Oh, who is she?

15 марта. 20:18. Пять..десять..пятнадцать..двадцать пять.. она опустилась на пол всем телом и положила щеку на прохладный паркет. Дышать пылью вредно, но сил не оставалось после очередной тренировки. Заставить себя отжиматься до боли в мышцах из-за гипоксии было отличным решением, чтобы быстро забыться и отвлечься от бесконечной, долгой и мучительной учебы. Все еще лежа на полу, смотря под собственную кровать, можно было найти то, что потеряно пару дней, недель назад. Мелкие «нужные» вещи, некогда казавшиеся важными, но, случайно потерянные, о которых ничто не могло заставить даже вспомнить о них. Протянув руку по полу и разогнув в локте, она дотянулась до скомканной бумаги, уже успевшей запылиться. Медленно поднимаясь на ноги, ощущая приятную боль от недавних упражнений, она села, опершись на стену, а на помятой бумаге, кривым, неровным почерком, со странными «Б» и «В», почему-то совершенно не походившими на привычные прописи, располагались слова, вместе значащие целое стихотворение:

«Пустое вы сердечным ты Она, обмолвясь, заменила И все счастливые мечты В душе влюбленной возбудила. Пред ней задумчиво стою, Свести очей с нее нет силы; И говорю ей: как вы милы! И мыслю: как тебя люблю!»

Да, в поэзии определенно есть что-то манящее и прекрасное, но именно в ней скопилась вся драма мирового масштаба, до тошноты надоевшая каждому, кто учил до ночи ненавистные строки для ничего не значащей оценки, будь то простое одобрение или, на французский манер, des bonnes notes*. «Молодец, садись, пять» — равнодушный голос повторяет это каждые три минуты урока ровно девятнадцать раз, ровно девятнадцати ученикам. Глупым, неокрепшим, желторотым болванам, ничего не понимающим в чем-то светлом и божественно созданном. она вернула белую бумагу в прежний комковатый вид и кинула на стол. 20:46. Пора собираться. Надела черные брюки, свитер, кожаную куртку, вошла в брызги любимого аромата или не самого любимого, ведь их было так много, и рано обзывать какой-то из них любимым, пока не послушаешь все, что были созданы. Весна. Та прохлада, тот ветер и те птицы, к вечеру затихающие, создавали чувство будущего, которое вот-вот наступит, точно наступит, но что оно принесет, никто не знает. Почти никого. Только поздно возвращающиеся с работы домой и гуляющие с собаками редко встречались ей по дороге, заставленной цепью высоких деревьев и новых домов. Дойдя до места, она посмотрела в окно — свет горит. Она там. Это как будто ничего не значило, одновременно означающее очень многое. Сидеть на скамье и ждать. Час. Всё еще никто не прошел мимо, никто не подошел со странными вопросами. Значит, еще не время возвращаться назад, к дому. Два часа. Не сегодня? Ничего страшного. она привыкла ждать. К слову, это никак не напрягало ее, ведь не было желания намеренно преследовать человека, нагло вторгаясь в личное пространство. А иногда не случившиеся встречи даже радовали. Тем более, прогулка на свежем воздухе пошла только на пользу, после недавней дозы пыли, скопившийся под кроватью в комнате. 16 марта. 7:57. Три минуты, и начнется учебный день, который не принесет возможно ничего даже чуточку забавного, но будет урок. Урок будет. 13:10. Уже закончен? Чтож, это было быстро. Возможно, тема была интересная, или мысли о жизни, слишком сильно забившие голову, так и не дали принять участия в разговоре. — До свидания. — Постой. —? — Ты не забрала телефон. Теряешь большие деньги. — А, спасибо, до свидания. Чувства? Да, чувства были. Возможно, она была самым чувственным человеком в мире, но все мысли, так быстро крутящиеся в голове, будто не давали и шанса разобраться в себе и понять, в чем же смысл. 29 марта. 19:46 — Здравствуйте, я в 110 кабинет. Бутылка слишком сильно выпирала из внутреннего кармана черной джинсовой куртки, а ее содержимое наполняло теперь не стеклянный, а тканево-органный сосуд. Пройдя турникет, стараясь не подать виду, она прошла по коридору. она знала, что Она там. В окне горел свет и сегодня. И вчера. И позавчера. Постучав, она открыла дверь и зашла. Ни сказав ни слова, села за последнюю парту, наконец позволив ногам расслабиться и принять положение «отдыха». — Добрый вечер. - знала, что Она терпеть не может невежливость, поэтому манерам все еще было место в этих стенах. — Добрый. — Уверенно прилетел ответ с другого конца комнаты. она достала полупустую бутылку со средним виски. Громкий, отчетливый смех и приближающийся стук каблуков донесся до ее ушей. Она забрала бутылку, царапая стол, и унесла с собой. — Можно было и не открывать без меня — чувствовался ироничный подтон — ты как всегда. Она налила в кружку жидкость цвета карамели, из которой еще чувствовался запах растворимого и противного кофе. — Я сегодня допоздна, нужно помочь ему, - смотря ей в глаза продолжила Она. — Сomme toujours.** Долгий зрительный контакт не решался прервать никто. Она, как и всегда, рассказывала о новостях и деловых проблемах, о сроках и времени, о требованиях и заданиях. В Её голосе слышалась невыносимая усталость, но Она продолжала работать. — Так что, как-то так, - закончила Она, продолжая писать. Ледяные голубые глаза были направлены на белые бумаги с ненужными буквами и цифрами, не несущими никакого толка. Тонкие пальцы, защищенные кольцами из белого золота, держали шариковую ручку. Кисть руки с выпирающими синими венами время от времени дергалась, выводя буквы ровно и аккуратно, но быстро и четко. Эти буквы, невидные глазу сейчас, были не таким кривыми и неправильными, как на том листе. Они будто отражали четкость и рассудительность мыслей, принадлежащих их автору. Ручка летит на стол, левая рука, на запястье которой держались старые часы на черном кожаном тонком ремешке с небольшим циферблатом, вероятно приобретенные очень давно, потянулась к светлым волосам. Вторая рука подхватила остаток, и волосы средней длинны оказались собраны. Одна лишь прядь из удлиненной челки осталась на лице. — Что у тебя завтра? - Спросила Она, нарушая тишину, комфорт которой существовал только здесь. — Ничего, как всегда. — вопрос очевидно был рассчитан на поддержку диалога, но разговаривать она не хотела. — Ты готовишься? - не поднимая глаз, Она снова задала вопрос. — Да. — Ты лжешь. — Я не лгу. — Если ты называешь подготовкой свои ночные посиделки за столом, ты лжешь, что готовишься. — Глупо обвинять человека во лжи, когда он не лжет. — Глупо отражать мои слова словом «глупо». Хватит делать вид, что не понимаешь, о чем я. Я знаю, что вместо того, чтобы нормально учиться, ты не спишь ночами. Тишина. Тишина бывает разной. Тишина в злости. В ненависти. В неверии. В шоке. В тревоге. В грусти. В любви. А бывает настолько тихо, что становится громко и неимоверное желание прервать эту жуткую минуту оглушительной тишины берет верх. Но не её. Молчать всегда лучше, чем говорить. По крайней мере, можно сделать вид, что очень занят или не слышишь, но не придется нарушать свой собственный покой колебанием воздушных масс. — Если ты будешь молчать, я больше никогда не пущу тебя сюда. Именно это было ложью. В той злости, ненависти, тревоги и грусти Она пускала. Всегда пускала. И никогда молчание не было чем-то плохим. — Поверь, я слышу твои мысли. Они сейчас вскипятят мне мозг. Прекрати. — Она снова налила себе в кружку алкоголь, но отдала ей. — Когда опять будешь игнорировать меня, сделай вид, что хочешь пить, чтобы не казаться немым человеком. Глаза цвета аквамарина встретились с серыми, как небо перед дождем. Бесконечность, находящаяся в цветной радужке сверху, будто бы видела насквозь галактики глаз напротив. Эти светло-серые глаза, выраженные длинными черными ресницами и дугообразными бровями, казались чем-то совершенно обыкновенным и глупым, но за ними таилось что-то большее, чем оптическая система. Тонкая переносица переходила в острый нос, в анфас идеально вписываемый в картину лица. Длинные русые волосы были заправлены за уши. Челюсть была сильно сжата, будто сдерживая поток фраз, легко нарушивших весь момент. Оппонент немого, продолжая смотреть сверху, одновременно просил прощения за резкость и не поддавался жалости, никогда не поддавался. Нужно было время, чтобы понять, как именно выйти из ситуации, чтобы не разогнаться и нежеланно нагрубить еще больше. — Почитай, что такое газлайтинг. Легкие морщины у уголков рта даже не дернулись, когда девушка восемнадцати лет с шумом закрыла дверь кабинета, не попрощавшись. Женщина за тридцать, постояв секунду в раздумьях, так и не нашедши, за что себя винить, вернулась за свое рабочее место, пытаясь взяться за дело.