Сдаюсь.

Горячая, обжигающая грудную клетку ярость, красный туман, застилающий зрение и забивающий уши, не позволяющий слышать криков и хруста костей, не позволяющей видеть луж крови, обрубающий любые сознательные мысли на корню. Он бушует, рубит топором, тратит патроны и ломает шеи голыми руками. Грызëт глотки, чувствуя, как по губам и вниз по горлу стекает тëплая солëная кровь. Судорожно глотает, оглядывается, всë так же ничего не видя, но ожидая, когда этот бушующий гнев в его груди укажет дорогу к новой жертве... Но он не указывает. Он рассеивается багровым маревом, возвращая ему слух, возвращая ему зрение, возвращая ему его спутанные и смятые в ком мысли, которые ему, если честно, уже и даром не нужны. Бывший майор, Сергей Алексеевич Нечаев, шатается, в последний момент перехватывая выскальзывающий из слабеющих пальцев топор и снова сглатывая, скорее уже на рефлексе, чем действительно радуясь металлическому привкусу на корне языка. К горлу подступает тошнота, но он держится, перебарывая тяжëлое головокружение и остатки растерянной бессознательности, не желающей отпускать его из своих ласковых объятий. Под ногами трупы. И где он только нашëл столько людей? Боже, не важно, как же это всë в конечном счёте не важно... Он поглубже вдыхает чистый воздух, чувствуя, как он до предела заполняет нагруженные лëгкие. Пора возвращаться. На город опускается закат, холодное небо окрашивается в розовый и фиолетовый, уже подмигивая миру первыми звëздами. Оно давно не было таким чистым, таким сверкающим своей невероятной естественной бескрайностью, будто только сейчас оно вспомнило, что на самом деле находится за ним. Безграничная пустота космоса впервые за много лет снова проглядывала сквозь земную атмосферу, медленно очищающуюся от светового и химического загрязнения. Чуть ниже, наверное, под самым небесным куполом виднелись окончания массивных, напоминающих своей громадностью и несокрушимостью гигантов из легенд зелëных стеблей, обвивающих некогда великолепные в своей бетонно-кирпичной крепости небоскрëбы. Бывшие шедевры архитектуры, в несколько колец окружëнные зелëными великанами, трещали от напора на сдавливаемые стеблями стены, готовые обрушиться в любой момент, но удерживаемые на месте той же зеленью. Корни этих растений были видны уже на поверхности, мощные и толстые, как сама жизнь, они впивались в раскрошенную плитку ранее чистой и прибранной мостовой. А воздух всë же и правда стал чище... Он шëл медленно, нехотя и обречëнно, волоча ноющие от усталости и напряжения ноги, потными руками продолжая цепляться за так и норовящий выскользнуть из них топор. Он шëл мимо уже бредущих в противоположную сторону култышей, явно наметившихся подобрать за ним результаты кровавой бойни, шëл мимо застывших по обоим краям улицы роботов, вертящих усатыми головами в поисках хоть одной живой души, шëл мимо смешавшихся между собой луж полимера и крови, вязкими каплями стекающих из наполненных до краëв зелëных лиственных "чаш", внутри которых, если приглядеться можно было заметить кость или, иногда, даже целую непереварившуюся человеческую конечность. Он шëл. Его не трогали. Все эти ужасы были уготованы для людей. Он, в свою очередь, уже не был уверен, что является одним из них. Он шëл... В какой-то момент он, кажется, снова ненадолго погрузился в блаженную бессознательность, позволил туману ещë на какое-то время застелить ему глаза, выводя тело на автопилот. Проще говоря, уснул на ходу. Тем не менее, когда реальность снова ворвалась в его усталый, измученный мозг, он уже находился в медленно ползущем вверх лифте. Он не стал удивляться, что техника всë ещë работает: уже не было смысла. Он потерял счëт тому, сколько раз успел прокатиться на лифте с момента, когда мир улетел в пизду. На самом деле, удивляться стоило перестать ещë тогда, когда Икар не рухнул с небес. Сергей тихонько, устало вздыхает, наблюдая, как медленно разъезжаются дверцы лифта и продолжая свой путь. Перед дверью кабинета Сеченова он даже не тормозит, слабеющей рукой поворачивая ручку и на свинцовых ногах ступая в чистое помещение. Кабинет практически не изменился, всë такой же светлый и стерильный, просторный и сверкающий своей упорядоченностью. Только близняшек нигде нет. Не замедляя шага, он волочется в сторону стоящего на прежнем месте стола и кресла с сидящей на нëм сгорбленной человеческой фигурой, которая тут же разворачивается на четверть, поднимая на него глаза, закидывая длинные седые волосы за плечи и широко улыбаясь. Нечаев не отзывается ответной улыбкой, даже не поднимает взгляда, только доходит, наконец, до кресла, обессиленно опускаясь на колени на полу возле и бросая несчастный топор рядом с собой. Тонкая и жилистая рука Харитона Радеоновича Захарова опускается на его затылок, мягко, без особого давления склоняя его голову к себе на колени. Он не сопротивляется, вздыхая и прикрывая глаза. - Охота прошла удачно. - со слышимой улыбкой в голосе произносит Харитон, нежно перебирая холодными сухими пальцами волосы майора. Не спрашивает, скорее утверждает, и Нечаеву нет никакого смысла ничего подтверждать. Он всë знает, разумеется, он всë знает. Знает даже больше, чем сам Сергей, потому что при всëм творящемся пиздеце так и не удосужился вылезти из его головы. Вылез из руки, влез в полимер, как-то воссоздал это своë дурацкое человеческое тело, но из головы... Нет, ни за что. Как имел доступ ко всем его данным вместе с метафорическим переключателем в режим берсерка и обратно в его мозгу, так и не потерял. Поэтому, конечно, он всë знает. Сергею совершенно не обязательно ничего говорить. Поэтому он молчит, молчит и размеренно дышит, чувствуя, как чужие руки с волос сползают на шею и щëки, слабо массируют напряжëнные мышцы, вливая в тело слишком отвратительно-приятную прохладу. Раньше Сергей бы возмутился, обматерил его, поворчал... Ещё раньше он бы даже не сел на пол, не склонил голову ему на колени. Он бы пылал ненавистью, уверенный, что будет стоять до конца. Но это было раньше... Он не знал, сколько времени прошло с момента, когда он сдался. Считать дни он перестал уже очень давно, это было бессмысленно, учитывая тот факт, что его день всегда заканчивался и начинался в разное время суток. Плюс, с прошествием времени ничего не менялось. Конец света уже случился. Что дальше - не имеет никакого значения... Тем не менее, иногда Сергею казалось, что он сдался гораздо раньше, чем привык считать. До того, как перестал говорить. До того, как впервые встал перед Харитоном на колени. Даже, наверное, до того, как впервые вышел "на охоту"... Иногда он думал, что сдался ещë тогда - долгое, долгое время назад, в этом же кабинете, на этом же полу, лëжа и молча наблюдая, как огромная чëрная масса, принявшая человеческую форму, поглощала Дмитрия Сергеевича, как однажды поглотила при нëм Молотова. Ещë тогда он... Он так устал, что не мог пошевелиться. Не хотел. Да, конечно, это в любом случае было сложно после того, как по нему пустили разряд тока и он, наверное, в любом случае не смог бы... Но, боже, он не хотел даже пытаться. Он не хотел думать. Сознание устало снова и снова мусолить невероятные объëмы чужого вранья и ужас предательства. Честно, последний нож в спину чувствовался больше как тычок палкой в попытках проверить труп. Бессмысленно. Это всë было бессмысленно. Вообще всë, от начала и до конца, каждый его шаг не значит совершенно ничего... Кроме того, что теперь человечеству кирдык. Поэтому он просто лежал, беспомощно слушая, как умирает единственный человек, которого он считал отцом. Умирает от рук единственного, кого он считал другом... Он отрубился тогда - точнее, Харитон его отрубил. Подошëл к нему, опустился на колени и трогал за лицо своими мерзкими полимерными руками. Шептал что-то успокаивающее, гладил по голове и щекам, пока жижа, судя по ощущениям, проникала куда-то под его кожу, под кости, оборачивая ледяными щупальцами мозг... - Кто бы ни назвал тебя собачкой Сеченова, был не прав... Смотри, как хорошо мы с тобой сдружились, Серëжа! Очевидно, если ты и пëс, то исключительно мой. Последнее, что он запомнил - ненавистную, чëрную как ночь харю на фоне светлого потолка и приглушëнные, угасающие крики... Потом его утянули куда-то очень, очень далеко заботливые руки темноты. Когда он проснулся, с болью в голове и совершенно неспособный даже пальцем пошевелить от ужасной слабости, всë уже было кончено. Первым, что он заметил, была невероятная, совершенно неестественная тишина, хотя до сих пор он чëтко помнил, что из окна лился дневной свет. Как Харитон потом объяснил, человечество не продержалось долго - его мир умер тихо и без особого сопротивления, всего за пару дней. Все ужасы Советских лабораторий, наконец-то выпущенные на свободу, вкупе с запущенным, но совершенно не тем человеком, Коллетивом, сделали своë дело. Это было быстро и безболезненно, говорил ему Харитон, нежно поглаживая холодной ладонью разгорячëнный лоб. Как смерть во сне. О, Сергей был зол. Он сопротивлялся, огрызался и матерился, попытался сбежать, как только смог встать на ноги. Без толку. Его даже возвращать не пришлось, всë что ему понадобилось - это выйти на улицу. Увидеть эту совершенно безлюдную, разрушенную и покрытую растениями пустоту. Услышать тишину, убийственный звуковой вакуум, отдающийся в сердце глухой болью. Помнится, он тогда застыл на месте и просто не мог пошевелиться, пока Харитон не положил руку на его плечо из-за спины. - Хорошо, правда? Скоро вернутся птицы. Пойдëмте, товарищ майор. И Серëжа пошëл. Безвольной куклой пошëл следом за Харитоном обратно в здание, обратно в просторный кабинет, где он сидел и натурально рыдал, выл раненным зверем от сжирающей его изнутри боли, а Захаров бережно прижимал его к груди и гладил по голове, позволяя рвать от злости и мочить слезами и соплями аккуратно выглаженный костюм. Кажется, тогда он сдался снова. Если так подумать, он сдался миллионы раз. Чуть позже, когда он смог твëрже стоять на ногах, Харитон начал отправлять его "на охоту". Точнее сказать, он просто погружал его в Лимбо, а его взбесившееся тело выпускал наружу, позволяя ему добивать жалкие остатки умирающего человечества. Лимбо какое-то время было спасением - ярким, красочным местом, где ещë были застывшие силуэты людей и чьи-то далëкие, но очень родные голоса. Только сейчас Сергей начал в полной мере понимать значение словосочетания "защитная реакция". Очнувшись от очередного приступа, он жалел, до боли сильно жалел, что не может остаться там навсегда. Там, где он не знает, что происходит вокруг и почему оно происходит с ним. Там, где нет ломоты в ногах, сбитого дыхания и осознания, искрящегося осознания того, что у тебя под ногами лежат трупы тех, кого ты шëл защищать. И страшнее всего не то, что трупов всегда много. Страшнее всего то, что со временем их становится меньше. Со временем, даже Лимбо поменялось, превратившись из жуткой цветастой галлюцинации в обычный красный туман. И он, опять же, сдался. Сейчас он понимал, прекрасно понимал, что Захарову, на самом деле, совершенно ни к чему заставлять его убивать. Точнее, не так: Захарову это нужно не чтобы он убивал. Не чтобы он истреблял оставшихся в этом мире людей. Разумеется нет, с этим справлялось всë остальное: роботы, култыши, растения, полимеры, Харитон умудрился за это время превратить весь чëртов мир в одно большое оружие против умирающего вида. Нет. Ему это было нужно, чтобы Сергей, уставший, истощëнный, совершенно эмоционально и физически вымотанный каждый раз вот так приходил к нему, садился на пол, клал голову на колени и сидел, иногда незаметно для себя самого роняя на качественную ткань брюк редкие пустые слезинки. Он понял это давно, и, когда понял, долго сидел, совершенно запутанный, не имеющий ни малейшего понятия, зачем это ему. А, когда спросил напрямую и получил честный ответ, упал на колени и долго и истерично смеялся сквозь слëзы, прислонившись сморщенным мокрым лицом к чужому бедру. Тогда он понял, что Харитон всегда, всегда найдëт в нëм живое место, каким бы совершенно мëртвым и пустым он себя не чувствовал. Найдëт и изнасилует, разодрав на части может быть всего парой слов. "- Потому что ты пëс, Серëжа. Мой пëс. Смирись." И он смирился. Холодные длинные ладони продолжают гладить его по лицу, нагоняя на разум сонное марево, принося совершенно необъяснимое, больное успокоение. Но Серëжа всë равно не может расслабиться полностью, тело остаëтся болезненно напряжëнным, скрипит и ноет от всего пережитого стресса, не давая просто уплыть в блаженную полудрëму. Тогда Харитон почти невесомо берëт его за челюсть, направляя его, чтобы он поднял голову, и он поднимает, невольно застыв, глядя человеку в кресле прямо в глаза. Он говорил ему не отводить глаза. Захаров снова улыбается, морщинки в уголках его глаз становятся чëтче, и он тянется свободной рукой в карман брюк, вытягивая оттуда аккуратно сложенный белый платочек и, не подумав ни секунды, прикладывая его к своим губам. - Неряха. - ласково шепчет он, отнимая платок от лица и чуть сильнее сжимая напряжëнную челюсть Нечаева. Подносит мокрую ткань к его рту, что-то мягко, но настойчиво с него оттирая, и, когда Сергей на секунду позволяет себе отвести взгляд, на платке он видит красное пятно. Точно. Он грыз глотки. От этой мысли снова становится как-то дурно, но он больше не обращает на это внимания. "Как-то дурно" уже намного лучше, чем "совершенно отвратительно". Впрочем, он просто не уверен, что ещë может испытывать такие сильные эмоции. - Вот так... - проговаривает Харитон, чуть ослабляя хватку и успокаивающе поглаживая его большим пальцем по щеке. Серëжа всë ещë молча смотрит в его глаза, не сдерживая себя, когда что-то внутри тянет его чуть наклонить голову навстречу чужому пальцу. Право, уже нет никакого смысла ничего отрицать. Он это понял. Он это уяснил. Именно поэтому, когда чужая ступня змеëй проскальзывает между его ног, слабо давя на паховую область, а его собственное тело отзывается на это неуверенным, но моментальным возбуждением, искорки остаточной ненависти и горечи он тушит в себе практически сразу, чуть приоткрывая рот в измученном вдохе и всем корпусом подаваясь вперëд. - Хороший мальчик. - тягуче, с привычными уже нотками насмешки произносит Харитон, и всë, что осталось в Сергее, только услышав эти слова, практически сразу собирается в тугой, полный мëртвых и гнилых, но всë ещë имеющих над ним власть эмоций клубок и падает туда, вниз, где теперь уже совершенно точно твердеет его член. Ужасно? Да. Позорно? Не то слово. Но Сергей отмахивается от этих мыслей, как от назойливых мух. - А вы всë никак не можете расслабиться, а, товарищ майор?.. - этот голос вгоняет его в краску, пусть Харитон и не говорит ничего такого. Это просто его особенность, особенность его голоса, который он способен либо ненавидеть до скрипа в зубах... Либо совершенно безнадëжно и противно для самого себя любить. Третьего просто не дано. Скорее всего, именно этот голос его в конце концов и доводит, заставляя податься бëдрами навстречу чужой ступне, отчаянно потираясь о жëсткую подошву сквозь не менее жëсткую ткань комбинезона. Харитон издаëт тихий, жуткий смешок, выжидая несколько секунд, а потом убирая ногу и отстраняя от Сергея руки, и он - ходячий бардак, был им с самого начала, поэтому совершенно не контролирует себя, когда из его рта вырывается еле слышный, жалобный скулëж. - Ты можешь использовать руки, Серëжа. - добродушно подмечает Харитон, с явным ехидством наблюдая за всë ещë очень усталым, морально убитым, но явно оживившимся Сергеем, пока тот медленно, трясущимися руками расстëгивает пряжку ремня и молнию насквозь пропитанного кровью комбинезона, после растерянно останавливаясь и снова поднимая в неуверенном немом вопросе. - Да, товарищ майор, свои руки, - насмешливо произносит этот гад, показательно складывая руки на груди. И майора долго уговаривать не надо, уже не надо, он, задыхаясь от приглушëнных отвращения и стыда спускает трусы, давится осевшей в груди тяжëлой обречëнностью послушно обхватывая пальцами правой руки собственный орган. Ему всë ещë кажется, что он перебарывает тошноту, что мысль о том, что на его руках, скорее всего, тоже есть пятна застывшей чужой крови (на самом деле, кажется, он чувствует, как сухая корочка осыпается с его ладони, когда он делает первые толчки) приносит ему что-то, кроме удушливого возбуждения, что спокойное лицо Харитона, наблюдающего за ним с отстранëнной снисходительностью вызывает в нëм что-то кроме тягучего, болезненного и тоскливого обожания, которое испытывает пëс к внезапно запретившему к себе подходить хозяину. Он не готов, всë ещë совершенно не готов принять в себе ни одно из этих чувств, но он давно позволил им управлять собой, и они клубятся в его груди плотным обжигающим комком, вытесняя воздух, вытесняя логичную и понятную ненависть, оставляя после себя лишь пустое, но переполняющее с ног до головы желание нежности, которое он нëс с собой всю жизнь. Хаос, горестно думает Сергей, прерывисто толкаясь в собственную руку, поддаваясь расцветающему где-то внутри глухому удовольствию. Я - ходячий хаос. Нейронный бардак, как однажды назвал его Харитон. - А раньше так упорствовал... - тихий, спокойный, как айсберг, голос и холодная рука на шее. Как обычно, слова, брошенные будто невзначай отзываются в Сергее совершенно убийственной горечью, вырывая из него какой-то тихий, придушенный звук и заставляя вжаться в узкую ладонь, которая почти сразу сжимает его горло в ответ, перекрывая доступ к кислороду. - Не останавливаться. - твëрдо и чëтко даëт команду Захаров, и ему ничего не остаëтся, кроме как выпустить из себя остатки совершенно жалкого скулежа и безропотно продолжить, потихоньку набирая темп. Что-то внутри него ревëт раненным зверем от того, что он это делает, что-то до сих пор раздирает грудную клетку изнутри, проклиная его за эту ужасную, всепоглощающую слабость, и он чувствует, как по его щеке стекает одна-единственная слеза, судорожно открывает бесполезный сейчас рот, отдаваясь растущему жжению в безуспешно сокращающихся лëгких и жестоким ухоженным рукам, не отрывает взгляда от чужого лица, судорожно приподнимаясь на коленях и продолжая двигать рукой, беспомощно смотрит в чужие холодные глаза в молчаливой мольбе оторвать его от самого себя, заставить забыть о растущих внутренних стыде и боли, вернуть в холодную мëртвую пустоту, прекрасно понимая, что этого Харитон и добивается. Голова начинает кружиться от недостатка воздуха, тело слабеет, но он не останавливается, чувствуя, как что-то внизу живота сжимается в горячий ком в предвкушении разрядки. Он не может, физически не может продержаться долго в таком состоянии, поэтому наоборот стремится поскорее закончить это, рвано выдаивая из себя этот несчастный оргазм, судорожно цепляясь свободной рукой за чужую штанину. Чувствует, как тонкая струйка холодной вязкой слюны сползает с его губ к подбородку, в конечном счёте, наверное, приземляясь на руку Харитона, а он продолжает улыбаться, щурит глаза, внезапно отпуская измученную шею, позволяя сходящим с ума лëгким наполнить грудь Сергея слишком большим количеством кислорода, заставляя его закашляться, но не остановить руку на члене, склонившись над чужими коленями и лихорадочно вдыхая раздирающий, по ощущениям, грудь и горло воздух. Он часто дышит через рот, на выдохах срываясь на тихие, скулящие стоны, лихорадочно мнëт свободной рукой край чужого пиджака, чувствуя, как фокусируется исключительно на этом и ни на чëм другом. Он существует, очень явно и болезненно существует, но это осознание, как и всë остальное, исчезает в укрывающем его разум полумраке, в сбитых с ритма движениях и жëсткой ткани перед глазами. И он уже чувствует, как оргазм нависает над ним тяжëлой тучей, предвкушает пустоту, предвкушает вакуум- Но, разумеется, не всë так просто. - Подними руки, Серëжа. - слова отдаются в пустом черепе глухим гулом и Сергей обречëнно скулит, упорно продолжая толкаться в собственный кулак, потому что осталось совсем немного, правда, совсем чуть-чуть, ещë пара движений- Но Харитон запускает в его волосы ледяные пальцы, сжимая их и заставляя задрать голову, открывая взору слезящиеся затуманенные глаза и приоткрытый в немой мольбе рот. Нечаев понимает намëк, медленно, будто проталкиваясь через густой полимер, поднимает руки на уровень груди, тщетно пытаясь сфокусировать взгляд на ухмыляющемся Харитоне, который качает головой, вставая с кресла и взъерошивая и без того находящиеся в совершенно беспорядочном состоянии волосы. - Ещë немного и я бы решил, что у тебя осталась свобода воли. - мурлычет он, кончиками пальцев открывая верхний ящик стола, и на этом этапе погружения это уже не оживляет в Серëже ничего, кроме тягучей боли внизу живота и безмолвного согласия. Да, свободы воли в нëм не осталось. Вряд ли в нëм вообще что-то осталось, если честно... К этому моменту он уже не уверен, что он - это он. С другой стороны, ему сложно отрицать простую истину, гласящую, что, скорее всего, таким он был всегда. В конце концов, он не помнит большей части своей жизни, но те несколько лет, которые сохранились в его сознании, его уже сложно было считать личностью, правда? Уже не нужно об этом думать. По всем законам он уже не должен быть способен об этом думать. Но мысли продолжают упорно формироваться где-то на задворках его сознания, иррационально успокаивая и возбуждая. Пëс - он пëс и есть, лениво заключает изнывающий от возбуждения мозг. По крайней мере, у него есть хозяин... Харитон тем временем смеривает его оценивающим взглядом, подкидывая в руке тюбик смазки и убирая его в карман брюк. - Вставай. - приказывает он, и Нечаев, погружëнный в свой транс, вздрагивает, поднимая на него стеклянные глаза. Майор тяжело, тихо вздыхает, нехотя поднимаясь с колен, которые тут же подкашиваются, не желая его держать. Захаров ловит его за плечи, лучезарно улыбаясь и прижимая его к себе. Сергей, наверное, выглядит глупо - здоровый мужик, в пару раз выше и сильнее Захарова, еле стоит на ногах, склонив голову на его плечо. Вываленный на воздух крепкий стояк только добавляет к абсурдности ситуации, но, в конце концов, а кто смотрит? Здесь только они. Везде только они. Захочет - будет голым ходить. Харитон смеëтся ему на ухо, тихо и глухо, но даже так по спине Сергея пробегают мурашки, чужие ледяные пальцы, бегло проводящие по затылку, ощущаются острее всего на свете, ярче ран от лазеров и дырок в теле, ярче любой боли или удовольствия, и майор уже совершенно не уверен, хорошо это или плохо. Все его жизненные принципы кричат о том, что это ужасно. С другой стороны, насколько далеко осталось то время, когда его жизненные принципы хоть что-то значили? Об этом уже даже не больно думать. - Вы устали, товарищ майор? - ехидно шепчет Захаров, поглаживая лежащую на его плече мëртвым грузом голову. - Может, мне оставить вас, чтобы вы смогли отдохнуть? Серëжа вздрагивает, слабо цепляясь руками за чужую талию и выпуская из горла хриплый, скулящий полустон. Что бы ни происходило в его голове, оставить его одного - самое ужасное, что может с ним сделать Харитон. Тот, тем не менее, снова смеëтся, показательно делая шаг назад, но Серëжа еле-еле шагает следом, чуть сильнее прижимаясь к нему и снова скуля. - Что такое, Сергей? - насмехается Захаров, касаясь его уха губами, и Нечаев вздрагивает всем телом, чувствуя на себе еле тëплое дыхание. - Я вас не понимаю. Вам необходимо что-нибудь сказать. Мне оставить вас наедине с собой? - он опускает одну из рук вниз, бегло касается самыми кончиками пальцев умирающего от напряжения члена, а у Сергея уже подкашиваются ноги, майор надрывно выдыхает, всеми силами стараясь удержаться в вертикальном положении. Пытка, это пытка. Самая настоящая. Он сжимает пальцы на чужом пиджаке, чувствуя, как его хозяин с радостью выгибается им навстречу. Всеми силами старается собраться с мыслями. Он очень давно не говорил. Недостаточно давно, чтобы не помнить последнего раза, но всё же... Точно больше нескольких дней. Его желание что-то говорить сошло на нет очень быстро, это он помнил точно. В совершенно пустом мире его язык казался мëртвым. Мысли плохо складывались в слова. - Н-нет... - шепчет Нечаев, пряча глаза в ткани пиджака. Отвратительно. Слова будто бы вытягивают из него раскалëнными щипцами, говорить тяжело, неприятно и, если честно, почти больно. Но надо. Надо... - Не уходи. Слышно, как Харитон удовлетворëнно усмехается. - Помнится, раньше вы просили меня об обратном... - тянет он, совершенно издевательски обводя головку члена майора большим пальцем, а после накрывая еë ладонью. Серëжу трясëт, колотит крупной дрожью от сжирающего его с головой желания, мимолëтного удовольствия и ужасной, отвратительной боли осознания, которая опять до хруста сжимает грудную клетку, заставляя задохнуться собственным стоном. Он стискивает зубы, шмыгая носом и издавая жалкий, воющий звук. Становится больнее. - Пожалуйста... - тихо, не осознавая, о чëм, собственно, просит, шелестит Сергей и, кажется, это удивляет даже Харитона, судя по переставшей машинально поглаживать его по затылку руке. Он пару секунд молчит, после поворачивая голову, будто пытаясь заглянуть майору в лицо, чего ему из-за их положения сделать не удалось. - О чëм вы просите, товарищ майор? - с долей беспокойства спрашивает он, - как будто он не знает, - всë он знает, знает лучше самого Сергея, на которого впервые за очень долгое время действительно начинает опускаться реальность всего происходящего. Собственный голос в сочетании с чужой фразой, кажется, грубо разогнал накрывающий его с головой апатичный туман, оставляя его открытым для понимания окружающей его реальности, напряжëнным, как оголëнный нерв. Осознание оседает на корне языка противной горечью, вызывая ужасную, нестерпимую тошноту. Это чувство по природе своей приносит боль и отвращение, и Серëже сейчас просто-напросто плохо, настолько плохо, что он готов вырвать из груди сердце, лишь бы оно больше не подавало признаков жизни. Первая мысль - сбежать. Сбежать, по-человечески спрятаться от того, что ему не понятно, от того, что ему не нравится, снова укрыться заботливыми руками темноты, погрузиться в туман бессознательной глупости, снова перестать думать, снова перестать понимать- И он знает несколько способов этого добиться, точнее, Харитон знает, как довести его до этого состояния, заставить перестать держать голову над водой, перестать думать, перестать понимать, прекратить эту боль и эту горечь, просто, пожалуйста, прекратить наконец его мучения, неужели он недостаточно страдал? - Н-не знаю, я- Я-я не знаю, пожалуйста- задыхается Серëжа, трясущимися руками крепче обхватывая чужую талию, и мысль о том, что он выглядит - так невероятно глупо - приходит в его голову во второй раз за сегодня, но в этот раз от неë действительно больно, больно настолько, что он готов заплакать, но в нëм будто бы просто нет слëз, глаза совершенно сухи, будто в них насыпали мелкого песка, он подаëтся вперëд и чувствует совершенно застывшую на его члене ладонь, нагибается чуть ниже от слабого ощущения трения, шепчет сбито и измученно, комкая в руках жëсткую ткань. - Не знаю, ХРАЗ, я-я не знаю, трахни меня, делай со мной что хочешь, что угодно, блять, трахни, убей, прошу, что угодно- Пожалуйста, пожалуйста, ХРАЗ... Харитон, несколько ошарашенно наблюдающий за внезапно снова ожившим в его руках Сергеем, умилëнно улыбается, поглаживая его по голове. Он давно не называл его ХРАЗом. Он в целом давно себя так не вëл, находясь большую часть времени в состоянии глухой и мягкой, как пуховая перина, апатии. Видимо, Харитон умудрился задеть какой-то старый нерв. Ну ничего. Это, если честно, очаровывало - отчаянно цепляющийся за его одежду, лихорадочно трясущийся Нечаев умилял до такой степени, что даже не хотелось возвращать его в его прежнее состояние. Тем не менее, нельзя же заставлять его мучиться, правда? Мы в ответе за тех, кого приручили, в конце концов. - Умница, Серëжа. - шепчет Харитон, и уже только от этих двух слов, от его голоса, от его интонации, Серëже кажется, что он уже немного забывает о своей реальности. Харитон тем временем целует его в висок, мягко приобнимая. - Ты молодец, мой хороший, можешь больше ничего не говорить. Тише. Тише, пойдëм. Пойдëм со мной. Осторожно, не споткнись. - и он аккуратно, медленно отстраняется, бережно беря Серëжу за руки, ведëт его в сторону, не отрывая взгляда от его потерянных, внезапно проснувшихся глаз. Право, он прелестен, просто восхитителен в своей этой горькой растерянности человека, только что вспомнившего, как ужасно с ним обошëлся мир. Но в этом нет ничего страшного, Харитон знает, что делать, знает, как напомнить ему, где он сейчас, чей он сейчас, насколько для него всë сейчас просто и предсказуемо, как круги на воде. Ему не нужно ни о чëм думать, ему не нужно ничего решать. Больше не нужно ничего бояться. Совсем ничего. На этом же этаже, за самой стеной кабинета, находится небольшое жилое пространство - своеобразная квартирка прямо рядом с рабочим местом. Сеченов разумно полагал, что, раз уж он тратит всë своë время на работу, то и жить, в целом, можно там же. Харитон был полностью согласен с такой позицией, особенно теперь, когда сам здесь поселился. В основном, правда, здесь жил Серëжа. Ну, как - жил... Спал, мылся, стирал одежду. Не то чтобы у него в целом было много времени на самостоятельную жизнь. Но зато у него точно была замечательная, мягкая и чистая постель... Которую, наверное, стоит постирать вместе с его одеждой после этого всего. Захаров осторожно проводит майора через небольшую кухоньку в спальню, прикрывая за собой дверь. В помещении царит полумрак, свет льëтся только из по большей части зашторенного окна, тускло окрашивая комнату в розовый. Скоро будет совсем темно. Харитон ободряюще улыбается Сергею, уже ловкими пальцами расстëгивая его комбинезон и спуская его с широких плеч на пол. - Сними ботинки. - ласково просит Харитон, и Серëжа неловко наклоняется, заплетающимся пальцами расшнуровывая чëртову обувь. Захаров тем временем стягивает с себя пиджак, бережно вешая его на спинку одиноко стоящего рядом с дверью стула. Серëжа выпрямляется и застывает, завороженно уставившись на него широко раскрытыми глазами. Харитон усмехается. - Желаете помочь, товарищ майор? - мурлычет он, разворачиваясь к Нечаеву всем корпусом, и Нечаев слабо кивает, делая ещë один крохотный шажок навстречу Харитону и неуклюжими руками приподнимая нижний край чужой чëрной водолазки. Он точно знает, что увидит под ней, но, тем не менее, всë равно не может оторвать глаз, когда одежда всë же покидает тощее тело перед ним. От груди по всему чужому корпусу венами расползается живая темнота, чëрный, как ночь, полимер въедается в сухую кожу и сливается с ней. Прямо в середине груди находится дыра, из которой, окружëнный белëсыми обломками грудной клетки, выглядывает крохотный чëрный комочек, размеренно пульсирующий прямо на глазах. Сергей очарованно замирает, пристально наблюдая за, казалось бы, таким гротескным, но уже таким знакомым и родным зрелищем. Следуя за тихой живой пульсацией, за еле слышным стуком полимерного "сердца", его разум с радостью забредает ещë дальше в знакомый туман, сваливая гору с его плеч. Харитон широко улыбается, расправляя плечи и пару секунд будто бы красуясь, но потом берëт Серëжу за руки, осторожно подталкивая его к кровати. Майор послушно присаживается на простыни, а после мягкого толчка в грудь опускается на них целиком, уставившись в нависший над ним потолок. Безумно мягкий матрас будто бы сразу же поглощает его целиком, обволакивая тяжëлое тело теплом и уютом. У него кружится голова. Харитон разглядывает его свысока, щурит бледные глаза, любуясь тем, что видит. Кровать прогибается под его коленом, поставленным между чужими ногами, и он склоняется над Сергеем, умещая холодные руки на его животе. Нечаев вздыхает от пронзающего согретую под одеждой кожу холода, слабо выгибаясь навстречу сухим ладоням, которые скользят дальше, на бока, на рëбра, пуская по коже табуны мурашек, заставляя твердеть от холода и возбуждения соски. Рассечëнное шрамами и усыпанное синяками тело напрягается, широкая грудь под пальцами вздымается от редких, тяжëлых вздохов, Серëжа смотрит жалобно, умоляюще, молча, как рыба, открывая и закрывая рот. Харитон смеëтся. - Потерпи. - шепчет он, наклоняясь и касаясь еле тëплыми губами чужих ключиц. Покрывает поцелуями грудь и шею, мнëт руками мягкие бока, ягодицы, бëдра... Серëже мало, но он не сопротивляется, прикрывает глаза, дышит, позволяя себе раствориться в ощущениях. Оставленный совершенно без внимания член жалобно ноет, когда тонкие пальцы пробегаются совсем близко по внутренней части бедра, в груди трепещет мучительное, болезненно-сильное обожание, перекрывающее собой потихоньку угасающее горькое отчаяние. Он устал. Ему не нужна эта тоска, она ничего не исправит. Он устал... Харитон тем временем вытягивает из кармана брюк ранее переложенный туда из ящика тюбик смазки, с щелчком открывает его, выливая на ладонь лужицу прохладной жидкости. Он бы согрел еë, если б мог, но температура его тела гораздо ниже человеческой, его максимум, по ощущениям - температура еле работающей батареи, и даже эти точки высшего тепла на его теле в основном сосредоточены в его рту, на боках, ближе к гениталиям... Где угодно, кроме рук. Ничего. Серëжа привык. Прохладная склизкая ладонь касается напряжëнного члена и Сергей, будто бы боясь еë спугнуть, застывает, издавая тихий, несколько удивлëнный вдох. По лицу Харитона расползается усмешка, он обхватывает орган пальцами, медленно, мучительно медленно скользя вверх. Да, он движется, совершенно идеально сжимает изнемогающий член тонкой рукой, кончиками пальцев переодически проводит по головке, заставляя выгибаться себе навстречу, гнаться за прикосновением, но всë это происходит так невероятно медленно, что Сергею кажется, что он сейчас сойдëт с ума. Он чувствительней обычного, гораздо чувствительней, он был готов кончить ещë несколько минут назад, и снова довести его до грани Харитону не составило никакого труда, но вот дальше... Серëжа дрожит, сминая руками простыни, чужие прикосновения прошибают его насквозь, доводя до мелких судорог, но не дальше. Сконфуженный разум мягко шумит статикой, совершенно стирая любые оставшиеся мысли, каждую растягивающуюся не меньше, чем на час, секунду он чувствует себя на самой границе оргазма, но ему не хватает совсем немногого, всего лишь капли усилий, чтобы наконец достигнуть желанной разрядки, и эта пытка будто бы тянется вечность, заставляя поверить, что ей не будет конца. Тем не менее, разумеется, Харитон не собирается мучить его всю вечность, (хотя это было бы невероятно заманчиво) поэтому спустя время он убирает руку и, выслушав совершенно очаровательный тихий скулëж по этому поводу, выдавливает на неë ещë смазки. - Рано расстраиваешься, мой хороший. - рука смещается ниже, осторожно проскальзывает между ягодиц, обводя пальцами сжавшийся от внезапной прохлады анус. Серëжа, умница, всë понимает, сгибает и разводит пошире подрагивающие ноги, жалобно выглядывая на Харитона из-под ресниц, на что Харитон только смеëтся, наклоняясь и целуя его в уголок губ. - Хороший мальчик. - произносит он с долей насмешки, но, будь у Серëжи хвост, он бы, пожалуй, им завилял. Сразу два костлявых пальца легко проникают в пульсирующее колечко мышц, плавно входя на всю длину, и майор морщится, но не более. Это происходило с ним достаточное количество раз, чтобы процесс не приносил сильного дискомфорта, и всего пару минут от этой мысли он взвыл бы раненным зверем, однако сейчас он только поднимает глаза в потолок, судорожно хватая ртом воздух, когда пальцы внутри него бегло касаются простаты. Харитон предусмотрительно зажимает основание его члена свободной рукой, мягко давит на чувствительные стенки изнутри, заставляя Серëжу затрястись так, будто через него пустили ток. Ещë один палец проскальзывает внутрь, Серëже хочется плакать от переполняющего напряжения, он задерживает дыхание, жмурит глаза и сжимает зубы, стараясь хоть как-то справиться с накатывающим волнами удовольствием, смешанным с ноющей болью в дрожащем теле. - Ты замечательно справляешься. - Харитон осторожно вытягивает пальцы, тыльной стороной ладони поглаживая майора по бедру. Тот не реагирует, дышит сквозь зубы, бессознательно пытаясь толкнуться в сжимающую его член руку. Захаров щурится, оставляя на щеке Серëжи последний поцелуй перед тем, как выпрямиться и потянуть освободившуюся, всë ещë склизкую ладонь к его левой руке, всë ещë оснащëнной перчаткой. Она была неисправна после того, как он покинул еë, но спустя время ему удалось еë починить и даже улучшить - он решил, что такое дополнение не будет лишним. Особенно учитывая тот факт, что свой контроль над ней ему так же удалось сохранить. Из красной звезды на ладони, следуя за его пальцами, выскальзывают удлинëнные жгутики. Серëжа на них даже не смотрит, возможно, он просто не заметил их активизации... Но это ненадолго. Харитон ловит их, тщательно покрывает смазкой и отпускает, вместо этого придерживая витающего в облаках Серëжу за таз "во избежание инцидентов". Жгутики обвиваются вокруг члена, Харитон убирает руку и они сжимают его у основания вместо неë. Нечаев от смены ощущений всë-таки заставляет себя открыть глаза, удивлëнно уставившись на происходящее у него ниже пояса- И в следующую секунду в его глазах проблëскивает, кажется, чистый ужас. Он знает, что сейчас будет, знает, но не успевает возразить - Захаров с хитрой улыбкой подносит указательный палец к губам, после укладывая на таз майора и вторую руку, пока слабо, но настойчиво фиксируя его на месте. В следующую же секунду один из жгутиков перемещается к головке, с нежностью обводит еë по кругу, трëтся об уретральное отверстие... И плавно проскальзывает внутрь. Серëжа издаëт громкий, протяжный стон и дëргается, пытаясь уйти от совершенно нового, слишком резкого удовольствия, переполняющего его, кажется, с ног до головы, но его удерживают на месте прохладные сильные руки, не давая сдвинуться ни на миллиметр. Откуда-то из тумана слышится ласковый, бархатный голос, он говорит ему, что он молодец, что он прекрасно держится, и где-то внутри него что-то мëртвое и уставшее с восторгом отзывается на эти слова крохотными, но безумно яркими и горячими искорками, туже затягивающими и без того невыносимо давящий узел внизу живота, и это - совершенно восхитительное чувство, он ощущает себя оживающим, состоящим исключительно из этих удушающих восторга и удовольствия, и всë это только усиливается, когда жгутики приходят в движение, вырывая из его горла хриплые стоны. Ему хорошо, настолько чертовски хорошо, что становится больно, но даже это ещë не всë: из ласковой искрящейся темноты снова выныривают чужие руки, которые, как он чувствует, совсем немного приподнимают его за талию, и он не придаëт этому значения, его мысли просто не способны зайти дальше длящейся конкретно сейчас секунды, но от него этого и не требуется, обладатель рук осыпает его похвалами и без этого, и пусть Серëжа уже не разбирает слов, одного тона ему достаточно, чтобы чувствовать себя прекрасно. А потом в него входят, плавно и быстро, сразу под этим идеальным углом, который заставляет его чуть ли не взвизгнуть, как дворовая шавка, вжавшись головой в подушку. Ничего не прекращается, просто теперь в него проникают с двух сторон, и теперь и жгутики, и чужой член движутся в нём почти в унисон, совершенно сводя его с ума. Он тонет в бесконечном, слишком огромном для его нервной системы удовольствии, он чувствует себя до предела натянутой струной, готовой в любой момент порваться, но, как бы он себя ни чувствовал, пытка продолжается, и он ничего с этим не сделает. Движение не останавливается, что бы он ни думал и, будь у него на данный момент силы и интеллектуальные способности, необходимые для того, чтобы умолять вслух, это всё равно не принесло бы результата. К тому же, он уже не знает, о чëм умолять, к этому моменту оргазм кажется чем-то огромным и устрашающим, как катящийся прямо на него гигантский снежный шар, который, настигнув, просто раскатает его по земле. Именно поэтому в момент, когда жгутики с влажным хлюпаньем выскальзывают из его уретры, на секунду он испытывает холодный, всепоглощающий страх- А потом его сознание превращается в одну большую белую вспышку, наполненную облегчением и эйфорией... И нет, это не конец. Конечно же, это не конец. Ему не дают передышки даже в пару секунд, член внутри него почти сразу снова приходит в движение, постепенно набирая темп. Серëжа воет в голос, до треска сжимает зубы, отчаянно мотая головой из стороны в сторону, стараясь хоть как-то отбиться от прошибающих его насквозь электрических разрядов, которыми кажутся в послеоргазменной чувствительности чужие толчки, но это каким-то образом делает ситуацию только хуже(лучше). Одна из тонких прохладных рук проворно ловит его за подбородок, ласково гладит по щекам, стирая им самим незамеченные слëзы и слюну, и сам его мучитель, не прекращая движения, наклоняется к нему, настойчиво целуя и ловя холодными губами его убитые стоны. - Не будьте эгоистом, товарищ майор. - шепчет он совершенно потерянному в собственных ощущениях Серëже, который, если честно, не понимает сейчас значения ни одного из сказанных ему слов, - Я с вами ещë не закончил. И вот так просто, это издевательство продолжается, Серëжа прогибается в спине, стонет и мнëт в руках промокшие насквозь простыни, и его мучитель подгоняет его всë ближе и ближе ко второму оргазму. Он чувствует себя использованным, в какой-то мере, правда, он ничего не может поделать с происходящим, хотя его самого разрывает, каждый новый толчок ощущается как маленький обморок, и он уверен, что скоро снова кончит, но так же он абсолютно уверен в том, что этот восхитительный садист, вливающий в его пустой череп обжигающую своей важностью похвалу, не только доведëт его до этого предела, но и до следующего, и до следующего-следующего, и дальше, если только сам захочет, и Серëжа ничего с этим не сделает, нет, он позволит ему затрахать себя хоть до смерти, если только он продолжит говорить с ним этим этим невероятным бархатным голосом, боже, что угодно, он не знает, как, но он станет неодушевлëнным предметом, если только этому человеку это понадобится, и эта мысль посылает по его позвоночнику снопы горячих, как звëзды, искр, заставляя его задохнуться во внезапно накрывшем его с головой втором оргазме, во время которого он, кажется, умирает, настолько невероятно пустой становится его голова. Какое-то время, он, кажется, витает где-то вне своего тела - не то чтобы совсем без сознания, но точно не прямо здесь. Когда он всë-таки частично приходит в себя, в ушах звенит оглушающая тишина, а его мучитель сидит у изголовья и гладит его по голове, белым платочком вытирая с его груди липкую остывающую сперму. Между ног мокро и прохладно, но Серëже сейчас очень, очень глубоко плевать. Он, как может, наклоняет голову, чтобы спрятать лицо в чужой ладони, в приступе усталой, но такой невероятно сильной нежности из последних сил покрывая еë поцелуями и облизывая. Его сознание спутано, он не понимает и не знает практически ничего кроме того факта, насколько ужасно сильно ему хочется любви этого человека, насколько сильно он доверяет ему и честно, честно хочет это показать. Он знает только тот неопровержимый факт, что пренадлежит ему, полностью, с ног до головы, и это радует его безмерно. Этот человек, это божество в человеческом теле тихонько смеëтся своим восхитительным голосом, наклоняясь к нему и даря ему короткий, но совершенно райский поцелуй. - Умница, мой хороший. Я тоже безумно тебя люблю. - мурлычет он, и Серëжу это утверждение поражает до глубины души, настолько, что он не может ничего поделать с расплывающейся по его лицу совершенно идиотской широченной улыбкой. - Принести тебе воды? - мягко спрашивают его, и Серëже совершенно не хочется, чтобы этот невероятный человек, который его любит, куда-то шëл и что-то ему приносил, но он глупо боится, что может обидеть его отказом, поэтому поспешно кивает. К тому же, ему действительно ужасно хочется пить... Человек улыбается, напоследок оставляя на его разгорячëнном лбу прохладный поцелуй, поднимаясь с кровати и скрываясь за дверью, оставляя Серëжу одного в тëмной, абсолютно тихой комнате. Он не появляется несколько минут, и всë это время Серëжа даже не думает шевельнуться, он просто лежит совершенно неподвижно, потихоньку остывая на воздухе. Когда его хозяин всë же возвращается, он мягко, но настойчиво заставляет его приподняться, приняв полусидячее положение, на что всë его тело отзывается ноющей болью, но он повинуется, позволяя тонким холодным рукам поднести к его губам такой же холодный стакан и бережно влить в него кажущуюся живительной воду. После этого они просто сидят, Серëжа укладывает голову на чужие колени и расслабляется, наслаждаясь перебирающими его волосы пальцами, еле слышным дыханием и стуком чужого сердца. Ему хорошо и спокойно, голова наполнена мягким, как сахарная вата, туманом. Он лежит на коленях у божества, божество гладит его по голове и любит его, а ещë он пил воду из его рук. Он чувствует себя самым счастливым существом на свете. - Знаете, товарищ майор... - вкрадчиво произносит божество, протяжно и явно довольно вздыхая - ...Судя по моим данным, через несколько дней у вас день рождения. Думаю, моих скромных кулинарных способностей хватит, чтобы попробовать испечь вам торт... Эти слова отзываются в Серëжиной груди ярким, болезненным уколом, который он сходу идентифицирует как вину, смешанную с крайней благодарностью и обожанием. Он этого не заслуживает, не заслуживает того, чтобы божество пекло ему торт, но оно говорит ему, что сделает это, и он благодарен, безумно благодарен, настолько, что его сердце сжимается от тяжëлой ноющей боли, такой сильной, что на его глазах снова против воли выступают слëзы. Он тихонько, печально всхлипывает, и пальцы тут же покидают его волосы, чтобы повернуть его лицо вверх и позволить их обладателю заглянуть в его глаза своми, пронзительными, острыми и светлыми, как электрический разряд. - Чего же вы? Не плачьте. - добродушно произносит он, и это заставляет Серëжу разрыдаться ещë сильнее, спрятав лицо в чужом животе и обняв тонкую талию трясущимися руками. Он так добр к нему. Почему он так добр? Он слишком добр. Он слишком добр - соглашается другая, закрытая сейчас глубоко-глубоко часть его. Циничная и полная сарказма и реализма часть, тот Сергей Нечаев, который точно знает, что плачет сейчас от того, настолько невероятно абсурдна эта ситуация. Насколько глупо праздновать день рождения после конца света, будучи потерявшим память солдатиком на побегушках. Тот Сергей Нечаев, который знает, что сейчас лежит и снова совершенно жалко рыдает на коленях у Харитона Захарова, твари, которая уничтожила человечество и всë, что было в самом Сергее, и которая сейчас шепчет ему слишком приятные слова утешения и слишком ласково гладит его по голове. И он точно знает, что ничего из произошедшего не выбивается из планов Харитона. Всегда, в любой ситуации, очень глубоко, но будет тот Сергей Нечаев, который с горечью осознаëт, что Харитон всегда, всегда найдëт в нëм живое место. Найдëт и изнасилует, разодрав на части может быть всего парой слов. И эта его часть опускает руки, принимая очередное поражение, хотя, в общем-то, он и не боролся. Он просто сдался. Опять.