Пусть будут рядом наши тени

      По ту сторону панорамных окон путаными дорожками стекают дождевые капли. Ветер, ещё недавно вольно игравший волосами, сам себя заплетавший в них, принёс с собой настоящий ливень, с каждым его порывам набирающий всё большую силу.       Се Лянь прижимается светлым лицом к прохладному стеклу. Вздыхает. И закрывает глаза: ещё полчаса ожиданий… снова полчаса — в объятиях до внутренних переломов… и кто его знает, сколько дальше в разлуке.       Поникшего плеча коснётся мягко длиннопалая ладонь.       Хуа Чэн…       Его неуловимый любимый. Сияющей статной красотой на мировых подиумах. Тот, кто превратил свой недостаток в то, что придаёт ему особый шарм, который, конечно, ни одна камера и ни одна глянцевая обложка ни в состоянии передать. Демонически блистательная и утонченная красота, так желанная многими, но принадлежащая — пусть и на короткий миг редких встреч — одному терпеливо и покорно ждущему его Се Ляню. — Снова грустишь, гэгэ.       Не спрашивает, а констатирует. Хуа Чэн и сам всё понимает. И бесконечно благодарен ему за понимание. Но пока нет никакой возможности что-либо изменить. — Нет же, — Се Лянь старательно вытаскивает улыбку на поверхность губ и в порыве туманной нежности прислоняется щекой к твёрдой, что камень, шее. — Соскучился… так соскучился. Ты и сам знаешь. — Знаю, — ему гладят волосы, а Се Ляню кажется, будто Хуа Чэн пропускает меж своих длинных пальцев заблудившийся в прядях ветер, — но тут уж ничего не поделаешь, милый гэгэ. По крайней мере — пока.       Се Лянь кивает, водя кончиком аккуратного носика по натянутой вокруг шейных мышц коже, но ничего больше не говорит. Тратить драгоценные мгновения их «вместе» — расточительная и непозволительная роскошь. Хуа Чэн всё понимает. Руки скользят по талии, кончиками пальцев встречаются под выпирающими лопатками.       Его нежный, хрупкий и всем его демоническим сердцем любимый Се Лянь.       Хуа Чэн вдруг чувствует, как всё тело Се Ляня начинает трепетать в его объятиях. Вскоре трепет превращается в настоящую дрожь. Он смекает: дело в проникшим в здание аэропорта ветре, что создал простудные сквозняки. Тогда Хуа Чэн распахивает своё белое, расшитое багряными кленовыми листьями пальто и укутывает в нём это отчаянно нежное созданье, всем своим тоскующим сердцем вмиг прильнувшее к его твёрдой, будто мраморное изваяние, груди.       Се Лянь слышит его дыхание, настраивается с ним на одну тёплую волну и потихоньку, думая, что и незаметно вовсе, принимается рассыпать жемчуг поцелуев по раскрылу ключиц. Хуа Чэну и радостно и щекотно одновременно. Но он не смеет помешать любимому — слишком коротки и редки моменты сердечной близости, чтобы лишать их обоих.       А потом будет всплеск рук, горестное «ах, уже пора?» и неумело маскируемый всхлип Се Ляня. Долгий поцелуй на прощание, обязательное «скоро увидимся, не грусти, гэгэ» Хуа Чэна и совсем остывшие порывы ветра, накрывающие обоих.       И всё-таки Се Лянь верит. Каждый раз верит, что они встретятся, сколько бы ни разлетались по разным сторонам света их самолёты. Ибо не верить Хуа Чэну, любви всей его долгой жизни, — непростительное преступление.       Когда-нибудь мне не нужно будет провожать тебя… ты просто возьмёшь меня за руку и поведёшь за собой, чтобы сесть на один рейс. А куда — неважно. Для того, кто научился ценить мгновения за целую вечность, — уже неважно.