something

В столице ночь. Такая живая, полная громких жителей и заведений увеселительного характера. Огни города не дают улицам впустить темноту, но та не ждёт, пока часы пробьют полночь. Она сродни чему-то живому, проникает в наши сердца и мысли естественно, не оставляя следов. Темнота в чем-то запретном, что попробуют подростки в очередном клубе, в новых знакомых, что облюбовали безлюдные переулки. Она в чувствах. В таких совершенно разных и искренних. Без неё не может быть горящих ненавистью глаз, что наблюдают за изменой, не может быть сладких словно леденец поцелуев, отдающихся эхом в любящем сердце. Не плохо окунуться с головой в омут под названием "другой человек". Мечтать о "долго и счастливо", смотреть нежно, водя глазами по родному лицу. Не плохо отравлять себя своими же чувствами, бежать от пустоты где-то внутри после горького расставания. Жизнь, такая полная и многогранная, ощущается самой кожей. Мы сами наполняем её светом, что сочится днём и тьмой, которая развязывает руки и сердце ночью. Его глаза напоминают бездну, дыхание — раскалённую лаву, а руки словно тиски. Его движения знающие, заставляющие чувствовать себя так правильно. Его рутина — держать пистолет в руках и следовать приказам большого дяди. А ещё в его руках кто-то очень любящий. Кто-то с лисьим разрезом глаз и взрывным характером. Это сводит с ума. Тонированные стёкла внедорожника скрывают пару, расположившуюся на задних сидениях. Покрасневшие коленки ерзают по кожаной поверхности, издавая скрипящий звук. Мягкие бедра по обе стороны от других дрожат, из раза в раз прижимаясь к паху. Банчан помогал младшему двигаться на своем члене, сжимая упругие ягодицы до красных следов на молочной коже. Перед его глазами подтянутый, но не лишенный нежности торс и розовые горошины сосков, что были обласканы жадными губами мужчины несколькими минутами ранее. По салону разносились высокие стоны Чонина. Он был наполнен чужой плотью, руками, что ощущались буквально везде, любовью старшего. Именно последнее подстёгивало, доводило до яркого экстаза. Ян был приятно напряжен, обнимая кудрявую макушку мужчины руками. Юноша подпрыгивал на массивных бёдрах, растягивая свою дырочку с каждым разом смелее. Чан с упоением припадал с покрытой испариной шее, лаская языком солёную кожу. Узость чужого тела возбуждала на полную, заставляя подмахивать навстречу пылкому напору. Родное лицо юноши искажалось в гримасе удовольствия, притягивая взгляд. С уголка приоткрытых в стоне губ стекала слюна, оставшаяся после поцелуя. Волосы прилипли ко лбу в творческом беспорядке. Даже такой разгорячённый Чонин представлял собой комок нежного трепета и чистой любви. Твердая плоть с каждым толчком задевала простату, превращая юное тело в полный скулящий беспорядок. Чан бережно прижимал за узкую спину, шепча низким голосом на ухо ласкающие сердце слова. Влажный член Яна тёрся о пресс мужчины, оставляя на смуглой коже вязкие разводы. Оба становились близки к долгожданной разрядке, что опустошит напряжённые тела. Банчан пристально смотрел на кричащего от оргазма младшего, с трудом сдерживая свои стоны. Он чувствовал сжимающие его плоть стенки и сперму, что толчками вытекала из набухшей дырочки Чонина. Чувствовал свое тяжёлое дыхание и дыхание юноши. Запотевшие стёкла вторили двум телам, с которых стекали редкие капли пота. Их отношения не должны существовать. Их взгляды не должны пересекаться так часто, говоря за них. Страстные касания должны были остаться лишь влажными снами, от которых бы каждый просыпался с сильным возбуждением. Однако, не все подвластно установкам. Не плохо любить, чувствуя себя живым. — Твой отец просил привезти тебя ещё час назад, — жилистая рука прошлась по теплой щеке. — Как жаль, что пробки в Сеуле такие долгие, — юноша поцеловал ладонь старшего, прикрывая глаза. На рубашке Чана пятно чужой крови, в бардачке пушка с глушителем, а в руках самый дорогой человек в его жизни. Рубашка Чонина валяется где-то на полу салона, в телефоне куча сообщений от друзей, а коленки дрожат даже в сидячем положении. Он жмется к старшему так, словно нет никого дороже. Так и есть. Никто не оберегал его, не давал того самого ощущения дома. Ночь трепетно хранит под своим покровом наши слова и желания, наблюдая за такими разными израненными судьбами, что находят спасение в друг друге.