Пусть будут рядом наши тени

      Ног касаются так мягко и бережно, что Се Ляню чудится, будто их осыпают лепестками бархатной орхидеи и лебяжьим пухом. В памяти проскальзывают образы: салон чартерного джета, затем он, кажется, засыпает… дальше щека прислоняется к твёрдой, что мрамор Каррара, груди, но он дремлет и воспринимает всё будто сладкий сон. Даже сейчас веки его тяжелы, а всё тело так обмякло, что мнится невесомым. И всё-таки он открывает глаза.       Приглушенный свет даёт смутное представление об обстановке. Но он точно сидит, вернее полулежит, в кресле из ротанга, под бока и со спины подоткнуты подушки, а возле его ног на коленях сидит Хуа Чэн. Его длинные пальцы аккуратно разминают каждую мышцу и каждый сустав, а затем принимаются поочередно омывать ноги Се Ляня тёплой и ароматной цветочной водой.       Се Лянь с благоговением наблюдает, как колышутся чёрные волосы, на косой пробор зачёсанные назад. Острые скулы, будто высеченные из того же мрамора, что крепкая грудь, становятся выше — Хуа Чэн растягивает губы в едва заметной улыбке. Се Лянь слышит глубокое и нежное: — Уже проснулся, Ваше Высочество. Славно. Сейчас будем ужинать.       Полный обожания взгляд встречается со слегка встревоженным взглядом Се Ляня: — Где это мы?.. — Там, где и хотели встретиться. — А-а…       Хуа Чэн, конечно, понимает причину его замешательства. Он берет руку Се Ляня и подносит её к губам: — Я снял для нас виллу. Здесь только мы вдвоём. На пару ли вокруг — ни души. — Ох… стоило так тратиться на один день? Могли бы обойтись номером в отеле. — Почему же на один день? Я рассчитывал провести вместе месяц… если ты не против и не устанешь от моего общества.       Ведь это не послышалось? Месяц? Он сказал… месяц?       Ресницы Се Ляня порхают, что крылья бабочки. Хуа Чэн берёт мягкое полотенце и бережно вытирает ему ноги, а затем надевает на них лёгкие домашние тапочки — точь-в-точь по ноге Се Ляня. Кладет подборок на колени, прикрытые тканью халата, и с обожанием, сквозь темно-сливовый прищур, смотрит на своё любимое божество.       Се Лянь кладет руку на твёрдую щеку, под ней она не становится мягче, но будто бы теплеет. Он кусает губы, не зная, поведать ли Хуа Чэну о своих переживаниях. Но последний всё замечает сам. Поцеловав острые колени, прижимается к ним щекой, обхватывая руками изящные ноги любимого. — Будет тебе в ногах у меня сидеть, Хуа Чэн… поднимайся. — А мне, сколько бы ни прошло лет, всё мало… я вечность готов быть у твоих ног, боготворя и любя тебя единственного, Ваше Высочество. — В домашних тапочках и халате… какое уж я Высочество, — тихонько смеётся Се Лянь переливами нежного колокольчика. — А для меня нет разницы — в золотых ли, императорских ты одеждах… или в простом халате — важен лишь ты сам. Всегда. С тех самых пор, как твои божественные руки и самое благородное сердце на свете не дали мне разбиться о жестокую землю. — Хуа Чэн…       Нет. Он не будет допытываться. Вздор это. Дурной сон. И точка.       Декорации меняются. Они вместе на широкой постели. Се Лянь животом чувствует лиловый шёлк простыни, когда Хуа Чэн упражняется в каллиграфии на его спине будто на белоснежном холсте. Только тушь — невидима, а вместо кисти — тонкие пальцы Хуа. — Что мне написать? — Ммм… хочу разгадать загадку. Только не очень сложную.       И вновь по сумраку комнаты разносится маленький колокольчик. Слыша смех своего божества, Хуа незримо кивает и начинает писать.       Се Лянь легко угадывает первые иероглифы: 一月一日. — Одна луна и одно солнце… хм, это всё? — Н-н-е-е-ет, — протягивает Хуа Чэн, даря долгий поцелуй между лопаток, от которого Се Лянь довольно мурчит в подушку.       Появляются ещё три иероглифа, которые Хуа выводит на его спине острым кончиком языка: 非今天. — Хм, «не сегодня».. а что «не сегодня»? — Ох, Ваше Высочество, это очень просто. Ты не можешь не догадаться.       Се Лянь задумывается, а затем переворачивается на бок, с сияющей, по-детски радостной улыбкой сообщая: — И правда — как я мог сразу не догадаться: соединить иероглифы луны и солнца — и получим иероглиф «светлый» или «завтра». «Не сегодня» — это тоже означает «завтра», верно?       Хуа Чэн опускается на постель и гладит его по щеке: — Верно. — Хм… почему ты выбрал это слово? — Потому что я хочу, чтобы ты знал: у нас с тобой всегда есть и будет наше завтра. И ты никогда не должен сомневаться в этом, драгоценный мой.       Они самозабвенно целуются. Се Лянь проводит пальцами по твердой впадинке меж рёбер Хуа Чэна, сладко улыбаясь. Он так соскучился по ощущению этой силы, что таит в себе всё тело его демонического возлюбленного. Кладёт руку на один из сосков, нежно потирая его, пока тот не становится твёрд подобно всей этой мощи. Наклоняется, чтобы поцеловать другой, слыша, как Хуа Чэн захлёбывается воздухом, приподнявшись над ним на обоих локтях: — Ты ласков, что южный ветер. Но каждый раз умудряешься разжечь во мне пламя, Ваше Высочество.       Се Лянь что-то невнятно бормочет в ответ, но вскоре их тихие голоса и шепот вновь сменяют поцелуи и, поначалу плавные, но с каждым разом все более настойчивые движения рук. Подмяв под себя Се Ляня, Хуа Чэн разворачивает его и начинает покрывать спину короткими поцелуями от шеи до самого низа, где она расходится надвое. От вида ладного тела любимого, от предвкушения того, что должно произойти, Хуа Чэн только больше распаляется изнутри. Се Лянь забывает всё тревожное. Только Хуа Чэн, неровно, почти испуганно дышащий сейчас над ним, и он сам, одновременно желающий и боящийся, что этот момент близости всё равно закончится. Ему давно уже известно, как долго это желание было заточено под гнётом запретов и обстоятельств, как томилось оно на дне души и сердца обоих.       Раскрыв для себя всегда такого желанного любимого, Хуа Чэн смачивает во рту сразу два пальца и приставляет их кончиками к узкой, подрагивавшей щели. Поперву Се Лянь бы инстинктивно дёрнулся, но и тогда и сейчас Хуа Чэн удерживает его за бедра, успокаивающе оглаживая их белизну и целуя поясницу. Когда он ощущает не пальцы, а плоть Хуа Чэна внутри, решается на опасный манёвр: резко прокручивается, оказываясь на спине. На него смотрят с восхищением и укором одновременно: — Зачем так рисковать, Ваше Высочество?.. Зачем причинять себе боль? Разве мало ты её испытал за столько веков?       Вместо ответа словами Се Лянь гладит ему плечи и спину, обхватывает ногами твёрдые бёдра, тем самым понуждая Хуа Чэна погрузиться в него ещё глубже. Взгляд Се Ляня кочуют по бледным щекам и влажным губам, по выпирающим ключицам и узкой талии. Он чувствует, как осторожен его возлюбленный, но как же ему хочется и сберечь хрупкость Се Ляня и вобрать всего его в себя, чтобы спрятать в потайном местечке, где-то за грудной клеткой, скрыть от чужих недобрых глаз.       Наступает момент, когда они полностью забываются друг в друге. И только наслаждение, волна за волной, только волшебный момент, затуманивающий разум и доводящий до предела все чувства. И два их тела, слившиеся в едином порыве продлить мгновения сокровенной близости. А после, зарывшись лицом в его волосы, прижавшись к нему со спины, не видя глазами, но чувствуя кожей мягкий и тёплый свет его глаз, Хуа Чэн произносит: — Когда-то я был рад навечно остаться твоей тенью. Разве мог я тогда мечтать, что позволишь мне приблизиться к своему негасимому свету…       Се Лянь накрывает его руку своей и прижимает к груди, шепча: — Пусть будут рядом наши тени. Всегда.