something

Сложно описать это чувство, что так бережно окутывает с головы до ног. Словно пуховое одеяло, оно укрывает, согревая не разгоряченную кожу, а что-то внутри. Хотелось вцепиться в него, сжав руками до побеления костяшек. Прижаться близко-близко, вдохнуть родной запах и остаться так, сливаясь воедино. Интересно, как такой ворох чувств может вызывать лишь один человек? Он способен на это только лишь одним своим существованием, не прилагая никаких усилий. В тишине маленькой квартирки бренчит чайная ложка, что задевает стенки кружки, когда парень размешивает свои привычные два кубика сахара. Он любит ощущать эту сладость на языке, когда горячий напиток обжигает горло. На губах улыбка. Не до ямочек на щеках или открытого вида на брекеты. Лёгкая, граничащая с никакой. Такая, какую может вызывать предвкушение от скорой встречи. Несомненно скорой, потому что этот гость не имел привычки опаздывать. Хотя, гость ли? На самом деле, Ким называл его иначе. Называл подзним вечером, коротая время отдыха после работы. Называл в тишине, когда не слышит никто, кроме самого себя. Родной. Любимый. Губы шептали это, пока глаза крепко зажмурены, а руки обвивали собственные плечи. Сумасшествие. Старшему даже не нужно быть рядом. Он в мыслях, а его прикосновения доводят фантомом, вызывая мурашки. Сынмин отпивает глоток зелёного чая, когда слух улавливает шаги в подъезде. Не нужное волнение всё таки подступает, а мозг на секунду отключается. Кружка остаётся на столе, пока ноги сами несут к входной двери. Что-то мелькает внутри, когда руки тянутся открыть замок, но Ким отбрасывает это, закусывая нижнюю губу. Старший уже на его пороге. Со своей улыбкой и заискивающим взглядом. Его кожаная куртка с редкими каплями дождя, навеянного в середине лета циклоном, облегает крепкий торс, выделяя широкие плечи. Обе руки Хвана заняты. В одной мотоциклетный шлем, а в другой пакет из супермаркета, что находится через дорогу. Это и не обязательно. Младший обнимает его торс сам, прикрывая глаза. В нос ударяет запах нового парфюма, тревожа рецепторы. Хёнджин заменил им свой обычный, более мягкий, отдающий чем-то свежим и сладким. Сынмину не нравилось, но важно ли это теперь? Чужие отросшие, чуть жестковатые из-за осветления пряди щекотали, а дыхание Хвана согревало смуглую кожу на впадинке ключицы. В этом был весь он. Нежил до помутнения, дарил ощущение дома, обнимал своими невозможными большими руками. До тянущего удовольствия внизу живота. До ускоренного ритма сердца. Глупое сердце. Пальцы стискивают футболку на спине, а затем отпускают. На кухне привычный шорох пакета. Хёнджин выгружает закуски, попутно узнавая, как прошёл день. Такой простой диалог вызывает лёгкую улыбку. Сынмин помогает старшему, игриво уходя от загребущих рук, что так и норовят пробраться за домашнюю футболку юноши. Он знает, что Хвану трудно сосредоточиться, когда перед глазами мелькает обнаженная из-за коротких шорт кожа бёдер. По ногам пробигает сквозняк, что грозит першением в горле, но сейчас хочется думать об этом в самую последнюю очередь. Они выучили друг друга до самых мелочей, даже причины из-за которых могу поругаться. Это грело, но больно обжигало. Ким сладко улыбается, наконец поддаваясь ему. Верхняя одежда остаётся мятым пятном на полу, а продукты не убранными в холодильник. Когда-то парень стеснялся целоваться с брекетами. Было странно и непривычно. Хёнджин на это лишь улыбался, послушно переходя с чужих губ на шею, или же вовсе прекращал любые поползновения, крепко обнимая. Убежденный старшим, со временем Сынмин перестал обращать на это внимание, не отказывая в удовольствии почувствовать чужие губы. Не хотелось зацикливать внимание на том, что теперь его слабые трепыхания были бы отброшены и проигнорированы. Хёнджин любил ласкать, любил поддатливое тело в своих руках, собирая с чужой кожи испарину. А Сынмин любил это получать. Но даже в такие моменты в мыслях бежало надоедливое красной строкой. Что-то изменилось. Хван горячо дышал, сжимая талию. Мягкость тела юноши забирала рассудок, обнажая потаённое и бесстыдное. Они дошли до спальной еле как, занимая полутороспальную кровать. Сынмин лишился этих самых шорт, нижнего белья и футболки, но не чувствовал себя неуютно. Наоборот. Было хорошо до звездочках в глазах, до возбужденного и истекающего члена, до дрожи в теле. До боли. Старший не обделил ни один миллиметр, доводя до края. Сжимал мягкие бёдра, скользя пухлыми губами по чужой груди и бусинкам сосков. Он вжимался собственным твёрдым возбуждением, медленно добираясь до заветного местечка. Обнажённые, вспотевшие и страстные, они не могли оторваться друг от друга. Сынмин цеплялся за его плечи, оставляя очередную царапину. Хотелось остаться в этих руках, оставить свои следы. Кульминация не радует, так как должна была. Парень чувствует себя на седьмом небе, однако, горечь падения ещё сильнее. Тело практически не чувствуется. Пережитый экстаз до сих пор не отпускает. Сынмин провожает взглядом старшего, что скрывается за дверью в ванную. Переворачиваясь на бок, парень подтягивает к себе колени, в желании сохранить то тепло, что грело ещё несколько минут назад. Когда слышится шум воды, экран телефона Хёнджина вдруг загорается. Ким до последнего убеждает себя в том, что читать чужие сообщения плохо, но мелькнувшее окошко привлекает не столько содержанием. "Любимый" То, что Сынмин позволяет произносить себе лишь шепотом, когда никто не слышит. Казалось, он знал об этом. Однако, реальность всегда принимать сложнее. Лучше гнать все мысли, прибывать в иллюзиях чужих объятий и улыбок. Закрывать глаза, тычась в родную грудь подобно слепому котёнку. Холодные мурашки заставляют сжиматься в поисках хотя бы призрачного тепла. Он забывается во сне, а просыпается уже один. Казалось, это был всего лишь сон с горьким осадком. Вторая половина постели пуста, но ещё лучше эта пустота ощущается внутри.