Пусть будут рядом наши тени

      Сменяющие друг друга оттенки красного режут глаза. Лучше бы ослепили. Чтобы не видеть, не знать, каково это… когда внутри сердце — на затянувшейся паузе. Когда лёгкие сжались в вакуум и отпустить боятся то, что теперь только зовется кислородом.       Сквозь огни призрачного города сочится сомн смешавшихся запахов. И всем хорошо. Все наслаждаются хмельной ночью.       И ему хорошо с другим. Глаза не обманешь. О чем-то воркуют. Трётся об него, а он играет его волосами. Улыбаются.       Нет. Нет. Нет… Пожалуйста… не целуй его… пусть это будет просто дурачество.       Но это он тянется к чужим губам. Он. Его Хуа Чэн.       Прошу тебя… не улыбайся в этот поцелуй, не будь с ним таким, каким всегда был со мной.       Почему вдруг тело перестало слушаться? Ноги ватные, руки. И мысли, мысли, мысли… Словно эти вспышки кровавых огней у него в голове. Сотни ночных дорог исходил он когда-то босыми ногами, но чтобы так болело всё тело — подобного не испытывал. Быть может, это болит вовсе не тело, а его чистой слезы душа?       Се Лянь отворачивается, перед глазами всё темнеет, а затем в сердце что-то глухо ударяет, в висках дребезжит. Он зажмуривается до рези на изнанке век, а когда открывает глаза, видит, что снова стоит в здании аэропорта. Он уснул, прислонившись к панорамному окну.       Звук пришедшего сообщения. С дрожащим сердцем читает: встретимся завтра на острове***, поменяй билет, скучаю.       С минуту перечитывает.       Поменяй билет? Ты это правда серьезно, Хуа Чэн? Сейчас сезон, вряд ли есть места даже на чартер. Или… заведомо знал, что билета мне не добыть? Сон в руку…       Как ни странно — место для него находится именно на последний чартерный рейс. В настоящем бизнес-джете. Первое, что настораживает при посадке, — его никто не встречает. И в салоне он один. Заняв своё место, Се Лянь удручённо роняет голову на край иллюминатора. Внезапно слух начинает улавливать тонкий хрустальный перезвон. Се Лянь поднимает голову и, будто околдованный, наблюдает за грациозным взмахом серебристых крыльев.       Хуа Чэн… Хуа Чэн… Когда же ты меня окрылишь?       Бабочка растворяется в воздухе, будто мираж. Се Ляню не привыкать к подобному. Перед глазами встают образы из тревожного сна. И пускай Се Лянь более, чем уверен, что подобного никогда не могло случиться, успокоить сердце может лишь глубокий голос, ласково зовущий его «гэгэ».       И когда звучание этого голоса раздается в салоне, Се Лянь не верит своим ушам.       Сперва.       А затем, боясь обмануться призрачной надеждой, со всех ног несётся в кабину пилота, где его, в шаге от того, чтобы бросился на шею капитану маленького воздушного судна, останавливает нежнейшее: — Гэгэ, ты нас так обоих погубишь. Возвращайся в салон и отдохни хорошенько. Тебе это очень нужно.       Ни одна божественная ли, демоническая ли сила не сумела бы сейчас стереть сияющей искренними счастьем улыбки с прекрасного лица Се Ляня.       Как же многому он научился, его Хуа Чэн, за столько веков! Но из всего - есть одно, самое главное: дарить крылья усталой душе Се Ляня.