Не было бы счастья...

Лакрица, честно говоря, не понимал, почему его стало так тянуть на рассматривание своего отражения в зеркале. Он никогда не получал удовольствия от того, чтобы любоваться собой, а сейчас так и вовсе, стоя перед несчастным стеклом, испытывал чувство горького отвращения к тому, что видел - такое, что глотать было тяжело. Но превозмочь эту тягу всё равно не удавалось. Прошёл, наверное, месяц с тех пор, как Лакрица поселился в особняке господина Аффогато. И, определённо, образ жизни его переменился круто и кардинально. Большую часть времени Лакрица был полностью предоставлен самому себе, так что теперь имел возможность спать, развалившись на своей шикарной кровати, только что не до полудня, а после пробуждения просиживать долгие часы в библиотеке, с удовольствием погружаясь в очередной манускрипт до самого вечера. До... момента, когда слуга (то ли он был один на весь особняк, то ли все они были на редкость похожи) приходил, намеренный сообщить, что господин ждёт своего подопечного, чтобы поужинать. Да, к удивлению Лакрицы, это оказалось своеобразной традицией - господин Аффогато мог и не вспоминать о наличии у себя ученика целый день, работая в полном уединении за закрытыми дверьми лабораторного крыла, но на ужин того приглашал неизменно, чтобы обсудить, чем Лакрица занимался всё это время. Хотя, определённо, разговоры здесь были вторичны, и в первую очередь значение имела сама трапеза. Ох... Если утром и днём Лакрица в этом вопросе был волен поступать, как ему вздумается, так что обычно просто приходил на кухню, в эти часы, как ни странно, всегда пустующую, чтобы быстро перехватить что-то не чересчур сытное (хотелось поскорее приступить к занятиям, а на полный желудок ему всегда думалось хуже), то вечером... После того первого дня господин больше не заводил разговоров о еде и не настаивал на том, чтобы ученик поглощал её в количествах бо́льших, чем ему было привычно, но во взгляде господина Лакрица неизменно читал, что за тем, чтобы он не ушёл из столовой голодным, строго следят. И первое время это немного нервировало, хотя Лакрица ни разу не выдал своего беспокойства, но чуть позже он привык, как и привыкло его тело, быстро адаптируясь к новым условиям и принимая прежде дискомфортно большие порции пищи как нормальные. Скоро Лакрицу перестали беспокоить и странные чужие взгляды, он просто ел, получая удовольствие от вкуса блюд и расслабляясь за таким нехитрым удовольствием после долгого учебного дня. Господин оказался прав: ему было, что показать Лакрице, тот за этот месяц перепробовал как множество вещей, о которых прежде мог разве что мечтать, представления не имея, каков их вкус, так и то, о существовании чего даже не подозревал: например, кто бы мог подумать, что содержимое некоторых диковинных морских раковин мало того, что пригодно в пищу, так ещё и может быть невероятно вкусным?.. Но особенно впечатляли сладости - Лакрице, честно говоря, даже тяжело было поверить, что они существуют в таком обилии разновидностей, некоторые вещи и вовсе с трудом поддавались его воображению. Мороженое, к примеру: кто вообще первым додумался всыпать в молоко сахар, мелко покрошить фрукты и поставить всё это замерзать, да ещё, судя по пространным и увлечённым объяснениям господина Аффогато, у которого, похоже, эта сласть из всех была самой любимой, поставить не просто так, а время от времени проверяя, чтобы помешать?.. Непостижимо. Однако особенно приятными эти трапезы делало то, что господин, судя по всему, не просто ни капли не осуждал такое восхищённо-исследовательское отношение к совершенно обыкновенным для него самого вещам, но и проявлял искренний интерес к чужой реакции, выспрашивал, что Лакрица думает о каждом новом опробованном гастрономическом изыске. Кажется, его самого этот процесс познания занимал не меньше, словно бы за столом между ними всё ещё сохранялись те же формальные отношения наставника и ученика, пусть они и не были такими выраженными, как во время, непосредственно, занятий. Кстати говоря, о формальности... За этот месяц в привычку начало входить ещё кое-что. То безумно взволновавшее Лакрицу в первый день прикосновение тоже, кажется, переросло в своеобразную традицию. Господин постоянно будто бы невзначай оказывался слишком близко: Лакрица почти ощущал тепло его стройного тела и определённо слышал совсем рядом спокойное размеренное дыхание, когда учитель подходил, чтобы поправить его движение или указать на что-то. И так же невзначай по несколько раз на дню господин Аффогато к своему ученику прикасался. Лакрица почти готов был поверить, что эти касания ему только мнятся, настолько невесомыми и быстрыми они были, однако это происходило уж слишком часто и строго определённым образом, потому не могло быть никаких сомнений, что именно изящные руки господина его ученик с завидной регулярностью ощущал на своих плечах, рёбрах, боках. Тот, в очередной раз приближаясь, едва ощутимо, тонко и выверенно проходился почти одними кончиками ногтей там, где считал нужным, и столь же бесшумно отступал, будто бы думал, что эти касания можно не заметить. Но Лакрица замечал, ох как замечал, от каждого из этих прикосновений у него что-то поджималось глубоко внутри и начинали подрагивать ноги. На краткий миг хотелось трепетно поймать ещё не успевшие отдалиться от тела холёные ладони, прижаться ближе, отдаваясь чужой воле целиком и полностью, и робко, с придыханием, заглядывая в лицо, попросить господина делать с ним, что только ему будет угодно, только не отпускать... Но в следующую секунду Лакрица усилием воли сбрасывал это наваждение, одёргивая себя. Нашёл, о чём мечтать! Если бы господин хотел дать ему больше, о чём стоило бы постыдиться даже думать, он давно бы это сделал. То был разумный довод, но что он значил для восприимчивого к такой нежданной ласке юного тела, которое отчаянно жаждало большего? С того самого момента, когда у Лакрицы перехватило дыхание при первом взгляде на исполненное сдержанного достоинства лицо господина, на всю его представительную фигуру, он так и не смог избавиться от этого странного чувства, словно бы с силой в тот же миг схватившего его под рёбра и больше не отпускавшего - и со временем, что самое страшное, оно лишь крепло и расцветало, оплетая грудную клетку всё новыми полными жизненной силы побегами, парадоксально, не душившими, а лишь укрепляющими, но уж лучше бы они душили. Потому что Лакрица готов был проклясть сам себя за существование этого чувства, которое мучительно не решался назвать. Чем дольше всё это длилось, тем более оно крепло, наращивая силы, лишая последнего шанса себя отторгнуть и забыть. Порой, лёжа ночами без сна от невовремя пришедшей сладостной фантазии, Лакрица закрывал глаза ладонями и сжимался на постели, мягкости которой в эти часы не ощущал, чувствуя, что, должно быть, алеет от стыда, как сочная ягода перед сбором. Как он смеет даже грезить о таком?! Да, господин красив, краше рыжего рассвета в горах, который иногда его ученику доводилось встречать за этими тревожными мыслями, он изящен, но крепок, как ива над голубеющим замёрзшим прудом, на который выходит облюбованное Лакрицей окно в библиотеке, где иногда он втайне предаётся неподобающим мечтаниям, и выдержан, как старый ягодный сок, который господин пару раз разливал по бокалам за ужином, посматривая на своего подопечного с какой-то особенной, неясной искрой любопытства. Его тонкая улыбка каждый раз вызывает в душе одинаково нежный трепет, вечно полуприкрытые глаза на тёмном лице светятся, точно драгоценности в бархате, он невероятно умён, обходителен и щедр, он проявляет искреннюю заботу к нему, своему ученику, печётся, словно о близком друге, и эти его загадочные появления нежности... Но всё это, всё не давало Лакрице никакого права позволять себе подобные мысли! Он в доме господина Аффогато - простой ученик, и то по большой чужой милости! Ни при каких обстоятельствах не может быть, чтобы его наставник питал какие-то особые чувства к подобному - по отношению к нему самому - ничтожеству и - в общем смысле - посредственности. Пусть и сам господин ни разу не сказал о способностях Лакрицы дурного слова, лишь при случае хвалил за успехи... Но, в конце концов, нельзя забывать, какая пропасть лежит между ними: четвёртый по возрасту ребёнок из бедной крестьянской семьи, едва совершеннолетний и не имеющий ни места в жизни, ни способа им обзавестись, и самый сильный маг в королевстве, мужчина в своих лучших годах, вхожий в самые знатные дома страны и даже в императорский дворец... Как может быть такому печенью, наверняка окружённому вниманием женщин - и, столь же вероятно, мужчин, если, конечно, господину вовсе приятно подобное - всерьёз интересен кто-то, подобный ему, Лакрице? Даже звучало смешно и глупо. А все эти касания, похвала... нет, это всё не могло означать ничего особенного, совершенно точно нет. Может, в лучшем случае игривую приязнь, но без малых намерений на нечто серьёзное. Должно быть, господин проявляет подобное обхождение ко всем ниже себя по статусу, кто, тем не менее, ему приятен... Так что Лакрица очень старался не мечтать слишком много - чтобы не было грустно отрываться от намечтанного. И ещё больше ценил ужины с господином - минуты, когда тот смотрел с интересом в его глаза, непринуждённо говорил, словно с равным... как будто, если Лакрица набрался бы смелости поднять эту столь беспокоящую его тему, тот мог бы всерьёз обдумать его предложение. Но, разумеется, под страхом смерти Лакрица бы не завёл такого разговора, хотя порой его и одолевала нервозность, и он боялся нечаянно сболтнуть лишнего. Так что предпочитал во время ужина не оставлять рот пустым. И, может, именно из-за этого съедал порой заметно больше, чем стоило - даже не смотря на то, что сейчас это понятие растянулось, обретя другие очертания. Или же это выходило оттого, как потрясающе здесь готовили - действительно, невозможно было оторваться, вечно казалось, что так и не распробовал, сколько ни ешь, и за такими чудесными угощениями забывались любые тревоги. Но факт оставался фактом: по той или иной причине Лакрица систематически переедал. И у этого не могло не быть последствий. Вот как раз эти самые последствия он сейчас и обречён был созерцать в зеркале. Чёрт, когда... каким образом он успел так сильно поправиться? Всего-то за месяц! Взгляд, всё больше полнящийся чёрным отвращением от увиденного, скользил сверху вниз по переменившимся очертаниям прежде тонкого и хрупкого тела. Худоба не делала ему чести, но ещё меньше чести делало то, что пришло ей на смену. Просто омерзительно. Даже прикасаться к самому себе такому как-то не хотелось - да и смотреть было противно, но не смотреть Лакрица почему-то просто не мог, молча крутясь перед зеркалом. Взгляд цеплялся то за отвратительно округлившиеся прежде узкие плечи, то за размякший выступающий живот, выглядевший как-то особенно странно и неправильно оттого, что большая часть его объёмов приходилось на нижнюю половину, особенно заметно потяжелевшую, а под рёбрами он выпирал лишь совсем немного (хотя у Лакрицы живы были воспоминания о том, как по вечерам за ужином эта диспропорция выравнивалась, когда, наполняясь, живот, пусть и оставаясь всё столь же дряблым, приобретал куда более правильную округлую форму, ох), то за широкие бледные бёдра, теперь, пусть и слегка, соприкасающиеся своими внутренними сторонами, что раньше и представить было трудно - они, кажется, пополнели больше всего остального и придавали фигуре Лакрицы какие-то совсем уж неуместные, женственные очертания. С каждой секундой созерцания всех этих отнюдь не эстетичных изменений в горле всё плотнее вставал комок. Лакрица... отдавал себе отчёт в том, что сам виноват во всём, что с ним произошло. Конечно, так распуститься, совершенно не думая о том, что и в каких количествах ешь (вспомнить те же бесчисленные сласти - сейчас от одной мысли о них сделалось тошно), и полагать, что это пройдёт незамеченным - признак совершеннейшего идиота. Но всего за месяц, чёрт подери?.. Лакрице всё не удавалось избавиться от мысли, что это чертовски несправедливо, несмотря на полное понимание её ошибочности. Однако, безусловно, беспокоиться стоило не об этом. А о том, что столь жалкие и неказистые перемены в нём наверняка не ускользнули от взгляда господина. Не вполне закономерным образом Лакрице адски стыдно было именно перед ним: за то, что вот такой во всех отношениях отвратительный он пользуется чужим гостеприимством и даже смеет показываться хозяину дома на глаза. Безусловно, учитель был, как и всегда, безупречно тактичен и не сказал ни слова по поводу того, что фигура его подопечного расплылась, будто плохо промешанное сырое тесто. Но при этом, конечно же, он был столь же, как и всегда, наблюдателен, и не было и шанса, что господин Аффогато ничего не заметил. Даже не так: Лакрица абсолютно точно знал, что он заметил, поскольку слишком часто ловил учителя на том, что, разговаривая с ним, тот смотрит совсем Лакрице не в лицо, а... несколько ниже. Кажется, даже не в область груди - там смотреть, вроде бы, к счастью, было не на что (в эту фразу до отвратительного настойчиво просилось слово "пока" - пока не на что). Не отрывая взгляда от зеркала, Лакрица с опаской провёл пальцами от заметно менее остро выпирающих, чем прежде, ключиц к нижним рёбрам. Грудь его, само собой, так и осталась плоской, но кожа отвратительно легко пружинила под пальцами - и от этого ощущения, казалось, к горлу из глубины тела что-то подкатило, хотя с давным-давно съеденного обеда у него во рту не было ни крошки, и подкатывать было просто нечему. И как только господин, видя подобное, даже не просто умудряется держать всяческие неприятные комментарии при себе, но и продолжает к Лакрице прикасаться, словно бы ему это приятно?.. Наверняка он делает это, про себя смеясь над чужим отвратительным слабоволием. Лакрице стало просто стыдно за себя - больше, чем было каждую минуту в последнее время. Столкнувшись в зеркале с собственным взглядом и тут же стыдливо отведя его, он, однако же, успел заметить, как заалели пухлые щёки - тоже причина его недовольства. Рука скользнула от груди ниже - странно, ощущать мягкость собственного тела было омерзительно до тошноты, но и остановиться не выходило, просто не выходило, какое-то больное желание упиться ненавистью к себе как можно сильнее толкало продолжать движение. Кожа всё ещё ощущалась под пальцами отвратительно мягкой, как какое-то не слишком упругое желе, а чем ниже, тем глубже она продавливалась пальцами, и тем хуже Лакрица себя чувствовал. Наконец кончики тех, чуть нырнув вниз, под закругление выступа живота, споткнулись о до сих пор чуть выпирающую косточку, ниже которой уже начинались ещё более полное и мягкое бедро, и заставить себя пощупать его уже не тянуло. Однако... чувствуя странную горечь, разошедшуюся по сжатым губам, Лакрица вдруг быстрым движением всё же потянулся немного вниз и быстро, словно воровато как-то ущипнул собственную нежную кожу. И сжал зубы, чтобы не пискнуть - это оказалось больнее, чем он ожидал, теперь на том месте наверняка будет синяк. А ещё, казалось, от такого незначительного воздействия всё его тело, или, как минимум, вся эта мягкая уязвимая прослойка под кожей, закачалась. Лакрица всё-таки мазнул ещё раз взглядом по зеркалу, полуприкрыв неловко веки и снова ощущая встающий в горле комок. Силуэт его отпечатывался на стекле непропорциональной тёмной фигурой, негармоничной и оплывшей. Было так противно видеть себя самого, что хотелось наложить какую-нибудь порчу, да поболезненней. Держало только то, что господин наверняка не оценит подобного саморазрушительного поступка. Он... в целом, кажется, очень заботился о том, чтобы Лакрица чувствовал себя хорошо. Вот тот и привык поддаваться этому чужому намеренью, совершенно утратив контроль над самим собой и перестав держаться хоть в каких-то рамках разумного, ничтожная дрянь. Ах, да... Мысли о господине оторвали Лакрицу от самоуничижительных раздумий. Он ведь снял с себя всё лишнее не просто так, чтобы поглумиться над собственным отражением, а потому, что собирался переодеться к ужину. Господин Аффогато, быть может, уже ждёт его, а Лакрица удумал тут растекаться мыслью по древу! Он принялся уже привычно натягивать на себя ту самую одежду, в которой появился в столовой тогда, в первый вечер. Только если в тот день, помнится, Лакрица досадовал на то, что она сидит слишком свободно, сейчас её приходилось именно что натягивать. Пусть он всё ещё вполне мог носить этот наряд, ткань облегала пополневшее тело не только куда более плотно, чем прежде, но и, очевидно, куда более плотно, чем это задумывалось. Мягкий прежде пояс нижнего платья теперь, растянутый до предела, врезался в ставшую чувствительнее кожу, полы жилета и тёмной накидки, носившейся поверх, сходились с бóльшим трудом, чем хотелось бы и, очевидно, удерживались на законных местах только накладным поясом, из которого-то, безусловно, вырасти было просто невозможно, однако Лакрица то ли в попытке отрицать очевидный факт - что он не может затянуть его так узко, как прежде, то ли просто наказывая себя подобным образом, вечно завязывал пояс настолько туго, насколько вообще удавалось, до ощутимой боли пережимая мягкий живот и ощущая, как смявшаяся полоска ткани режет, впиваясь, бока и даже немного спину. Со стороны это смотрелось только нелепее и ещё более явно обличало всю эту нежелательную припухлость, чем если бы он подпоясывался более аккуратно, но Лакрице такое не приходило в голову. Он и так каждую секунду ощущал себя в этой одежде, слишком утончённо красивой для него, каким-то уродливым посмешищем, чувствуя, как ткань облепляет, казалось, каждый сантиметр тела, словно промоченная содовой. Лакрица, снова ведомый каким-то болезненным устремлением, не удержался от того, чтобы теперь, одетым, снова оглядеть себя в зеркале. И, разумеется, собственное отражение его не порадовало. Шикарная одежда, образец тонкого вкуса, сейчас не менее прекрасная, чем в тот первый день, совсем его теперь не украшала. Ткань и правда прилегала к фигуре так плотно, как только возможно, с совершеннейшей отчётливостью позволяя видеть каждый изгиб тела. Несколько слоёв её будто абсолютно не скрывали явственно выпирающий живот, пояс, который, будь хоть немного шире, поправил бы ситуацию, с силой продавливал бока, создавая впечатление, будто Лакрицу сейчас разрежет надвое, как ниткой иногда разделяют на части невыпеченное тесто, но ужаснее всего были бёдра, округло распирающие одеяние немного ниже этого самого пояса, они прямо-таки растягивали ткань, обрисовываясь особенно чётко, и именно в этой области одежда стесняла больше всего, даже доставляя лёгкий дискомфорт при ходьбе. А попробовать повернуться к зеркалу спиной Лакрица, признаться, вовсе побаивался, опасаясь того, что может увидеть. Словом, зрелище он представлял из себя самое что ни на есть плачевное. Хотя какое плачевное, над таким смеяться в пору. И это осознание, формирующееся как никогда чётко, отравляло всё больше и больше. Лакрица стыдливо сделал пару шагов в сторону от зеркала, не в силах больше терпеть вид собственного отражения. Нет, так... так просто нельзя, это уже выходит за все возможные рамки приличия. Как только господин ещё держит язвительные насмешки при себе?! Сам Лакрица на его месте наверняка не утерпел бы. Он... должен что-то с этим сделать. Да, определённо... Но, конечно, никакого лёгкого и быстрого способа избавиться от последствий собственной слабости не существовало - с такой дрянью никакое заклинание не поможет, ну, уж точно не из тех, которым его обучали. Так что оставался только более логичный и обыкновенный путь: ограничить себя в пище. Звучало неприятно, до кислого привкуса во рту, и Лакрица ощутил под рёбрами какой-то холодок, словно давно утерянное неприятное воспоминание приподняло голову, оживая. Но... всё лучше, чем оставаться тем, что он из себя представляет сейчас, а какую-то цену за эту разгульность заплатить уж непременно придётся, так устроен мир. Так что из двух зол приходилось выбрать меньшее. Ничего, не сахарный, потерпит месяцок... или парочку. Чёрт знает, сколько времени это должно занять. Одно Лакрица хорошо понимал: лёгкой жизни больше не будет. Поскольку он изначально её не заслуживал.

***

Ужин казался долгой и особенно изощрённой пыткой. Лакрица просидел за столом, должно быть, с полчаса, но ему уже казалось, что прошло полдня, время тянулось, словно патока. Он честно старался поддерживать беседу с неспешно, по своему обыкновению, принимающим пищу господином, но настроение было самое что ни на есть паршивое, и только усугубляло положение то, что его собеседник преспокойно ужинал, с удовольствием уплетая уже второй кусок рыбы: смотреть на то, как ест кто-то другой, не позволяя себе ни к чему притронуться, оказалось самым тяжёлым. То есть, конечно, что-то Лакрица съел, но этого чего-то отнюдь не хватило, чтобы насытиться: немного печёных фруктов и только, даже в хлебе себе он решил отказать, и сейчас желудок казался болезненно пустым, голодно сжимаясь вокруг небольшого объёма полученной пищи и едва не побаливая, словно бы такой жалкой подачкой аппетит лишь больше раздразнили. Но о собственном положении каждую секунду напоминал туго завязанный пояс, прожимавший тело, по ощущениям, до самых внутренностей. А ведь прежде Лакрица мог жить на примерно такой пайке сутки и вполне себе неплохо держаться... но сейчас руки так и тянулись за чем-нибудь ещё, и смотреть на расставленные на столе непонятно для кого блюда было мучительно. Видать, тело совсем забыло, какую жизнь приходилось вести прежде. Так что Лакрица сидел, понуро смотря на тарелку, на которой остались следы масла (протереть их по привычке, которой он не лишился до сих пор, было нечем) и стараясь не глядеть на оставшиеся нетронутыми угощения, дабы не портить себе настроение ещё больше. - Что-то случилось, друг мой? Лакрица резко встрепенулся, будто проснувшись от тяжёлого сна, и приподнял голову. Господин Аффогато смотрел на него немного обеспокоенным и по обыкновению пытливым взглядом, отложив приборы и, похоже, совершенно забыв о еде. Глаза его, открытые шире обычного, казались в эту минуту необычайно цепкими и пронзительными. - А?.. - заторможено отозвался Лакрица. Он правда что-то так ушёл в себя, что не сразу уловил суть вопроса. - Вы выглядите подавленным. И почти не притронулись к еде. Что-то не так? Господин выглядел искренне озабоченным. - Я... эм... Лакрица не знал, как объяснить своё поведение. Сказать прямо отчего-то язык не поворачивался. Только не господину Аффогато - такие разговоры казались чем-то слишком противным и низким для него. - Я-я не голоден, благодарю, - пробормотал он наконец. Весьма хлипкое оправдание, но всё лучше, чем мяться и молчать. - В жизни не поверю, - отбил господин, поднимая тонкие брови, - Я видел, как вы смотрели на еду, садясь за стол. Ваши глаза всегда выдают вас с потрохами, милый мой, я ведь вам уже об этом говорил. Эти слова заставили Лакрицу покраснеть: наполовину от стыда за самого себя и за своё неумелое враньё, наполовину от сладковатого смущения, которое разворачивалось, подобно цветочному бутону, в его груди каждый раз, когда господин употреблял по отношению к нему подобные ласковые обращения - и за месяц они, даже так же, как и многое другое, став чем-то относительно обыденным, подобного воздействия не утеряли. - Может, вас не устроило, как всё приготовлено? - участливо продолжил расспросы господин. Судя по тону голоса, его правда обеспокоил чужой отказ от еды, и Лакрица всё больше досадовал на себя, что не позаботился заранее о достойном объяснении. - Нет-нет, что вы, в-всё восхитительно. К-как и всегда, ха-ха, - замялся он, прикусывая губу. Положение было шаткое - или, как минимум, складывалось именно такое ощущение. Его раскусят не сейчас - так минутой позже. - А что же тогда? - господин, источая всё более очевидное беспокойство, перерастающее в тревогу, даже немного больше наклонился вперёд, словно хотел приблизиться к ученику, насколько это было возможно сделать, не поднимаясь из-за стола, - Говорите без стеснения, прошу. Лакрица напряжённо улыбнулся сквозь сжатые зубы, продолжая упорно вести глаза. Идиот, почему он ничего не придумал заранее?! Или хотя бы не выбрал удобный способ сказать правду... Господин ведь наверняка своими глазами видит наличие проблемы, так что, быть может, поддержит чужое решение взяться за себя?.. Лакрица неловко, исподлобья ещё раз взглянул в чужое лицо. Господин Аффогато, обеспокоенно заломив брови, смотрел на него с необыкновенно участливым выражением, вдвойне странным на фоне его обычной сдержанности - с таким, что стало стыдно, что Лакрица тут мнётся, пока о нём беспокоятся. Господин, должно быть, надумал себе что-то совсем неприятное, например, что его подопечный серьёзно болен, или что чужое поведение связано лично с ним самим. Нет, так нельзя, Лакрица должен был объяснить. И, за неимением достоверной лжи, говорить приходилось правду. - Я... - начал было он, но затем снова смешался. При попытке разделаться с проблемой сразу и высказать всё одним развёрнутым предложением в горле словно встал комок. Лакрица просто не мог выжать из себя максимально честные слова, определяющие ситуацию - отчего-то, пусть он и признавал всё произошедшее у себя в голове, повторить то же вслух не мог. Однако попытаться всё же нужно было. Хоть обходным путём. Утопая в чувстве стыда и, будучи слишком поглощённым им, не видя перед собой ничего, Лакрица всё же, вымучивая из себя каждое слово, заговорил: - Я... я думаю, я всё-таки был прав когда-то, говоря, что мне не стоит давать себе волю, когда дело касается еды. И... - он замолчал на несколько секунд, - сейчас я особенно остро ощущаю это. Мне... не нравится то, чему я позволил случиться с собой... потому что потакал своим прихотям. П-простите. Извинение в конце вырвалось почти помимо его воли - Лакрице было так стыдно за себя, что удержать его внутри, не раздражая лишний раз господина пустой болтовнёй, он не смог. Что ж, он это сказал. Туманно, нескладно, но сказал. Оставалось надеяться, что господин поймёт правильно. На это можно было рассчитывать, в конце концов, он так умён... Господин Аффогато несколько секунд хранил молчание. Лакрицу страшила перспектива посмотреть на чужое выражение лица, так что он продолжал буравить взглядом свою пустую тарелку. Однако, очевидно, собравшись с мыслями, господин всё же поинтересовался: - То есть... вы хотите сказать, что вас беспокоит набранный за время нашего знакомства вес? Нгх. Лакрице всё равно было некомфортно слышать это произнесённым вслух. Но он сжал покрепче зубы и выразительно кивнул, а затем, набравшись-таки сил, добавил севшим голосом: - Вы... вы правы, господин. Как всегда. Господин Аффогато снова ненадолго притих. Лакрица, разозлённый собственной трусостью - сколько можно мяться, будто проблема тут не в нём самом, а просто пришлось услышать что-то неприличное?! - заставил себя всё же поднять голову и посмотреть на него. Господин смотрел, сосредоточенно нахмурившись и поджав губы, куда-то в сторону. Он выглядел задумчивым, и... недовольным? Почему? Неужто его успело утомить то, как долго до Лакрицы доходило очевидное?.. - И снова я решил дождаться, пока что-нибудь покатится под откос. Однажды моя недальновидность будет стоить мне головы, - с досадой проговорил наконец господин и громко цыкнул, недовольно поворачивая голову назад, на Лакрицу, будто клацнул шарнир, смещённый до щелчка. Тот удивлённо хлопнул глазами. - П-прошу прощения, я не... - поспешил Лакрица оправдываться, сам не зная, за что - просто потому, что всё то же чувство стыда медленно обгладывало его до самых костей, заставляя чувствовать вину за какие-то ему самому непонятные, но тяжёлые множественные проступки. Однако его перебили. - Я опять тянул до последнего, пока не случилось то, чего я опасался. Мне давно стоило поговорить с вами об этом, - похоже, сожалея о таком недосмотре, пояснил господин, - Давно следовало дать вам понять, что подобные изменения в теле, особенно в вашем положении, нормальны. Лакрица неровно вздохнул. А затем снова потупил взгляд, молча пытаясь уложить сказанное у себя в голове. Мысли взметнулись в голове вспугнутой птичьей стаей и нелепо закружили по ограниченному пространству. Как... как подобное может быть нормальным? А господин Аффогато, верно истолковав его молчание, снова заговорил, разъясняя собственную позицию: - Во-первых, это полностью естественная реакция организма на резкое улучшение окружающих его условий. Вы ведь всю жизнь прожили, недоедая. А теперь... если говорить простым языком, при внезапном наступлении подобного изобилия тело решает, что долго таковое не продлится и может столь же внезапно сменится прежним голодом, вот и делает всё, чтобы гарантировать, что вы оный переживёте. Я когда-то вынужденно изучал природу этого вопроса... Но, думаю, сейчас можно остановиться на подобных общих словах. Такой аргумент Лакрица, всё ещё неловко пытающийся привести голову в порядок, встретил настороженно. Безусловно, недоверия к знаниям господина у него не было, но оно имелось к самому тезису о том, что в его безвольности нет ничего постыдного. Однако, по меньшей мере, анализ сказанного разогнал собственные хаотично забивавшие голову предположения и тревоги. А господин Аффогато продолжил объяснять: - Во-вторых, вы не можете спорить с тем, что с точки зрения здоровья такая трансформация пошла вам исключительно на пользу. Вы наверняка замечали, что стали лучше спать, немного меньше нервничать, перестала вечно кружиться и болеть голова, глаза не кажутся вечно сухими. Замечали? Лакрица мог только кивнуть. Не то чтобы он когда-либо задумывался об этом, но... да, определённо, всё сказанное было правдой. Особенно на счёт сухости: Лакрица хорошо помнил, как в последние несколько недель учёбы в школе невыносимо горели глазницы после очередной ночи над книгами, как он пытался полежать немного перед подъёмом, закрыв глаза, в надежде, что это поможет, но не помогало ни капли, так что он был обречён весь наступивший день терпеть эту боль. Однако сейчас это прошло, пусть Лакрица и привык связывать такую перемену лишь с тем, что начал как следует спать. А вот оно как, стало быть... Поймав его кивок, господин продолжил: - Что и требовалось доказать. В-третьих, как я и обещал, это в значительной мере расширило границы вашего потенциала как мага. Сейчас вы, практикуясь в моём присутствии, регулярно проворачиваете что-то и посложнее того злосчастного ритуала, с которым так опростоволосились на экзамене, и я не вижу в вашем лице чрезмерного напряжения. Согласитесь, я ведь и в этом прав? Вам стало проще работать? Лакрица, до сих пор не находясь со словами, только кивнул в очередной раз. Опять же, он не отмечал эти перемены как-то особо, но с момента переезда в особняк господина практика в колдовстве стала даваться ему куда как легче по сравнению с тем, насколько прежде сильно, до острой ноющей боли в глубине черепа, ему приходилось напрягаться для только что не дежурных боевых заклятий, которыми любой порядочный маг без труда воспользуется, если его растолкать поздней ночью - просто небо и земля. То есть... Господин действительно не пытается просто умиротворить невовремя, на его взгляд, выступившую чужую тревогу, а действительно прав в том, что Лакрице необходимы были подобные перемены?.. Нет, он не мог просто взять и принять такое, даже признавая чужую правоту. Слишком это расходилось со всем, на чём строилось само его понимание жизни. Не бывает так, чтобы разрешение себе каких-либо поблажек шло на... - И, наконец... раз уж вы до сих пор не выглядите полностью убеждённым, я не могу не сказать, что, вдобавок ко всем прочим положительным моментам, это сделало вас намного привлекательнее. Лакрица, от таких слов рывком выныривая из своих сомнений, даже сначала подумал, что ему послышалось. Он поражённо хлопнул глазами. Господин только что назвал его?.. Сам господин Аффогато, меж тем, поднялся из-за стола, неотрывно глядя прямо на Лакрицу, всё столь же пронзительно, но теперь в его глазах появилось что-то... Заискивающее? Нежное? Расслабленная полуулыбка в сочетании с обычным для него будто бы смешливым прищуром делала чужое лицо совершенно нечитаемым. - П-прошу прощения, господин, д-должно быть, я?.. - растерянно пролепетал Лакрица, взаправду не веря в то, что услышал. Очевидно, ему только показалось, не мог ведь господин, такой невероятный и прекрасный мужчина, сказать ему... - Я сказал, что вы в таком виде весьма привлекательны, - без тени неуверенности в сказанном или насмешки мурлыкнул господин, для закрепления производимого эффекта кивая головой, чтобы ученик больше не сомневался в его словах. И сделал несколько неторопливых шагов, обходя стол, скользя рукой по его краю. У Лакрицы перехватило дыхание от таких незамысловатых слов одобрения. Всегда перехватывало, когда господин хвалил его, и, как и всегда, он почувствовал, как заливаются жаром пухлые щёки, но сейчас одновременно с этим теплом опалило и совсем в другом месте - в самом низу живота с неожиданной силой сладостно потянуло. От простого комплимента внешности! Пока Лакрица отстранённо поражался собственной восприимчивости, господин уже успел полностью обойти стол. Так же непринуждённо, как и в первый день, он лёгким колдовством повернул к себе чужой стул и резко, будто его терпение находилось на пределе истощения, склонился, упираясь рукой в спинку и угрожающе нависая над своим учеником. Лакрица напряжённо сжал пальцами края сиденья, но не вздрогнул, с осторожностью встречая чужой взгляд, которым, казалось, его хотели пригвоздить к тёмной обивке позади его головы, как бабочку в коллекции естествоиспытателя. Выражение лица господина дежурно оставалось почти нейтральным, лишь губы чуть улыбались, но вот глаза... Ох, глаза пылали. Или даже, скорее, казалось, словно под их поверхностью шумно что-то кипит, пузырясь и беснуясь в своём сосуде. В книжках светлые глаза всегда описываются пустыми и невыразительными - очевидно, потому, что их авторы не встречались с обладателями таковых. Белые с холодным подтоном глаза господина Аффогато были переполнены страстью - почти животной по своей силе. Смотри Лакрица на всё происходящее со стороны - удивился бы, как учитель ещё не набросился на него, чтобы сожрать с потрохами. Но сейчас ему определённо было не до этого. Он не боялся, нет, скорее просто никак не мог поверить в происходящее. Чтобы господин называл его красивым, а после зажимал на стуле, смотря таким страстно вожделеющим взором... Может быть, это просто сон? Если так - Лакрица выбирает не просыпаться. И на этот раз он действительно уверен в том, что этого не хочет. - Полагаю, вы не откажете мне... - выдохнул господин, опуская взгляд и вместе с ним свободную руку, чтобы потянуться куда-то вниз... к чужому поясу. Не вопрос, утверждение. Но, даже если бы учитель стал спрашивать у него разрешения, Лакрица ни за что бы не воспротивился. И сейчас, так или иначе, сидел, не в силах шевельнуться, не зная, что делать и куда себя деть, и заворожённо наблюдал, как чужая изящная ладонь приближается к узлу, чтобы, схватив один из концов пояса, одним выверенным движением распустить его. Излишняя сейчас, по мнению господина Аффогато, полоса ткани была безразлично сброшена на пол, а Лакрица буквально тут же ощутил, как расслабленно выкатывается, принимая естественную форму, стеснённый живот, и в ту же минуту пуще прежнего покраснел от смущения. Неужели господин именно этого и хотел, и его не отталкивают такие изменения в чужом теле, и, напротив, он хочет видеть больше?.. Господин, однако же, не дал своему ученику усомниться в этом, голодно втягивая воздух сквозь зубы. Он неотрывно смотрел вниз, на теперь принявший куда более здоровые очертания чужой корпус. - Ох, чёрт... знали бы вы, как сводили меня с ума с этим дрянным поясом. Скажите, вы специально так туго его завязывали, а? Сознавайтесь, хотели, чтобы я его стянул? - мерно, но с каким-то нетерпеливым призвуком в голосе, будто ему приходилось сдерживать себя, подбирая слова, проговорил господин, не меняя направления взгляда. И одновременно с этим как бы между делом приставил кончик указательного пальца вновь освободившейся руки к податливо спружинившему боку Лакрицы, чтобы затем, неторопливо и будто оценивая новообретённые чужие формы, очертить им дугу через переднюю часть пухлого живота до той же точки на противоположной стороне тела - как раз на том уровне, где прежде проходил этот несчастный пояс. Лакрица, у которого от такого прикосновения вырвался судорожный вздох и взор на миг затуманился, почувствовал, как лицу становится ещё жарче. Он... определённо думал о том, что хотел бы, чтобы господин раздел его - отрицать эти мысли было бы очередным проявлением трусости. Но, наверное, фантазировал он об этом всё же не в таком ключе. Однако в том, что реальность отличалась от этих выдумок, не было ничего дурного, ох, конечно, нет. Напротив, вот это положение, когда он пойман на стуле без возможности сбежать, напускно сдержанная властность господина - всё это странным образом оказалось живее, интимнее и от этого ещё больше распаляло. Реальность запросто может оказаться слаще самой сладкой мечты. - ...А потом, может быть, сделал вот так? - похоже, не ожидая ответа, господин Аффогато, не сходя с места, быстро опустился на колени, чтобы скользнуть рукой под чужое нижнее платье, задирая подол и уверенно, но без резкости впиваясь аккуратными ногтями в чужой мягкий живот. Лакрица вздрогнул, громко ахнув, и запрокинул голову назад, с различимым звуком стукнувшись ею о спинку стула. Ох... Прикосновение прохладной ладони к голой коже вызвало быстро пробежавшуюся по спине волну мурашек и отдалось дрожью в собственные руки. А господин, ни на миг не отвлёкшись от чужого тела, начав перемещать ладонь, изучая, ощупывая, продолжал: - Впрочем, мне кажется, вы слишком робки для того, чтобы столь откровенно дразнить кого-то вроде меня... Однако, так или иначе, именно это ты и делал последние пару недель, так что теперь, уволь, не отвертишься. Не то чтобы Лакрица имел такое желание. Не то чтобы он вообще сейчас мог чего-то хотеть - голова мгновенно сладостно опустела от нахлынувшего удовольствия. Это... не шло ни в какое сравнение с тем, как господин касался его прежде - те лёгкие ощущения, словно кто-то проводил пером по коже, эфемерные и едва замечаемые, нельзя было сопоставлять с чем-то пронзительным и сильным, наполнявшим сейчас понемногу всё тело. Контраст оказался ярким до того, что Лакрица даже не заметил, как господин соскользнул с привычного "вы" (очевидно, слишком уважительное по отношению к нему, но так уж устоялось) на более неформальное, с чувством выдохнутое "ты". А господин, похоже, решил времени не терять. Вторая изящная ладонь плавно прошлась вверх по чужому бедру и присоединилась к первой, методично прощупывая и по-всякому сжимая податливый живот, словно пытаясь что-то найти под кожей. Интенсивные до сумасшествия ощущения ещё усилились - Лакрицу словно столкнули в обрыва в море, так резко они накатили, только море это оказалась не ледяным, как всегда бывает, а по-летнему тёплым и искушающе шумело в ушах. Хотелось просто закрыть глаза и провалиться глубже, не барахтаясь и добровольно соглашаясь утонуть - что Лакрица, в общем-то, и сделал, смеживая веки и полностью отдаваясь ощущениям. Господин Аффогато, кажется, не собирался довольствоваться малым - его руки, сосредоточенно ласкавшие чужое тело, двигались всё раскованней, без всякой робости сминая помягчевшие бока, залезая на спину, где тоже, пусть и с бóльшим трудом, умудрялись кое-что нащупать, словно бы специально, стремясь что-то показать самому Лакрице, прихватывая небольшими складочками податливую кожу, иногда поднимаясь к груди, взбираясь по гребням уже не столь крутых рёбер... Лакрица мог только сбивчиво дышать приоткрытым ртом, перед глазами плясали, вспыхивая и сжимаясь до полного исчезновения, цветные круги. Никогда в жизни его не касались... так. С такой проникновенностью и голодом, будто правда долго сдерживались. Строго говоря, до попадания в дом господина какая бы то ни было ласка была редкостью в его жизни... Как следствие, Лакрица даже вообразить себе не мог подобного, и сейчас затруднился бы расписать эти ощущения. Это было простое, максимально неизощрённое телесное блаженство - разобрать его на составляющие было бы предельно непросто. Чуть отвлёк Лакрицу от сладостного забытья чужой негромкий голос. - Какая нежная кожа... - с придыханием пробормотал господин Аффогато, в очередной раз стискивая руку на нижней части чужого живота, самой объёмной и достаточно мягкой, чтобы собрать немного выпирающей плоти горстью. Похоже, он не намеревался говорить этого вслух, но тон, которым это было произнесено, заставил Лакрицу, судя по охваченным в этот миг уже почти болезным жаром щекам, зардеться пуще прежнего. Теперь даже не от одного только смущения, а от странной смеси его со всё крепнущим возбуждением - ох, только бы оно не было слишком заметно, это ведь просто смешно - так заводиться от одних только слов, да и уместна ли вовсе его реакция?.. Лакрица неловко прикусил губу, чтобы откровенно не застонать. Господин говорил низко, немного даже хрипло, и в его голосе позванивало всё то же сильнейшее желание, что минутой прежде читалось во взгляде. Лакрица нашёл в себе силы раскрыть глаза. Он хотел это видеть, как бы ни был смущён всем происходящим. Ох... представшее взору зрелище определённо не помогало скрыть собственное только окрепшее от оного возбуждение. Чужие изящные руки, явно очерчивающиеся под тесной одеждой, без всякого смущения впивающиеся кончиками пальцев в объёмистый живот, так голодно, словно господину хотелось отодрать от тела Лакрицы хоть кусочек... да ещё именно в этот миг, словно почувствовав, что на него смотрят, господин Аффогато поднял голову, бросая испытующий взгляд на своего ученика. И взгляд этот был таким уверенным, таким сдержанно-страстным, что, даже не смотря на то, что господин сейчас стоял перед ним на коленях, Лакрица остро ощутил, насколько полно и нераздельно находится во власти этого печенья, осознал, что учитель может сделать с ним всё, что захочет. И, возможно, будь это кто-то другой, не его восхитительный господин, который всегда был так заботлив, так ласков с ним, который, очевидно, безумно долго сдерживал свои чувственные порывы, должно быть, из страха навредить, Лакрица бы испугался. Но сейчас он ощущал только всё нарастающее жаркое возбуждение и, возможно, отчасти, как следствие его - чувство полной покорности под этим взглядом: он готов был принадлежать, отдаться всем своим существом, позволить господину распоряжаться им, как тому заблагорассудится... Кажется, господин тоже прочёл это желание в его глазах. Поэтому, неторопливо взмахнув ресницами и словно закрепив какое-то молчаливое соглашение этим жестом, уже, судя по всему, ни в чём себе не отказывая, скользнул одной ладонью к внутренней стороне бедра Лакрицы - очевидно, самому мягкому и нежному месту на чужом теле. И, как немедленно выяснилось, ещё и чертовски чувствительному. Стоило господину Аффогато несильно сжать руку на уязвимой плоти, как Лакрице показалось, что от места прикосновения в череп ударила короткая, но мощная молния, угрожавшая рассыпаться искрами из глаз, и он неожиданно для самого себя громко и тонко простонал, уже и не пытаясь подавить эту реакцию. Вернее, простонал бы, если бы в этот же самый миг господин, чуть приподнявшись, предупредительно не запечатал ему рот протяжным, спокойным поцелуем, не имеющим цели отвлечь Лакрицу от так и продолжающих скользить по телу чужих рук, запечатлевая с этим касанием на чужих тонких нежных губах смешанный сладковатый привкус собственной помады, карамельного соуса от рыбы и тёмного кофе.

***

Аффогато, неотрывно смотря в потолок, задумчиво облизнул губы. Чёрт подери, этот мальчишка, складывается такое впечатление, чуть не свёл его с ума. "Этот мальчишка" сейчас сонно копошился под рукой мага, очевидно, пытаясь найти удобную позу для сна, что, кажется, было не так уж легко после всего, что Аффогато сегодня с ним проделал. Его присутствие, тепло его нежного тельца, расплывавшееся по простыням, отчего-то наполняли душу странным чувством умиротворённого довольства. Хотя Аффогато предпочитал думать, что это просто закономерный эффект от первого за несколько месяцев по-настоящему хорошего секса и полученных в его ходе нескольких разрядок. Вот только... никому из прежних своих подопечных Аффогато не позволял ночевать в своей постели. Впрочем, те, как правило, сами были достаточно догадливы, чтобы после того, как маг давал понять, что удовлетворён проведённым вместе временем, чинно одеться и удалиться к себе. Но Лакрица... Лакрица, как выяснилось (хотя можно было догадаться об этом и раньше), не имел ровным счётом никакого опыта физической близости, и, кажется, понятия не имел, что его могут попросить на выход, а у Аффогато странным образом не повернулся язык ему это разъяснить. "Хотя бы не сегодня, не в первый раз," - думал он. Прогнать мальчишку, во всём живущего в первую очередь эмоциями, сейчас означало оттолкнуть, заставить думать, что его в этом доме держат лишь для удовлетворения странных прихотей хозяина, разрушить трепетное восхищённое доверие - что, в свою очередь, означало бы, что вновь, как прежде, позволяя Аффогато всё, что тому в голову взбредёт, Лакрица ему не откроется. А потерять его, такого нежного, чувственного и умилительно доверчивого, соглашающегося на любое, что ни предложат, маг не желал. Аффогато хотел использовать чужое расположение так полно, как только сможет. Поскольку он, кажется, никогда не получал такого воистину пьянящего удовольствия от секса, как сегодня. Потому что никогда прежде у него не было любовника, который не отыгрывал бы, как актёр, полную покорность, и не пытался перетянуть одеяло на себя, желая быть ублажённым, а действительно просто готов был на что угодно, чтобы подарить партнёру наслаждение, забывая даже о себе. Снова, очевидно, сказалось воспитание Лакрицы. И снова в положительном ключе. Как Аффогато прежде не пришёл к идее взять на попечение кого-нибудь незнатного рода? А ещё непонятным образом умилительной в этом мальчишке была его неопытность. Вообще-то Аффогато предпочитал партнёров со стажем, знающих, как доставить приятные ощущения, и не стесняющихся своих умений, и скромная невинность его никогда не привлекала, но Лакрица и здесь умудрился быть исключением из правила. Он, совершенно не зная, что и как делать, смотрел на всё происходящее широко распахнутыми глазами, а потому готов был учиться на ходу, выполняя любые указания - и, как это бывает с неопытными, но прилежными учениками, нередко по случайности проделывал всё в совершенстве. И Аффогато, который никогда не жаждал самолично заниматься наставничеством, с удивлением чувствовал, как расходится по губам широкая улыбка, когда он между сладостными вздохами успевает бросить какой-то совет или направить чужие руки - и когда Лакрица слушается с совершеннейшей готовностью, но при этом лицо его не прекращает окрашиваться нежным румянцем, и он отводит смущённо прищуренные глаза: почему-то это зрелище заводило ещё больше. Как следствие, то, что в первый же вечер они перепробовали чуть ли не всё, что может в постели предложить один мужчина другому, не было странным. Но было странным то, что Аффогато не нашёл в себе сил растянуть это удовольствие хотя бы на недельку, как привык делать во многом и в том числе в сексе. А вот с их первым разом он тянул излишне, неоправданно долго, только любуясь чужой аппетитно мягчеющей день ото дня фигурой сквозь тесную одежду и изредка разрешая себе с оглядкой коснуться, будто получая удовольствие от искушения возможностью немедленно сжать мальчишку в объятиях, чувствуя, как сминаются плюшево мягкий живот, бока, ягодицы - маг делал и представлял всё это, только чтобы потом беззвучно спускать пар за закрытыми дверями у себя в кабинете. Ни с кем из предшественников Лакрицы он так не миндальничал. А всё из-за того же страха оттолкнуть, потерять чужое расположение. Аффогато ощущал, что, если в Лакрице умрёт эта нерешительная трепетная нежность к нему - ничего дельного уже не выйдет. Но... боже, если бы не этот по воле случая состоявшийся разговор - маг бы скоро начал терять рассудок. Самого себя довести до натуральных чувственных метаний, словно он - юная девушка, стремящаяся скрыть влюблённость! И как это только вышло?.. Лакрица, этот маленький чертёнок, перевернул всё привычное с ног на голову. Или... вскружил голову ему самому. Нет. Бредни какие-то. Аффогато так думает просто от того, что хочет спать, и мысли у него путаются. Да, определённо. Сейчас, пожалуй, маг слишком устал, чтобы концентрироваться на всём этом. Правда что, столько оргазмов подряд вымотают и опытного героя-любовника. Одно можно утверждать железно: он не влюблён, он нипочём не влюбится, уж тем более не в кого-то младше себя и ниже по статусу, как не влюблялся ни в одного юношу, прежде делившего с ним постель - если самого Лакрицу угораздило воспылать к Аффогато нежными чувствами, что было ясно, как белый день, то это - лишь его проблема, и падать в это болото самолично маг не собирался. Не влюблён - и счастье. А всё остальное может подождать момента, когда он выспится. Аффогато зашевелился, с удобством устраиваясь на боку, закинул мешающую руку за голову, а другой притянул к себе поближе уже крепко заснувшего ученика, только неровно вздохнувшего в ответ на это касание. Прижался подбородком к чужому лбу. Помнится, от кого-то Аффогато слышал, что с лакричными печеньями абсолютно невозможно целоваться, не говоря уж о чём-то большем, из-за препротивнейшего вкуса и запаха. Что ж, те, кто придумали это - круглые идиоты. Запах Лакрицы, особенно сейчас, после бурной ночи, когда он усилился, распускаясь, как постоявший в воде цветочный букет, был восхитительным, сладко-горьким, почти дурманящим. Мальчишка пах смесью цветочного мёда, каких-то сушёных трав - горного чабреца, быть может - и мятных конфет. У Аффогато даже ещё остался после всех их несчётных поцелуев на языке такой же, как бывает от подобных леденцов, деликатный холодок. Этот запах сейчас въелся во всё вокруг, намертво скрепляясь с постельным бельём, забивая даже его собственный, кофейно-ванильный, который никогда прежде не терялся в тени запаха партнёра. Даже тут Лакрица его удивил. Закрывая глаза и лишний раз проводя ладонью от чужого мягкого плеча к локтю (так и не насытился этой восхитительной нежностью под пальцами - боже, как же давно ему не выпадало возможности обласкать кого-то приятного наощупь, в этом королевстве, населённом фанатичными аскетами, днём с огнём не сыскать любовника, у которого бы имелось, за что подержаться - вот и приходится всё брать в свои руки!), Аффогато ещё раз вдохнул этот сладковато-свежий аромат, откладывая в сторону любые причины для беспокойства. Ничего сейчас не имело значения, не после того, как нежданно-негаданно его новый подопечный подарил ему лучшую ночь за долгое время, послевкусием которой маг сейчас ещё имел удовольствие наслаждаться. Этот момент тоже следовало ценить.