Связанные тьмой

Тело пылает, чешется как от крапивных ожогов, и Амадея раздирает кожу, оставляя алые царапины вдоль вен. Будто под сорочку заползли сотни муравьев — они везде, бегают по шее, по рукам, по ступням, и нет ни единой магической нити, способной остановить это безумие. — Я ведь говорил, — Сайрус опускается на колени прямо перед ней, протирает красные следы каламиновым раствором, — не расчесывай ранки. Ты же не хочешь, чтобы остались шрамы? — пальцы его теплые, раствор — спасительно-прохладный. — Через пару недель все пройдет. Это простая болезнь. В лесу она ни с чем подобным не сталкивалась, а теперь — зудящая городская хворь. Чужая, липкая, с красными пузырьками по коже: они горят изнутри. Все тело горит. Амадея морщится, и лицо Сайруса — сосредоточенное до этого — расцветает легкой улыбкой, вспыхивает золотыми веснушками. — Разве она не заразная? — бурчит Амадея, но руку разворачивает охотно, зуд и впрямь немного затихает. — Очень заразная. Только я уже переболел в детстве, сразу после приезда в Лондон. Маме тогда пришлось экспедицию отложить. Она поджимает губы, думая, стал бы ее отец так же сидеть на коленях и протирать лосьоном? Отказался бы от путешествия со своей новой женой? А Элеонора? Осталась бы? Но их нет, а вместо родителей перед ней Сайрус. — Зря ты со мной возишься, — чуть отодвигается на постели. — Ты ведь не доктор. Ты вообще мне никто. Как и она для него. Всего лишь названная сестра — незнакомая девчонка из леса, которая даже волосы заплести не умеет. Не умеет себя вести за обедом, вечно путая вилки, не умеет правильно одеваться. Совсем не похожа на тех красивых дам, что приходили на свадьбу отца и Элеоноры в прошлом сезоне. Сайрус тянет ее за запястье, смотрит снизу вверх, мягко, понимающе, и нет в нем нитей гнева, лишь спокойствие. — Доктор придет только завтра утром. Как и сиделка, — отвечает ровным голосом, таким уверенным, хотя сам всего на два года старше. — И я теперь не никто, а твой брат, Амадея. Часть твоей семьи. А семья заботится друг о друге. Тело горит — пронизанное, проткнутое насквозь чужеродной магией. От едкой пыли, что еще оседает в легких, першит. В ноге — куда неделю назад попала стрела — резкая боль. — Я ведь говорил... Мысли дрожат, размазываются… Теплые пальцы, золотые крапины россыпью на лице, но черты более резкие, взрослые, и взгляд Себастьяна останавливается на ней. — Стоило отложить лечение хотя бы на неделю. — Нет, — она стискивает зубы. Остаток проклятья сопротивлялся, будто паразит, вгрызшийся в плоть Анны — разросся насколько мог с прошлого раза. Медлить было нельзя. Ошибаться тоже. И каждый вытянутый сгусток лезвиями вонзался под ногти, резал ладони. — Ты истощена. Еще не восстановилась после ранения. Снова жжет? — голос его плывет обрывками красных нитей: они везде — алыми вспышками-иглами, липкой чернотой-усталостью. — Покажи. Себастьян опускается перед ней, осторожно приподнимая ткань мантии. Закатывает рукава рубашки. Растирает что-то холодное по ее ноге. Пальцы не торопятся, движения мягче, внимательнее чем когда-либо, хотя делает он это не в первый раз. Приносит лекарства, проверяет состояние, ведь они так и не обратились к настоящему целителю. Да и к кому бы пошли? Как бы объясняли такой шрам? Еще болит. Пульсирует под красной коркой. Протыкает темной энергией. И что-то внутри Себастьяна болит вместе с ее раной: пальцы замирают дольше чем нужно, а новые нити — беспокойные и неведомые — колеблются чуть слышно при каждом выдохе. — Отдохни, — он берет ее лицо в ладони, выравнивает треснувший голос. — Я буду рядом, слышишь? Я позабочусь о тебе.

***

В его комнате пахнет полированным деревом. Пледами из овечьей шерсти. Высушенными букетами, так и оставшимися с лета. И совсем чуть-чуть промокшей штукатуркой под потолком — первые числа декабря подарили Федкрофту много дождей. Амадея встает почти резко, силясь понять, который час. Оглядывается, находит карманные часы где-то на тумбочке. Ранние сумерки расползлись по углам фиолетовыми тенями, и несмотря на затопленный камин, она передергивает плечами. До странности тихо, ни голосов, ни прочих звуков, только половицы скрипят под ее ногами, шуршит натянутая впотьмах мантия. Но и на лестнице она не встречает близнецов. Вместо них внизу на кухне хлопочет Соломон, помешивает что-то булькающее в котелке. Не заклинанием — поварешкой в руках, и это напоминает тихие вечера в ее старом доме. На широком столе золотистая шелуха от лука, баночки с травами и глиняные горшки. — Добрый вечер, мистер Сэллоу. Не помешаю? — она берет нож и принимается разделывать небольшого кролика — привычно и слаженно, хотя в поместье ее пять лет не подпускали к кухне. — Не думал, что благородных леди обучают готовке, — пожимает Соломон плечами, и смотрит с таким удивлением, будто есть особая тайна в том, как она потрошит тушку. — Да еще и самой что ни есть настоящей, без помощи волшебства. — До двенадцати лет я жила с отцом в маленькой лесной хижине. Магия мне не давалась, и он старался учить меня чему-то другому. Слова слетают легко, это ведь не какой-то секрет — она не всегда жила в богатом особняке, где готовит эльф. Не всегда носила дорогие наряды и украшения. В том доме места не хватало даже на шкатулку, куда бы она складывала желуди и бусы из ягод. Отец учил ее охотиться, готовить, разбираться в грибах, штопать, выделывать шкуры и почти никогда — при ней — не пользовался магией для этого. Хотя сам-то умел. Порой, в раннем детстве, когда Амадея просыпалась посреди ночи, на кухне было целое представление из движущихся ножей, сковородок и кастрюль — они чистили и готовили сами по себе. Все прекратилось, когда отец понял, что колдовство ей не дается. Он хотел, чтобы она не отчаивалась. Чтобы хоть что-то умела. И рассказывает она сейчас об этом так просто, потому что Соломон… напоминает его. Грубыми потрескавшимися пальцами, скупыми фразами, терпким запахом. — Вы тоже не владеете кулинарными чарами? — она не боится, что вопрос прозвучит грубо: Соломон ведь даже ни разу не назвал ее «мисс Дорр», в выражениях особо не стеснялся, а нити его чувств столь же простые и четкие как у Себастьяна. — Обычно мне помогает Анна. До некоторых пор Анна сама нуждалась в помощи: Соломон кормил ее с ложки, когда она была совсем слаба, следил за домом, готовил и приносил дичь. Может, Сэллоу не были богаты, но еще никогда Амадея не слышала, чтобы они нуждались в чем-то, будь то еда, учебники или вещи. Пока близнецов нет — они ушли за покупками — Амадея рассказывает что-то еще. Почти незначительное. Или все же важное? Что она обычно готовила, какие твари жили в их лесу, какие ягоды росли, и беседа течет до странности свободно, будто она снова говорит… с отцом. Он умер первым, и его смерти она не видела. Только тело, распластанное по земле. И свои трясущиеся пальцы. Но это не то, что она будет обсуждать с мистером Сэллоу. — Мне стоило бы извиниться перед тобой, — Соломон вытирает руки о фартук, опирается на кухонный шкаф, отчего посуда в нем тревожно звякает. — Я не верил, что ты сможешь помочь моей племяннице. Что ей вообще хоть что-то способно помочь. Всего лишь древняя магия: именно она исцелила Анну. Она же заставила согласиться Соломона на лечение. — Я не могла гарантировать ее исцеление, — отвечает Амадея совсем тихо; три раза она вытягивала нити проклятия, и все три раза казалось, что стоит только замешкаться, и алая паутина снова расползется по телу Анны. В этот раз и вовсе пришлось отдать все силы, чтобы ни одна проклятая пылинка не осталась внутри. — Но без тебя она погибла бы наверняка. Я ведь запрещал Себастьяну даже пробовать, даже пытаться. И у меня были на то причины. Он отталкивается от шкафа, достает что-то из кармана, и Амадея впервые видит, как он забивает табаком трубку. Едкий смолистый дым заполняет кухню, а беспокойные нити его тело. Дерганные — рвутся и снова соединяются. — Я видел достаточно темных проклятий будучи мракоборцем. Большая часть из них рождалась случайно, по неопытности волшебников, из самонадеянности, из глупости и чрезмерных амбиций. Были и по-настоящему опасные — зло прошлого, запечатанное в артефакты, скребущееся на страницах древних книг и дневников. Мой друг столкнулся с одним из таких. Проклятье поразило его кости. Сначала просто боли в суставах, через несколько месяцев он уже не мог ходить. Целители перепробовали все, но ни одно зелье не могло удалить проклятую ткань, чтобы вырастить новую. Костерост давал временное облегчение, но и восстановленные кости спустя время рассыпались. Так мой друг худо-бедно прожил два года. Но вот ему предложили лекарство — зелье, расщепляющее магию изнутри… Дым густым облаком застилает все вокруг, и Амадея все же открывает небольшое окно, запуская декабрьский холод в дом. — Оно не сработало. Или сработало не так, как мы ожидали. Вместо лечения, симптомы многократно усилились. За считанные минуты его тело истончилось, обмякло, кожа обвисла. Он мучился. Он кричал от боли и бессилия. Пока мог. Хлесткие, острые, зубьями, шипами — нити Соломана вырываются наружу, и Амадея закрывается от них, молчит, глядя, как первые снежинки залетают в окно. — Я просто… просто не хотел подобного исхода для Анны. Мы ведь совсем не знали, с каким проклятьем имеем дело. — А вы говорили об этом Себастьяну? — Я пытался, да разве он слушал? Все твердил, что способ есть, и он его непременно найдет. Теперь он презирает меня за то, что не хотел помочь Анне. За слабость. За малодушие. Может, и не зря. От холодного воздуха стынут руки, и Соломон тушит трубку, снова пряча ее в футляр. Закрывает окно, предлагая пойти в гостиную. — Вся наша семья перед тобой в неоплатном долгу. В долгу… Амадея слышит это от Себастьяна по пять раз на дню, будто цена, которую он заплатит — самое важное на свете. Она уже жалеет, что когда-то озвучила ему эти правила. Дело ведь не в цене. Не в долге. Не в его помощи. А в ценности одной единственной жизни для близких. Для семьи. Которой у Амадеи уже нет.

***

Вместо серебра — простые деревянные ложки, вместо пяти изысканных блюд — обычное жаркое, отчего же так тесно среди этого простого убранства? Отчего чужой смех бьет наотмашь, она ведь должна радоваться, что все получилось. Но не выходит даже натянуть на лицо улыбку вежливости. — А потом она спрашивает «У вас сегодня какой-то праздник?», — Анна весьма убедительно копирует тон миссис Эйпл и даже выражение ее лица — вечно изогнутую бровь, будто владелица единственной пекарни в Фелкрофте знает какую-то неведомую тайну. — А мы ей: «Амадея в гостях». И тут она почти вырывает коробку с песочным печеньем, взамен протягивая ягодный пирог. И та-а-ак многозначительно подмигивает Себастьяну… Себастьян в ответ пихает сестру под столом, бросает быстрый взгляд на дядю — как вовремя он отошел — и шепчет, чуть склонившись: — Ты почти ничего не ела. К ужину Амадея едва прикоснулась, зажженные всюду лампы слепят глаза, а от близости огня ее то и дело бросает в жар. Она наблюдает, как корчит Анна гримасы, как расслаблен и спокоен Соломон — полностью расправил плечи, смеется, кажется, впервые. Но самой ей хочется залезть под стол, чтобы не задохнуться от разлившегося вокруг сияния. Не ее праздник, не ее дом, не ее семья. — Оставила место на обещанный десерт, — говорит она коротко Себастьяну, смотрит на отраженный во взгляде огонь, на теплые медные блики в каштановых волосах и на вымученную улыбку. Которую по счету? Думает, она не замечает, как колышутся нити у него внутри? Затухают, вспыхивают, переплетаются. Как темный след усталости течет по его телу, ведь за последнюю неделю он почти не спал. Пока она в Крипте, он в библиотеке Хогвартса, а стоит пойти в гостиную Слизерина — он спешит в Крипту. Они пересекаются в основном на занятиях и в редкие моменты, когда Себастьян передает лекарства и проверяет ее шрам. Еще недавно он заполнял все ее пространство, а сейчас совсем близко… но так далеко. Разрезанный Соломоном ягодный пирог Амадея все же впихивает в себя, и ей искренне жаль, что старания миссис Эйпл не приносят никакой радости. Нет, не стоит портить только обретенное счастье Сэллоу своими горькими мыслями. Сославшись на усталость, она устраивается в дальнем углу гостиной и смотрит, как снежинки оплетают края стекол. Где-то позади Анна наконец прекращает плясать по комнате и убирает со стола, а Себастьян о чем-то долго беседует с дядей, чего прежде Амадея никогда не замечала. Да он и пяти минут с ним обычно не говорит, но в этот раз… слушает? Делает записи в блокноте? Ловит ее взгляд в отражении и через минуту подходит. — В нашем подвале осталось кое-какое оборудование. Посмотрим вместе, что оттуда нам пригодится? Голос Себастьяна чуть дрожит, и Амадея сразу догадывается, почему. Но у нее нет сил успокоить всколыхнувшиеся нити страха, и идет она за ним молча. Глотает морозный воздух, когда они проходят позади дома к лестнице, цепляется за обледеневшие перила. И не торопит, когда Сэллоу с трудом находит замочную скважину в тяжелой двери, а дыхание его — поспешное, прерывистое — вырывается сгустками пара. — Я не был здесь с самого детства. Он никогда не говорил об этом, и все же Амадея знает, что здесь случилось. Она подталкивает лишь слегка — кладет руку поверх ладони Себастьяна, проворачивает ключ. Подвал пропитан запахами реагентов: кислотой, серой, чем-то металлическим, едким. И отголосками старой магии — не темной, не древней, но рискованной. Себастьян колдует несколько светящихся сфер, и пространство оживает. Вдоль стен тянутся полки с книгами, корешки их потемнели скорее от пламени, нежели от времени. На массивном столе выжженное пятно от зелья и остатки сложной алхимической установки — куда более изощренной, чем перегонный куб в классе по зельеварению. Это им точно пригодится. Амадея бегло осматривает остальное — пробирки, давно покрытые налетом, медные весы, опрокинутый штатив, пузырек с высохшими кристаллами на дне. Перебирает стеклянные колбы и реторты, что-то из них разбито. — Дядя сначала был против, чтобы мы спускались сюда, но смягчился, узнав, что это для нашего совместного проекта по Алхимии. Сказал, что доверяет тебе и… мне. — Себастьян обходит стол, не прикасаясь ни к чему, становится рядом, словно боится, что все рассыплется. — Ты ведь знаешь, что здесь произошло? — Здесь погибли твои родители, — будто пустота зазвенела во всех сосудах разом, и Амадея жалеет, что произнесла это вслух. — Я нашел отца у двери, маму… возле алхимического стола. Но я не знаю, чем они занимались, какие исследования проводили. Быть может, это было столь же важно, как-то, что делаем мы? Может. По словам Соломона родители Себастьяна презирали темную магию, но ведь и древняя — созидательная сила, лечащая бесплодную землю — способна жестоко убивать. Нет, она вовсе не хочет сказать, что Сэллоу занимались здесь чем-то подобным. И все же опасный эксперимент пошел не по плану, сделав близнецов сиротами. Она молчит. Сейчас — время для его слов. — Дядя часто говорит, что отец был слишком самонадеян, — Себастьян наконец берет один из переплетов. — Что не стоило экспериментировать с такими силами. И знаешь, после истории с хранилищем я стал лучше понимать его убеждения, — записи в его руках рассыпаются пеплом. — Мне казалось, он мешал спасти Анну, потому что не хотел брать ответственность. После того, что случилось с его другом. А теперь думаю: он просто боялся потерять ее тоже. Как потерял наших родителей. — Страх потери меняет людей, — Амадея пытается смахнуть со стола поврежденные колбы. — Особенно когда знаешь, что все может закончиться в один единственный миг. Как с твоими родителями. Как с Сайрусом… Звон стекла. На ладони появляется кровь, будто имя брата, так неожиданно оброненное, нашло физическое воплощение в битых осколках, и она замирает, пойманная взглядом Себастьяна. Снова незнакомые нити у него внутри: тонкие, печальные, трепещущие. — Мне не стоило, — быстро выравнивает она тон. — Я не хочу о нем говорить. — Зато я хочу, — Себастьян удерживает ее окровавленные пальцы, шепчет заклинание, а затем переплетает со своими. — Мы ведь и так почти не разговариваем. Не только о нем. О тебе. О твоей боли, о твоих страхах. Но ты совершила для меня невозможное. И для тебя я готов сделать что-то не менее значимое. Теплые пальцы, золотые крапины на щеках... Шелестит перед ней сотней страниц-чувств, ждет ответа. Такой… открытый. С искренними нитями наружу. Возьми, потяни, твори что хочешь. Можно заставить его замолчать, не бередить прошлое, забыть об этом разговоре. — Я не хочу. Говорить. Каждое слово — боль. Острое крошево, втертое в рану. — Прости, — шепчет он почти беззвучно. — Ты любила его? Она боится закрыть глаза. Боится, что воспоминания вырвутся из-под век, затопив собой весь этот подвал, боится, что тишина лопнет, забрызгав необдуманными фразами все вокруг, а потому выпускает слова осторожно: — Он был моим самым ярким светом, конечно я любила его. Ты ведь любишь Анну. — Нет. Не так, — нити снова вспыхивают в нем, лезут, непрошеные, настырные, сквозь пальцы, и Себастьян прижимает ее ладонь второй рукой. — Когда хочешь прикоснуться всем телом, всем естеством, кожа к коже, но не чтобы владеть, а чтобы отдать взамен. Хочешь знать мысли, желания, чтобы исполнить их. Хочешь быть рядом так сильно, будто этот человек — часть твоего воздуха, тебя самого. Вот что за чувство я имею ввиду. — Как у тебя ко мне? — слова слетают раньше, чем Амадея успевает осознать их смысл. Рука дергается. Она не хотела, нет. Только не здесь. Не в этот момент. — Да, — его дыхание выравнивается, и произносит он это так четко, словно давно понял значение своего ответа. — Наверное, да. Себастьян заставляет себя отстраниться, отпустить ее ладонь, хотя нити желаний тянутся к ней, рвут изнутри. — Ты звала его в бреду. Повторяла его имя, — он делает вдох. — Мне нужно знать. Прошу, скажи, что я не прав, и ты со мной не потому что я… похож на него. Она звала Сайруса в бреду? Она… любила его? Нет, неправда! Нужно сказать Себастьяну, зачеркнуть раз и навсегда эту терзающую мысль. — Это не сравнить. Мы с Сайрусом были всего лишь братом и сестрой, у нас никогда не было того, что было с тобой. Да разве могла она испытывать к названному брату то, что описал Себастьян? Ведь это не так, не так, не так… Она мотает головой, сама делает шаг назад, а в горле будто что-то застряло, комком звуков, чувств, подозрений. Он был для нее всем. Ее воздухом, ее надеждой, образцом для подражания, ее опорой. И когда не осталось больше его улыбок, его заботливых пальцев, его искренних нитей... Не потому ли она потянулась к Сэллоу? Не потому ли сторонилась, когда стали ясны его намерения? Она лжет ему. Самой себе. — Я верю, — Себастьян больше не шепчет, не путается в словах, будто хочет, чтобы каждое из них достигло цели. — Я всегда буду на твоей стороне, что бы ни случилось. Но любить — это принимать человека тем, кто он есть. Я не твой брат, Амадея. И не хочу быть… его заменой.