Позывной: Плутоний

Я смотрел в эти лица и не мог им простить того, что у них нет тебя, и они могут жить. Я хочу быть с тобой (Наутилус Помпилиус)

Катя стоит на подоконнике. Окно плотно закрыто, но ветер треплет ее волосы. Каштановые кудри щекочут гладкое лицо. Глаза улыбаются; они блестят. Катя босая, в летнем платье по колено, и она стоит на носочках, слегка покачиваясь. Обычно она держала стойку неподвижно, литой фарфоровой фигуркой, но сейчас, кажется, так устала. Так устала. Как будто тоже не спала несколько дней. Но ее больше нет. И все-таки она здесь, и так радостно видеть ее живой. Мне и страшно, и спокойно одновременно: она не может здесь находиться. Мне уже говорили, что, выживи Катя, она сейчас была бы где-то в палатах “Павлова”, как и я. Но лучше уж помнить – и видеть – ее такой. Такой красивой и родной. Могу только смотреть. Привязан по рукам и ногам: видите ли, сам не замечая вырываю капельницы. Разве ж это причина? Но вязки кевларовые, так просто не выпутаешься. По крайней мере, не с первого раза. Катя поднимается на кончики пальцев, тянет руку ко мне, а другую кладет на стекло. – Сережа, – голос звучит прямо в голове, – прости, любимый. Прости. – Катя… Не уходи. – Я знаю, ты поступил бы так же, – продолжает она и проходит по подоконнику взад-вперед. Солнце сияет в ее волосах, как когда-то давно, на нашем первом свидании. Почему-то запомнилось так хорошо. – Ты закрыл бы меня собой. Мы оба мертвы, Сережа. Меня больше нет. И тебя больше нет. Качаю головой. Нет. Только не это! Ее больше нет, но ведь я вижу ее сейчас?! Разве можно просто смотреть?! Хватает и того, что я помню. Огненный ад, прежде чем сжечь глаза и кожу и оставить только слух, поглотил Катю с головой; укрепленный костюм на ней вспыхнул, как промасленный. Тогда я еще подумал: больше пяти тысяч в эпицентре. Просто сгорели к чертовой матери. И меня, конечно, тоже уже нет. Словно в ответ на эту мысль, Катя качает головой. На ее щеках пляшет солнечный свет. Кто-то отдернул занавески, чтобы в палате было потеплее. Она делает шаг назад, еще шаг. Пятка срывается, и фарфоровая фигурка балерины, не дрогнув в спине, валится за окно. Катя! Что-то дергает за руки и пропадает. Тело, как снаряд, несется туда же, к окну. Подоконник бьет поперек живота. По лицу и рукам скатываются осколки. Закаленное стекло ломается в кулаках, как шоколад. Боли нет. Дыхание шумит в ушах, заглушая все прочие звуки. Внизу, на асфальте, Кати нет тоже. Как будто никогда и не было. Кати больше нет. Подоконник крошится под пальцами. Так трудно держаться, но Волшебник просил… просил держать себя в руках. Выкрашенное в белый цвет дерево трещит и расслаивается на длинные щепки. Их мгновенно заливает кровью из располосованных ладоней. Ах да, стекло… – Что здесь произошло? Из-за спины Волшебника в палату вбегает тройка парней в полном облачении “Аргентума”. Мне маски не помеха, я знаю вошедших по походке и силуэтам, по глазам. И они тоже знают меня. И предупреждены – а кто-то, может, и на себе уже почувствовал – что ко мне теперь лучше не подходить. Мышцы полимерные, кости стальные. Мало не покажется – даже если я этого не хочу. А я не хочу. Ничего мне не надо. Ни-че-го. Здесь для меня ничего больше нет. Они не подойдут, пока я не полезу следом за Катей. А падение из окна меня не убьет. Тоже уже знаю. С тех пор к тяжелым воспоминаниям прибавился укоризненный взгляд Волшебника – сверху вниз, взгляд с высоты роста на операционный стол. Стискиваю челюсти и кулаки так, что трещат кости. Лопнули бы, и дело с концом. Опускаюсь прямо на пол. Волшебник подходит и садится так же, держась примерно в полутора метрах. Его это не спасет, но его я никогда не трону. Даже если окончательно свихнусь. – Ты снова видел жену, сынок? – Откуда… откуда вы знаете? Тот лишь едва заметно качает головой. Его взгляд скользит в сторону, где в свете летнего солнца сияют орошенные кровью осколки стекла.