Связанные тьмой

Предпоследняя неделя ноября выдалась почти без дождей, и коридоры полнятся субботней суетой перед походом в Хогсмид. Хлопают двери, звенят монеты по металлическим решеткам подземелий — кажется, кто-то из третьекурсников выронил кошель — старосты дергают младших, чтобы не шумели. Себастьян откидывается на подушки: одеться он уже успел, но у них с Амадеей другие планы. — Что-то ты долго пишешь Анне, — Оминис оборачивает вокруг шеи зеленый шарф. — Либо у тебя появилось невероятно много новостей, либо ты не можешь придумать, что написать. — Второе, — честно признается Себастьян, сжигает исписанный пергамент и берет новый. — Ты ведь знаешь, я… не могу рассказать большую часть событий. Тогда о чем писать? — Философский вопрос, — усмехается Мракс. — Напиши о погоде. Или о том, как Гаррет взорвал котел на зельеварении. Анна любит такие истории. А мог бы написать, как вы с Амадеей отлично провели время в Хогсмиде. Возможно, это последний теплый день в году. — Именно поэтому мы не идем. А то под слоем снега уже ни грибов, ни трав не собрать. А ты иди, опоздаешь. Тяжелая дверь отрезает их комнату от внешнего хаоса. Совсем скоро он стихнет совсем, и пока есть время, Себастьян снова принимается за письмо. «Боюсь, если я буду писать миссис Дорр о погоде, ее терпение взорвется быстрее, чем котел Гаррета». Это уже третье послание, и он понятия не имеет, что можно рассказать приемной матери Амадеи, не раскрыв их совместный секрет. Он пишет уклончиво. Об опытах, о которых куда подробнее может поведать профессор Слизнорт. О тренировках и освоенных заклинаниях. Раскрывать факты нельзя, но он оставляет достаточно подсказок. Элеонора — археолог. Если кто и сможет разгадать скрытый смысл его строк, то разве не она? — Ты готов? Себастьян едва не роняет перо, когда Амадея — в теплом плаще и с метлой — появляется в дверях. Что она делает в мужских спальнях? Хотя вряд ли кто-то сможет ей помешать зайти куда бы то ни было. — Дай мне минуту. Один щелчок — и со вчера приготовленные вещи оказываются на кровати. Он проверяет еще раз дорожную сумку: зелья, блокнот, склянки с магией. Ставит жирную точку на пергаменте и оставляет ее под ныне пустой клеткой совы.

***

Чавкающий звук под ногами и запах стоячей воды раздражают, как и то, что каждые две сотни ярдов одежду приходится сушить, а из обуви выливать жижу. Болото начинается от кромки леса и простирается до самого горизонта. Туманно-зеленая муть, изуродованная мертвыми деревьями и ядовитыми грибами, ради которых они здесь. — Держись ближе, — предупреждает Амадея, осторожно ступая по топкому ковру. — Здесь легко провалиться. Она уже наполнила половину флаконов какой-то переливающейся слизью, а в сумке лежат образцы корней. Себастьян следует за ней, стараясь не думать о том, насколько далеко они от Хогвартса, и что может скрываться под мутной водой. Топеройки обычно появляются неожиданно и очень некстати. И никогда поодиночке. Устойчивы к огню и простым заклинаниям, с острыми зубами и смертельным хватом. И если их будет штук десять… Он потирает заледеневшие руки. Это в округе школы сейчас последний теплый день, но на промозглом болоте то тут, то там встречаются застывшее льдом лужи, и сырость уже пробрала до костей. А ведь могли бы сидеть в тепле «Трех метел», пить имбирное пиво, слушать рассказы Сироны. Или глазеть на новые Нимбусы в витринах и лопать шипучие конфеты на языке. Или… Да о чем он вообще думает? В первый же день их с Амадеей знакомства совместная прогулка в Хогсмид обернулась встречей с преступным синдикатом. И с троллем. А дальше он с трудом мог вспомнить хоть одну безопасную неделю до самого выпуска. И даже сейчас, когда они вроде бы вместе, едва ли у них есть время друг на друга. Хотя бы просто поговорить. Хоть о чем-то помимо опытов и совместных занятий. Даже сегодня. А что сегодня? Какой-то особенный день? Нет, всего лишь решили набрать редких ингредиентов, пока сезон окончательно не сменился. Шарп вовсе не собирается щадить их, как и Слизнорт. — Амадея, — Себастьян останавливается, внезапно думая о том, что мог бы взять в свои руки хотя бы этот момент. — Я хочу позвать тебя на… Темные силуэты закрывают полнеба, и последнее слово Себастьяна тонет в хлопанье крыльев. Амадея мгновенно срывается с места, бросает, чтобы следовал за ней, и устремляется куда-то влево, прямо сквозь непроходимый кустарник. Куда переспросить он не успевает, потому что на добрых несколько минут застревает в бессмысленной борьбе с колючками. И как ей удается пройти сквозь них и ни разу не зацепиться? Чертыхаясь он почти вываливается из кустов, и слышит ее предупреждающее шипение. — Тише, накинь на нас дезиллюминационные чары, приглуши шаги и голоса. Только теперь Себастьян замечает, ради чего все это. На полузатопленной поляне перед ними ярдах в пятидесяти пасется несколько фестралов. Они встряхивают темными крыльями, изгибают тонкие шеи. Красота и неправильность в одном создании: изящные, но непропорциональные линии. И все же Себастьяну нравятся они. Всегда нравились. — Их волосы нам могут пригодится, — все еще шепчет Амадея, хотя он предпринял все меры предосторожности, чтобы их не обнаружили. Такие ингредиенты бы точно не помешали. Можно вплести в одежду и попытаться зачаровать. Или выручить неплохую сумму в лавках зельеваров. Он надеется, что Амадея не будет против поделиться. — Как давно ты их видишь? — внезапно спрашивает она. — Со смерти родителей, — Себастьян отвечает почти спокойно. — Мне было пять или шесть, когда я впервые понял, что летающие кареты на самом деле движутся вовсе не с помощью магии. — А ты… видела их до?.. — До смерти Сайруса? Не знаю. В Лондоне мы редко выбирались из особняка, а там, где я росла, они не водились. «Там, где я росла…» Почему бы не сказать ему, где она росла? Что воспитал ее суровый отец и лес, что к роскоши она не так и привычна, а платья выбирать не умеет. Что в лесу она чувствует себя спокойнее, чем на балу. Впервые он обратил внимание на то, как легко она ходит в дикой местности. Не озирается. Ступает бесшумно. А ведь при первом знакомстве она казалось странной богачкой, заносчивой, высокомерной, но проклятие Анны еще не было настолько сильно, чтобы он оттолкнул полезные знакомства. И именно способность видеть фестралов стала первой точкой в их сближении. Даже раньше, чем совместная битва. Себастьян замирает, рассматривая самого крупного зверя. Темного, матово-обсидианового, он нервно дергает хвостом — словно хлыст рассекает воздух. Интересно, они мягкие как лошади? Может теплые? Гладкие или шершавые? — Хочешь дотронуться? — спрашивает Амадея — прочла его порыв, видимо. — Я помогу. Они осторожно ступают по хлюпающим лужам, и, даже несмотря на чары, некоторые звери настороженно водят ушами. Все-таки больше красивые, нежели нескладные. Тонкие ноги будто парят над поверхностью, а тяжелые крылья готовы отнести куда угодно, подчиняясь их воле. И когда они оказываются прямо перед мордой зверя, Себастьян вглядывается в темные глаза. Фестралы — вестники смерти. И в глазах у них тоже смерть, темная, вязкая, обволакивающая. Как потемневшие радужки Амадеи возле хранилища. — Дай руку, — она встает почти за его спиной, а от ее приглушенного шепота по позвоночнику разливается дрожь. Его пальцы легко оказывается в ее плену, Амадея тянет их к морде животного, и Себастьян чувствует нечто раньше недоступное: ее энергия, ее магия течет сквозь его ладонь, касается невидимых нитей где-то внутри фестрала, успокаивает. Зверь утыкается мордой ему в руку. Тонкая кожа похожа на холодную замшу, тепло Амадеи поверх создает приятный контраст, и Себастьян внезапно думает, что их «свидания» не идут ни в какое сравнение с Хогсмидом. Рядом с Амадеей сам пульс жизни ощущается по-другому. Фестрал чуть отстраняется, но не уходит — стоит рядом, изредка поводя ушами. — Это… — он ищет слова, но они кажутся слишком простыми для того, что только что произошло. — Как будто я смог почувствовать древнюю магию. — Так и было, — говорит она тихо. — Ведь она всюду. В камнях и травах. В деревьях. В животных. Но больше всего ее в людях. Я направила твою силу, чтобы успокоить зверя. Фестрал рядом тихо фыркает, и Амадея наконец отпускает его руку. Неохотно. Но будто боится удержать больше положенного. — Стоит закончить до заката, — озвучивает она очевидное, в темноте они в лучшем случае смогут вернуться в Хогвартс, но никак не собрать оставшееся по списку. — И ты слышал? Нарастающий гул он заметил еще несколько секунд назад, не волновался, поскольку они все еще были под дезиллюминационными чарами. И зря. Он замечает не движения, а красные всполохи, стрелы, пущенные из пустоты. Алые росчерки… — Амадея! Оттолкнуть, выставить щит, отбить несколько… Ревут раненные животные, припадают на передние ноги, кто-то из них бежит в панике, едва не затаптывая их обоих. Что-то не так. Спадают чары. Хлопают крылья. Кровавая вода затекает в ботинки… Еще щит. Гоменум ревелио. Три силуэта в семидясяти ярдах. Люди Харлоу — у кого же еще могла быть исковерканная магия? — сориентировались быстро, хотя они с Амадеей — явно не те, кого они собирались здесь найти. Бандиты не торопятся приближаться, вместо это бьют снова. Багровые стрелы, черный след. От огня может вспыхнуть болотный торф, и Себастьян бьет льдом. Ожидаемо не достает, готовит еще щиты. Бросает взгляд за плечо и едва не холодеет от ужаса: два из шести фестралов лежат убитые, еще один — самый крупный, обсидианово-черный — сильно ранен, Амадея пытается удержаться, но падает вместе с ним. Красное, красное, красное… Алые сгустки вьются над убитыми фестралами, такие же, как прокляли его сестру, такие же, как в хранилище… Откуда?.. И Себастьян не медлит, собирает кармин ладонью, преобразует, уплотняет. Некогда думать, лишь бы хватило выдержки. Бьет. Узкими копьями, кольями, пробивающими щиты, разбрызгивает кровь. Еще один. Бежит, не догнать, и не нужно. Порченная магия летит арбалетными болтами, а под конец закручивается вокруг ног беглеца. Лишь подумать. Представить. И он представляет, как оборачивается металл змеями, стискивает, ломает кости, до хруста, до вопля… — Себастьян, нет! — тонкая холодная нить касается его щиколотки, и он ослабляет хватку, приходит в себя. — Только не ты… Сжимается что-то внутри. Внутри него, внутри нее. Внутри врагов. И лопается наружу потоком древней магии. Брызгами крови, разорванной плотью. Сумерки сглаживают полутьмой краски, но Себастьян уже видел однажды этот способ. В тот первый раз это казалось ему непостижимым и невероятно мощным заклинанием. От тролля не осталось практически ничего. Как и от людей Харлоу. Он хочет отвернуться. Его мутит. От грязной магии, застывшей на ладони, от запаха крови фестралов, от убийств. Она тоже не должна была, он обещал… — Зачем ты?.. Обрывок мысли тонет где-то в середине, когда он видит ее в кровавой луже, окруженной мертвыми зверьми. Алый след тянется от ноги, пропитал насквозь ее мантию, окрасил мутную воду. — Задели… — поясняет чуть слышно. Зелья тут не помогут, он знает. Выжженные кармином части плоти не зарастут даже от самого сильного рябинового отвара. Он колдует Заморозку на рану, осторожно, только чтобы запечатать на время. Стаскивает с себя верхнюю одежду и рубашку — ткань ее плотная в отличие от мягкой шерсти плащей и шарфов — перетягивает ногу выше раны. Надеется, что ему хватит сил наложить столько швов. — Нужно найти место, — он тащит ее ближе к деревьям, там не так топко, и, возможно, они найдут что-то вроде сухой норы. Им везет. Укрытие в корнях лишь немного приходится расширить магией, прежде чем наложить щит. Это все, что он сейчас может, ведь неизвестно, сколько сил понадобится для лечения. А вдруг это не единственный отряд Харлоу? Что если привлеченные кровью хищники придут сюда? Себастьян укладывает Амадею на свой плащ и накладывает второй щит, с зеркальными чарами — так у них будет хоть какой-то шанс остаться незамеченными. Слишком много крови, вся его рубашка, все брюки Амадеи пропитались ею, и Себастьян не медлит — избавляется от ненужных лоскутов, обнажая рану. Большая. Опасная. Волшебники сильны, но не бессмертны. Все те же маглы — мягкотелые, беззащитные. — Только потерпи. Я сейчас, — трясущиеся ладони дотрагиваются до опаленной кожи Амадеи. — Я справлюсь. — Мы… вместе, — она дотрагивается — когда ее пальцы стали такими бледными, ледяными как сосульки? — и будто часть ее и без того истощенной силы перетекает к нему. Последняя капля древней магии, он ведь знает, как опустошает организм заклинателя то, что она сделала с людьми Харлоу. А теперь единственная ниточка ее силы течет в нем, не давая запаниковать. Чтобы не дрожали руки. Чтобы сердце не разбилось о ребра. Себастьян наклоняется над раной, и мир сужается до нескольких дюймов рваной плоти. Ей больно, она кричит, пока он срезает заклинанием ошметки багровой субстанции. Вместе с кожей — потом восстановят. Но он не чувствует ее боль, как мог бы чувствовать, заклинание скользит с кончиков пальцев — не грубое, режущее, а тонкое, почти невесомое. Магия послушно сплетает разорванные мышцы, нить за нитью. Пот капает ему в глаза, но он не смеет моргнуть, не смеет дрогнуть рукой. Одно неверное движение — и кровь хлынет снова. Каждый шов должен закрыть предыдущий. Последний стежок затягивается, и Себастьян наконец выдыхает, чувствуя, как по спине текут липкие капли. Только теперь можно дать кроветворящее зелье. Выдохнуть? На узкий шов на уроках Знахарства у них уходило не больше десяти минут, но залатать дыру размером с блюдце… пришлось повозиться, и вне их убежища сплошь темнота. Он отправляет сгусток света вверх, колдует небольшой источник тепла — на большее просто не осталось сил. Почему он был так беспечен? Так невнимателен? Обычно алые губы Амадеи в этот раз непривычно бледны, как и кожа — белая, восковая. Нет, выдыхать еще рано. И так странно осознавать, что тело той, кто способен растереть в кровавое месиво несколько живых магов, настолько хрупко.Нельзя недооценивать простые человеческие травмы. Сильную кровопотерю. Даже с зельями, Амадея может… Нет. Он не станет об этом думать. Нужно думать о том, что он может сделать прямо сейчас. Снаружи темень. И, к счастью, никаких звуков, кроме далекого воя и его собственного сердцебиения. Ему не хватит сил отвезти ее в Хогвартс, как не хватит сил защитить, если хоть один из бандитов Харлоу окажется рядом. Он даже не может связаться ни с кем, да хоть бы с Оминисом, не говоря об Элеоноре. Что там было в книгах о кровопотере? Сначала будет слабость. Потом организм попытается компенсировать недостаток — участится пульс, поднимется температура. Себастьян прикладывает руку к ее лбу — уже горячий. Жар будет усиливаться. Он достает несколько лечебных мазей из сумки — должны хотя бы снять боль. — Тише, — шепчет скорее себе, чем ей. — Все будет хорошо. Дыхание Амадеи постепенно выравнивается. Жар чуть спадает, крупными каплями пота выступая на бледном лбу. Она защитила жизнь Соломона, спасла Анну, спасла его самого, а он снова был невнимателен. В первую очередь, он должен думать о ее безопасности. Как зачаровать мантии, чтобы проклятая магия не пробила насквозь, как определить опасность, если она совсем рядом. И эта чертова красно-черная дрянь… Вот откуда они берут ее в таких количествах. Исковерканная магия — это боль, смешанная с древним колдовством. Но когда Амадея убивает акромантулов из них не появляются красные сгустки. Значит, дело в орудии. Ведь из Анны они извлекают всю ту же багровую мерзость. И если Харлоу нашел способ получить подобную магию, то зачем ему Амадея? Себастьян восстанавливает недавнюю сцену в мельчайших подробностях. Как именно убивали фестралов? Почему именно их? Сколько исковерканной магии образовалось после каждого? И посему выходила безрадостная картина. Чтобы получить немногим больше использованного, нужно убить жестоко. И не просто зверей, а с достаточным магическим потенциалом. Может, браконьеры пепламб именно этим и занимались? Себастьян тяжело выдыхает и прикрывает глаза. Амадея начинает снова метаться ближе к середине ночи. Бормочет что-то неразборчивое, и Себастьян смачивает край мантии водой, прикладывает ко лбу, но это почти бесполезно. Нужно вспомнить все те книги из Запретной секции. Часть из них были магловские, оттого и хранились там, но сейчас именно магловские методы нужнее волшебных, ведь мазей у него уже нет. Только флакон огневиски, еще с ярмарки. Он вливает жидкость меж побелевших губ. Алкоголь должен расширить сосуды, улучшить кровообращение, согреть изнутри. Но этого мало. Амадея дрожит, несмотря на то, что кожа у нее как раскаленный металл. Тепло. Только это сейчас поможет. И, возможно, древняя магия. Себастиан стаскивает с себя жилет и высушенную мантию, ложится рядом, осторожно обнимая, укрывая их обоих. Прижимает к себе, делясь собственной энергией. Древняя магия содержится во всем — она сама говорила. Значит, и в нем тоже. Может быть, хоть немного этой силы сможет подпитать ее истощенный организм. Сквозь кожу, сквозь прикосновение. — Держись, — шепчет он в темные волосы. — Просто держись. Хрупкое тело напрягается в его объятиях, и Себастьян сжимает крепче, хотя понимает — сейчас Амадея вряд ли его слышит. Он отдает столько, сколько может. Или ему мерещиться. Как тонкие нити энергии, пронизывают его тело, перетекая к ней. Если так подумать, то он чувствовал силу Амадеи в каждой битве. Она текла по нему, когда они стояли плечом к плечу против гоблинов. Когда спали спина к спине. Когда он прижимал ее к себе. Когда целовал ее губы. — Сай… — шепчет она, и сердце Себастьяна пропускает удар. — Сайрус… Не больно, нет, нет… Это ведь горячечный бред, лихорадка, иллюзии, отравляющие ее разум. И все же что-то горькое растекается внутри, когда она зовет не его. Не ревность — что-то глубже, острее. Будто Себастьян пытается проскользнуть в ее сердце, но место давно заполнено ее умершим братом. Туда никому не пробиться. Быть может, он и не должен? Он прижимает ее ближе. Неважно, все неважно. Главное, чтобы завтра она проснулась, чтобы сегодня жизнь ее билась под его ладонью. Остальное… Он постарается заглушить.