакрица буквально ощутил, как отмирает тело, снова позволяя дышать и шевелиться, но воспользоваться этой возможностью он не спешил, пристыженно выслушивая чужую речь, теперь чуть более активную, напоминавшую неспешный равнинный ручей, так, будто во всём этом была некая его собственная вина, - Вы бледны, как смерть, судя по глазам и теням под ними, давно лишились сна. Я помню вас в начале учёбы, вы и тогда не отличались крепким сложением, но сейчас и вовсе исхудали до того, что, я уверен, даже сквозь всю эту одежду можно пересчитать, сколько у вас пар рёбер... Едва господин Аффогато договорил, Лакрица почувствовал что-то очень странное. Будто... лёгкое прикосновение к спине, столь невесомое, что, будь они на улице, он бы принял его за случайный ветерок. Даже не будто, а... Что-то едва уловимо прошлось вдоль позвоночника по двум сторонам, легко и незаметно, и соскользнуло, как капли воды, симметрично по нижним рёбрам. Но, тем не менее, сколь бы лёгким ни было это прикосновение, оно неожиданно пробрало Лакрицу до самых поджилок, до того, что всё тело разом ослабло и задрожало мелкой дрожью, так, что он чуть не упал, а в грудной клетке что-то заколотилось так судорожно, будто очень хотело разбиться о неё. Как-то внезапно и необдуманно тощие пальцы судорожно вцепились в ткань чужих шёлковых рукавов, а чужая грудь оказалась в опасной, неприличной близости от лица, и единственное, что Лакрица мог - всё так же чуть заметно дрожать, цепляясь за напрягшиеся под его ладонями узкие предплечья, как за последнюю в жизни опору, совершенно потеряв связь с реальностью. - Ну, что же вы, тише, тише, - опалил его висок чужой тёплый вздох. Это подействовало - словно в этом ощущении полной потерянности Лакрице нужна была чужая команда. Он задышал медленнее, глубже, возвращая зашедшееся сердце к нормальному ритму и сам возвращаясь к восприятию происходящего вокруг. И, как только понял, во что или, правильнее сказать, в кого вцепился мёртвой хваткой... - И-извините, ох, п-простите, пожалуйста! - Лакрица в ужасе отскочил на добрый шаг в сторону от господина, прижимая к себе руки. Казалось, если он не восстановит немедленно безопасную дистанцию между ними, непременно сделает ещё какую-нибудь глупость. Но господин Аффогато только негромко усмехнулся, на секунду смеживая веки, и полностью проигнорировал чужие извинения. Впрочем, и ни капли обиды или недовольства в мягко разошедшихся в улыбке раскрашенных чёрным губах заметно не было. - В любом случае, теперь уж я о вас позабочусь. Пойдёмте, всё же. Вам определённо стоит отдохнуть. После чего, движением руки поманив Лакрицу за собой, повернулся и неспешно направился назад к лестнице. Очевидно, этот вопрос он считал закрытым. Лакрица, остановившись неловким взглядом на чужой удаляющийся стройной спине, простоял ещё пару секунд неподвижно в каком-то неловком состоянии, когда от испуга тело застывает, будто онемевшее, и всё-таки, тряхнув головой, поспешил следом. Поднимаясь на второй этаж под тихое шуршание чужих одежд, Лакрица невольно предавался наводнившим голову мыслям о произошедшем, снова и снова прокручивая в голове те секундные ощущения. Даже саму идею о том, что почувствованное им было какой-то случайностью, стоило отмести. То есть... господин отчего-то захотел таким странным образом прикоснуться к нему? При чем, очевидно, ожидая подобной реакции? Для чего? Это оставляло больше вопросов, чем ответов, и Лакрица чувствовал себя пристыженным от того, что ничего не понимает. Но, вероятно, от него этого понимания и не требовалось, и это смущало ещё больше, однако в то же время заставляло строить какие-то догадки, от которых лучше было воздержаться, относясь к этой нетривиальной ситуации просто как к факту. Что Лакрица честно и постарался сделать, усилием воли заталкивая ненужные воспоминания подальше. Но... накрывшая его в тот момент волной слабость всё ещё отдавалась остаточными импульсами в теле, напоминая о себе. Лакрица ожидал, что сейчас господин будет долго водить его по запутанным переходам огромного здания в неловком молчании, но, на удивление, они оказались на месте совсем скоро. Хозяин дома отпер тёмную дверь в конце широкого мрачноватого коридора, такую же, как и все в нём, и без лишних слов передал Лакрице ключ, а затем отступил, пропуская. Тот благодарно кивнул и прошёл внутрь. Комната была относительно небольшой, особенно для Лакрицы, привыкшего за последние месяцы к неоглядных размеров помещениям школы, но обставлена была, с позволения сказать, роскошно. Огромное окно, выходящее на горную лощину, основательная, но со вкусом украшенная мебель тёмного дерева, на полу - узорчатый ковёр, который хотелось рассматривать, и, самое главное - огромная кровать, на которой с удобством могли бы улечься двое так точно, с даже излишним обилием наверняка очень мягких подушек и, очевидно, невероятно уютным и тёплым одеялом, с которым точно не придётся опасаться ночного холода даже суровой горной зимой - Лакрице, признаться, захотелось немедленно подойти и пощупать, но он сдержался. Вместо этого он восхищённо обернулся ко всё ещё ожидающему у двери господину. - Ну что же, вам нравится? - задумчиво наклоняя голову и снова прикрывая глаза, будто лениво щурящийся на солнце кот, проговорил он. - Да, само собой! - воскликнул довольно Лакрица, соединяя руки перед грудью. Как ему могло не понравиться?! Он никогда даже помыслить не мог о том, что однажды ему доведётся пожить в подобной комнате! - Всё чудесно, спасибо большое! - Что ж, я рад. В таком случае, обустраивайтесь. Хотя, кажется, вам на это не потребуется много времени, - ответил господин и улыбнулся. Лакрица смущённо потупился: очевидно, тот обратил внимание на то, что все свои вещи ученик привёз в небольшой котомке за спиной (с которой когда-то и приехал впервые в школу, и имущества у Лакрицы с тех пор не прибавилось). Господин, кажется, собрался уходить, но затем будто вспомнил о чём-то и добавил: - Ах да, скоро придёт слуга и принесёт вам другую одежду. Уж извините, но щеголять в этих обносках я вам не позволю, - он недовольно поджал губы, будто изношенный длинный плащ Лакрицы, тоже привезённый ещё из дома, остро оскорблял его чувство прекрасного (впрочем, кажется, так и было), - Если понадобится что-то ещё, спросите у него же. До вечера вы предоставлены сами себе, можете свободно передвигаться по дому, а вечером... вечером, когда я закончу некоторые дела, я бы хотел, чтобы вы поужинали со мной. Нам есть, что обсудить. Приятного дня. И, не дожидаясь какого-либо ответа, господин степенно отвернулся и направился прочь, только дёрнув дверь, чтобы та закрылась позади. - И... и вам, - с опозданием выдал Лакрица, уже наблюдая только захлопнувшуюся тяжёлую створку. Он постоял так ещё немного, рассеянно смотря в одну точку, а потом тряхнул головой и занялся тем, чем ему и предлагалось - разбором немногочисленных пожитков. Всё же удерживаясь от того, чтобы подойти и пощупать восхитительно пышное одеяло - Лакрица решил поберечь это удовольствие до поздней ночи, когда ляжет спать. Как же, должно быть, будет приятно рухнуть на мягкую перину и чистые гладкие простыни... Всё имущество Лакрицы и правда быстро оказалось на положенных местах (поскольку состояло по большей части из сменной одежды, белья и небольшого запаса канцелярии), и тот уже начал раздумывать, чем бы ещё заняться до вечера - бродить по особняку не очень хотелось, Лакрица не был уверен, что не потеряется в нём безвозвратно - как вдруг о своём прибытии оповестил учтивым стуком в дверь слуга, принёсший обещанную одежду. Как только он принял у того с ювелирной аккуратностью свёрнутую ношу, слуга немедленно удалился прежде, чем Лакрица успел задать ему хоть один вопрос. Однако Лакрица решил, что сейчас это не имеет значения, и ему лучше заняться тем, что ему принесли. Признаться, он испытывал священный трепет перед подобным презентом, потому что даже в сложенном виде было понятно, что переданные ему вещи по своему виду напоминали облачение господина, а Лакрице в жизни не доводилось держать в руках ничего подобного: даже школьная форма, не взирая на статус заведения, шилась из куда более невзрачных материалов. Лакрица с большой осторожностью, как распаковывают праздничный подарок, развернул одежду. Пальцы с интересом ощупали плотную гладкую ткань длинного пояса, потёрли тонкий скрипучий шёлк просторных рукавов... правда что, почти один в один облачение господина, та же чёрная с фиолетовым и белым просторная запахивающаяся накидка, разве что объёмного "воротника" из аспидного меха не хватало, да одинаковые тёмные рукава не были столь богато расшиты. Не терпелось примерить подобный наряд, так что Лакрица, отложив развёрнутую одежду на край постели, принялся раздеваться. Плотная, но мягкая ткань приятно обняла опалённые было прохладой плечи. Лакрица постарался возможно аккуратнее запахнуть полы накидки и, надеясь, что делает это правильно, завязать пояс. Обновка оказалась ровно настолько длинной, чтобы почти касаться пола под его ногами, но всё же не мешать при ходьбе. Идеально. Судя по всему, господин заранее позаботился о подходящей своему подопечному одежде - такое не раздобудешь за пару дней... это немного смущало, приятно смущало, но, наверное, давать этому чувству волю и уходить в размышления (неужели его приезд был предрешён и до злополучного экзамена?..) не стоило. Закрепив наконец пояс должным образом, Лакрица приблизился к зеркалу, стоявшему у стены, которое он заметил, только когда стал переодеваться и подумал о том, что оно бы ему пригодилось. Увидев наконец толком своё отражение, Лакрица даже замер на пару секунд. Ох... одежда и правда выглядела безупречной. Даже странно было наблюдать, поднимая взгляд чуть выше, собственную голову над окаймлённым изящной тесьмой воротом. Особенно нелепой казалась его дурацкая чёлка на половину лица, да и вообще распущенные волосы выглядели очень странно, но, к сожалению, их длины не хватало, чтобы убрать в изящную причёску по примеру господина, и Лакрица попытался просто как-нибудь отвести их от лица, зализывая назад и заправляя за уши, чтобы хоть немного сгладить диссонанс. Одежда подходила ему идеально, хотя... не сразу, но Лакрица заметил, что над плотно обвязанным вокруг талии поясом нависает весьма заметная складка лишней ткани. Он озадаченно попытался как-то подёргать материю одежды туда-сюда, но это не помогло, складка никуда не пропала. И потом до Лакрицы с опозданием дошло: ткань была никакой не лишней, вернее, не должна была быть, потому что одежда, очевидно, была пошита по его старым меркам, снятым для изготовления школьной формы более чем за год до этого - последним меркам, которые с него снимали и которые было разумнее всего использовать. Выходит, господин Аффогато был полностью прав: Лакрица и правда очень заметно осунулся за прошедшее время. До того, что сейчас, стоя перед зеркалом с нелепо закинутой на голову рукой и собирая лишнюю ткань с одной стороны, он мог сказать, что свободное пространство было по ширине сопоставимо с его же узкой ладонью. Мда. Лакрица опустил руки и отошёл от зеркала. Что ж, с небольшим изъяном собственного костюма - или, скорее, тела - стоило примириться, как бы ни не хотелось показываться другим жильцам особняка в таком не вполне аккуратном виде и зарекомендовывать себя не лучшим образом. Он успокоил себя тем, что, так или иначе, наврятли кому-либо, а в особенности господину, есть дело до его внешнего вида... но по нижним рёбрам пробежало знакомое и такое смущающее чувство щекотки. Лакрица интуитивно прижал ладонь к вновь краснеющей щеке. Или же... или же есть?

***

Аффогато степенно шёл, возвращаясь к себе в кабинет, где его ждала пачка не отвеченных писем, но размышления его не имели никакого отношения не только к деловым вопросам, но даже к довольно сложному маршруту передвижения - огромные размеры любимой обители имели свои минусы. Но Аффогато не думал о том, как бы не заблудиться в родных коридорах, ноги сами несли его в нужную сторону, а голову мага целиком и полностью занимал новый ученик. Дела обстояли именно так, как Аффогато и подумал, едва получив сообщение о произошедшем "недоразумении", как это охарактеризовал директор школы, старый осёл. Только раз толком взглянув на приехавшего парнишку, маг смог невооружённым глазом увидеть, что тот худ, как тростинка, а вблизи так и вовсе производил впечатление, будто может аналогичным образом сломаться пополам от случайного удара. От такого зрелища внутри Аффогато забурлили особенно активно некие не вполне осмысленные желания. Однако... так или иначе, всё же маг не смог сдержаться и не проверить. И, раз коснувшись чужого хрупкого тела, почувствовал, как на дне живота уже откровенно собирается тяжёлый и тёплый липкий комок. Спина мальчишки с выступающими гребнями рёбер напоминала наощупь стиральную доску. Ох, кажется, его ждут очень интересные несколько месяцев... И отдельным поводом для сладостного предвкушения оказалась реакция юноши: от самого простого и неизощрённого касания тот блаженно зажмурился и чуть не рухнул на пол, тихо пискнув - Аффогато пришлось ловить его, чтобы бедняга не расшиб себе что-нибудь, но, определённо, это того стоило. Маг хмыкнул самому себе. И ведь, главное, этот паренёк, судя по невинно блестящим глазам, совершенно искренне не понимал, чего от него ждут и что вообще с ним тут будут делать. Даже, кажется, искренне боялся того, что ему приготовила судьба. Такой... чувствующий и трепетный. Даже слишком для этих диких земель и для его собственной школы. Ничего подобного у Аффогато ещё не было. Да, он определённо не ошибся, выбрав этого юношу в своё время.