Полимер, в котором я живу

Начало зимы превратило революционный Петроград в город-призрак. Улицы неприветливо щерились оскалами выбитых окон и настежь распахнутых парадных, стелясь под ногами заляпанной брусчаткой. Растянутые тут и там красные транспаранты казались кровавыми пятнами, в беспорядке наляпанными по стенам и подворотням. Тусклое закатное солнце высвечивало громадные буквы лозунгов: “Вся власть – Советам”, “Долой самодержавие”, “Земля и воля”. Гнетущая атмосфера разливалась по улицам почти могильной тишиной. Редкие прохожие прятали носы в воротники, ежились от декабрьского морозца и старались – как можно быстрее! – прошмыгнуть в спасительное тепло, будто оно могло спасти не только от непогоды, но и от всех ужасов смутного времени. Во всеобъемлющем страхе перед будущим, в тревоге заканчивался тысяча девятьсот семнадцатый год. – Дяденька, как пройти на Лиговский проспект? – Каком кверху, – мужчина в каракулевой шубе, пахнущий табаком, чесноком и водкой, буквально отодвинул с дороги щуплого мальчишку и заспешил дальше, на ходу натягивая шапку поглубже на уши. Тоша был готов сесть и постыдно разреветься. Он торчал на перекрестке, наверное, третий час, тщетно пытаясь узнать у прохожих хоть что-то, но внимания к нему было не больше, чем к шелудивой собачонке, выпрашивающей еду. Одинокий ребенок вызывал у окружающих скорее подозрение – слишком много на улицах было вот таких неприкаянных, промышлявших мелким воровством, а то, и того хуже, грабежом. С ними у Тоши найти общий язык тем более не получилось, о чем служил напоминанием свежий, наливающийся цветом спелой сливы синяк под глазом. – Сударыня, как пройти на Лиговский проспект? – Извини, мальчик, я тороплюсь. Мороз, тем временем, крепчал, немилосердно кусая озябшие ступни и пальцы. Из дома пришлось убегать “в чем успел”, когда пришли… эти. Тонкое пальтишко почти не грело, сапоги промокли насквозь от снега и грязи, а в желудке третий день было совершенно пусто. Мальчик хлюпнул носом. Мысль о доме как будто усугубила холод, сделав его в разы сильнее. Слишком страшно было думать о том, что случилось с родителями и младшими братьями. Мысли об этом усиливали дурноту и страх, подступающий откуда-то изнутри. Хотелось есть. Господи, как хотелось есть. Он приспустил рукава, в который раз пытаясь хоть немного согреть руки, и побрел вверх по одной из улиц. Сумерки быстро окутывали город, делая его еще страшнее. В каждом провале разбитого окна, в каждой подворотне чудились звериные, пугающие лица. “...готовь петлю, братцы! ...поп-то – христопродавец! ...эсерский выкормыш!” Тоша вздрогнул, резко столкнувшись с кем-то. С высоты на него глянуло морщинистое лицо, обрамленное густой сивой бородой. – Ты голову-то подымай, малец, зашибу, – послышался добродушный густой бас. Старик. Лет, наверное, за шестьдесят. В тулупе, овчинной шапке, валенках… на головореза не похож, и на том спасибо. – Чего нос повесил? Вот оно! Тоша собрал в кулак всю свою последнюю смелость и выпалил: – Извините, дяденька! Как пройти на Лиговский проспект? Дед беззлобно хохотнул в бороду. – Чудак ты, малой. Да ведь ты уже на Лиговском, оглянись! Не местный, что ли? – Н-н-нет. – Куда тебя несёт-то на ночь глядя? – К тётке иду, – это почти не было враньём. Тоша точно знал, что у матери была сестра, которая жила в Петрограде, и как раз где-то на Лиговском проспекте, но не помнил ни точного адреса, ни даже фамилии. – А, ну иди, иди, – старик посторонился, пропуская вперед мальчика. – Главное, дойди. – Спасибо… Дед кивнул в ответ на благодарность, развернулся и поковылял дальше по своим делам. Очень скоро его спина потерялась в нагромождении теней, первых сугробов и завихрениях начинающейся вьюги. Скоро обнаружилось, что Лиговский – очень длинная улица: дома стояли вплотную, почти громоздясь друг на друга, и конца им словно бы не было. В наступившей темноте все они были похожи, как горошины в одном стручке: те же безликие окна, те же черные двери парадных, те же припорошенные снегом пики оград. Холод сделался невыносимым – ступней Тоша уже почти не чувствовал. В очередной ограде оказалась открыта калитка. Скользнув туда, мальчик повел взглядом в поисках хоть какого-то убежища – пусть это была бы даже садовая беседка, канава, что угодно, лишь бы там можно было спастись от пронизывающего ветра. Нет, пусто. Только одинокая скамейка, стоящая возле парадного. “Посижу немного и дальше пойду, пусть ноги отдохнут”, – с этой мыслью Тоша осторожно опустился на краешек скамейки. Фонарь над входом то гас, то снова разгорался, и его отблески причудливо плясали на пролетающих искрящихся снежинках. Казалось, что от них становилось как будто немного теплее.. да нет, совсем теплее. Холод постепенно прекращал донимать, сменяясь на сонную успокоенность. “Чуточку посплю, раз здесь так тепло. Интересно, почему… Это ведь всего лишь фонарь… там даже свечи нет…” – Эй! Мальчик, не спи! – резкий женский окрик вернул его в реальность. Тоша сонно заморгал, пытаясь сфокусировать зрение. Что-то большое заслоняло от него свет фонаря, и от этого чего-то пахло остро и пронзительно. Так пахло в земской больнице… много, много дней назад. Большая шершавая рука похлопала его по щекам. Она казалась раскаленной добела. – Не спи, говорю, дурачок, замерзнешь насмерть! Женщина ухватила его за шиворот с неожиданной силой и вздернула, как котенка, потащив за собой. В лицо повеяло запахом жилища – теплом, пылью и дымом, и только после этого Тоша понял, как же он, на самом деле, замерз. Незнакомка была очень рослой, на полголовы выше матушки, и казалась необъятной. Она почти силой провела мальчика через несколько лестничных пролетов (сам он идти не мог – ноги заплетались), и, открыв одну из боковых дверей, впихнула его туда. В тесной прихожей с шипением зажегся газовый рожок. Тоша скосил глаза на свою неожиданную спасительницу. Она, бурча что-то себе под нос, разматывала шаль большими красными руками. Было ей, наверное, за пятьдесят: широкое лицо, нос картошкой, седоватые волосы скручены в тугую “шишку” на затылке. Но вот взгляд оказался добрым. – Звать тебя как, чижик? – женщина закончила снимать с себя зимнюю одежду и принялась стягивать с мальчишеских ног задубевшие сапоги. – Тоша… – А полным именем? – Харитон, – выдавил из себя Тоша, сглотнув. – Ишь ты, – звучно усмехнулась та. – Чего это ты, Тоша, один по ночам на скамейках сидишь? – Да я… – в носу снова предательски хлюпнуло. Женщина перестала улыбаться и настороженно всмотрелась ему в лицо. – Еще и бланш под глазом, улицу вместо фонаря освещать можно. И грязный какой! Сирота, что ли? На босяка вроде не похож. – Отца солдаты повесили… Что с матерью, не знаю, убежал. – Давно? – Третьего дня… – согревающиеся ноги и руки отозвались тянущей, нудной болью. Тоша стиснул зубы, и это не скрылось от внимательных глаз хозяйки. – Проходи в дом, чижик. Кое-как стянув с себя промокшее насквозь и грязное пальто, Тоша на ослабевших ногах прошел внутрь квартирки. Осматриваться сил не было. Пол как-то совершенно невзначай качнулся навстречу, и в лицо ему устремился полинялый выцветший ковер, слегка пахнущий пылью. Проснулся он уже утром. Не сообразив спросонья, где оказался, мальчик резко вскочил с кровати, озираясь. С мявом брызнула в сторону толстая рыжая кошка, пригревшаяся под костлявым детским боком. Комната была маленькой и простенькой: кушетка с вязаным пледом на ней, стрельчатое запыленное окно, и главное сокровище, на которое Тоша уставился почти зачарованно: гигантский книжный шкаф со стеклянными дверцами. Шкаф, в отличие от окна, протирали исправно. Можно было разобрать каждую букву на золоченых корешках. “Медицинский справочникъ”, “Уход за кожей и ея придатками”, “Руководство по хирургической диагностике”... При виде книг страх почти улетучился, испаряясь. Дверь комнаты скрипнула, и боком вошла хозяйка. При свете дня она вовсе не казалась угрожающей – да, рослая, да, в возрасте и в теле, но румяное обветренное лицо лучилось добродушием. – Вижу, проснулся и даже встал. Это хорошо, значит, ноги обморозить не успел, – женщина внимательно посмотрела на него, будто смеривая взглядом. – Есть-то небось хочешь? Тоша запоздало сообразил, что вчера даже не узнал имя своей неожиданной спасительницы. – Простите, а как вас зовут? – Анна Михайловна, – она величаво кивнула. – Вы доктор? – вопрос сорвался с языка прежде, чем мальчик успел его осмыслить. – Нет, я акушерка. В Обуховской больнице работаю, в женском корпусе, – Анна Михайловна жестом позвала его за собой. – Вопросы потом, тебе надо поесть. Прежде ненавистная каша сейчас вызвала в Тоше такой приступ аппетита, что он опустошил всю тарелку за пару минут. Хозяйка наблюдала за этим, и лицо ее почему-то было очень печальным. Дождавшись, пока тарелка перед гостем опустеет, она, ни слова не сказав, положила в нее добавки и снова придвинула к мальчику. – Так что, Харитон, есть у тебя родня в Петрограде? – Мамина сестра где-то здесь живет, – Тоша снова погрустнел. – Где, не знаю. – Как зовут? – Евдокией. Она за лавочника какого-то замуж вышла… цветами, вроде, торговал. Судя по поджатым губам и покачиванию головы, Анна Михайловна была не рада услышанному имени. – Замужем за лавочником тут была только одна Евдокия, и тут она уже не живет. А еще родня есть? – Нету, – под ложечкой снова нехорошо потянуло. Это что, получается, он совсем один остался во всем Петрограде? “...беги, сыночек, со всех ног, до города любой ценой” “...найди свою тетку Евдокию, муж у нее на Лиговском цветочную лавку держит, она тебя приютит” “...не оставит во Христе” Значит, вот как получается. Оставила. Взгляд у мальчика стал совсем отсутствующий, устремленный куда-то вдаль. Заметив это, Анна Михайловна несколько раз громко постучала ложкой по столешнице, пытаясь привлечь внимание. Вышло у нее это с третьего раза – Тоша вздрогнул, как от удара, но в себя пришёл. Глаза у него были огромные, круглые, как пуговицы, необычного темно-серого цвета, и после пережитого выглядели совсем стеклянными. – Ты знаешь что, Харитон, не паникуй. Давай с тобой так поступим. – Как? – мальчик настороженно вытянулся. – Детей у меня нет, мужа тоже, не сложилась судьба. Оставайся тут, покуда родню не найдешь. Обижать не буду, но вот мелкую работу дома делать придется, пока не решим, куда тебя определить. Вижу, парень ты хороший, не беспризорник и не бандит малолетний. Нельзя тебе на улицу возвращаться. Замерзнешь, как вчера, или по кривой дорожке пойдёшь. Думал мальчик недолго. Идти все равно было некуда. – А... а что мне надо будет делать? – Кошку кормить, пыль протирать, воду таскать, за едой ходить, – Анна Михайловна махнула рукой. – Ну и еще по мелочи. – А книги? – Тоша просветлел лицом. – Можно будет почитать? – Конечно, можно. – Спасибо! Спасибо, Анна Михайловна! ...Тогда он так и не понял, почему эта дородная, мощная женщина с зычным голосом странно заблестела глазами и отвернулась, услышав слова благодарности. Харитон понял это намного позже – будучи уже студентом, стоя возле свежей могилы на Большеохтинском кладбище. “Спасибо вам за все, Анна Михайловна”.