Полимер, в котором я живу

Воскресать оказалось до смешного больно. Сначала вернулось чувство тяжести: громоздкая, неповоротливая конструкция, в центре которой находилось сознание, была… где-то. Да, она определенно находилась где-то во времени и пространстве, лежащая горизонтально и надежно зафиксированная на основе. При попытке избавиться от тяжести – конструкция… подвижная? – вернулась боль. Удушающая, ноющая, постоянная, толчками пронизывающая каждую клетку тела. Материя вокруг, способная чувствовать боль, совершенно точно была телом. Боль усиливалась. В ней начали появляться оттенки и полутона: ныли кости, неприятный звон то и дело возникал где-то в области головы, а при попытке открыть зрительный аппарат… глаза – по ним нестерпимо резануло белым безжалостным светом. Вспышка была яркой и вонзилась в зрачок, как хорошо отточенный скальпель, поэтому тело мгновенно прикрыло пострадавший орган тонкими пленками из кожи. После тяжести, боли и сенсорных ощущений начала возвращаться память. Сначала он вспомнил, как его зовут. “Харитон”, произнес кто-то над головой удивительно знакомым голосом. “У нас получилось. Уничтожьте слепок”. Память возвращалась медленно, неохотно, помимо сухих фактов то и дело подкидывая вереницу смутных образов. Церковь со взорванным куполом… ночь и собачий лай… тканевые перчатки, насквозь пропитанные кровью… Вихрь кружился все быстрее и быстрее, затягивая себя с головой, и как только Харитон осознал, что это все – сцены из его жизни, он проснулся. Рывком, будто вынырнув со дна самого глубокого озера, в котором когда-либо тонул. Проснувшись, Харитон обнаружил, что не может пошевелить ни одним суставом: руки и ноги были привязаны к поручням кровати широкими полимерными лентами. Мозг работал с трудом, словно механизм, долгое время бездействующий, а теперь заново набирающий ход и инерцию. Обстановка казалась смутно знакомой, и спустя томительно долгие полминуты стало понятно, почему – одна из стандартных послеоперационных палат “Павлова”. Странно, с чего бы вдруг и кто его сюда поместил. В “Павлове” было все разрушено практически до основания, разлив красного полимера не оставил нетронутым ни одного помещения, и к тому же… – Твою мать, – прошипел Харитон, силясь вывернуть руки из неожиданно прочных пут и дотянуться до кнопки вызова медсестры. Тщетно. Конечности отказывались слушаться и едва шевелились. ...стоп. Он замер и приподнялся на кровати, насколько вообще мог, оглядывая тело, которое совершенно точно принадлежало ему. Большая его часть была скрыта простыней, однако рассмотреть кисти рук с болезненно-белой, почти неестественно гладкой кожей удалось, равно как и худые мосластые ступни. Реальность навалилась внезапно и больно ударила под дых, заставляя вжаться в матрас до почти физической боли. Первое: он снова был человеком. Второе: кто-то очень сильно позаботился о том, чтобы он стал человеком. Третье: судя по тому, что Харитон успел натворить в своем полимерном виде, он вообще не должен был существовать. Картины замелькали перед глазами все быстрее и быстрее. Балерины, падающие на пол изломанными куклами. Широко распахнутые и – искренне! – удивленные глаза Сеченова, на правом боку которого расплывалось кровавое пятно. Чувство извращенного, бесчеловечного торжества – не торжества даже, а ощущения того, что все происходит ПРАВИЛЬНО, хотя правильным происходящее как раз не было, оно было абсурдным отражением его идей в кривом зеркале. Отвратительно. Просто отвратительно. Самое отвратительное, что после этого он остался жив. Харитон знал одного-единственного человека, кто мог бы такое осуществить, но именно этот человек в его недавних воспоминаниях оседал на пол с мертвенно-бледным лицом и неверием во взгляде. Он откинулся на подушках, глубоко дыша через нос и стараясь унять бешено колотящееся сердце. По-видимому, пережитое потрясение сильно повлияло на его жизненные показатели, потому что примерно через минуту дверь палаты бесшумно открылась, и внутрь вкатился МЕД-9, поблескивая хромированными манипулами. Ткнувшись щупальцем-датчиком в разъем монитора жизнеобеспечения, робот несколько раз тихо пискнул и переключил несколько тумблеров в изголовье с помощью свободной конечностью. Ленты, удерживающие Харитона, распались на две половинки и втянулись в поручни, словно их и не было. Харитон на пробу попытался поднять руку. Самое простое движение далось с трудом, словно он пытался совершить его под водой. Объяснение оказалось элементарным: мышечный тонус оставлял желать много лучшего. Медленно приложив ладонь к голове, он ощутил под пальцами то, что не чувствовал уже много лет: волосы. Покрывавшая череп шелковистая поросль была мягкой, как у ребенка. – Я не знаю, как это произошло, но у меня слишком много вопросов. Ответы мне, боюсь, не понравятся, – он целенаправленно обращался к роботу, зная, что тот фиксирует любые разговоры рядом с собой. – Свяжись с академиком Сеченовым. Я очнулся. Чем бы ни было его новое тело, оно явно обеспечивало весь спектр биохимии мозга. Проговорив последнюю фразу, Харитон внезапно осознал, что судорога, скручивающая все нутро – это не тошнота. Это страх. Страх услышать в ответ что-то вроде “Дмитрий Сергеевич Сеченов мертв. Запрос отправлен его заместителю” Робот, как назло, медлил. Харитон огляделся по сторонам в поисках воды – во рту внезапно пересохло – и, заметив на прикроватной тумбочке жестяную кружку, жадно ее схватил. Вода показалась манной небесной. Было полное ощущение, что ничего вкуснее он в жизни не пил… Впрочем, да. В этой жизни действительно так и было. – Ваше сообщение доставлено, – мягко, успокаивающе проговорил МЕД-9. – Получен ответ. Сеченов Дмитрий Сергеевич проведет осмотр через сорок минут, как ваш лечащий врач. Странное дело: если секунду назад Харитон до дрожи боялся, что старый друг мертв, то известие о том, что тот через сорок минут будет здесь, оказалось ничуть не лучше. Ладони внезапно вспотели, и пустая кружка выскользнула из ослабевшей хватки. МЕД-9 ловко подхватил ее гибкой манипулой и аккуратно поставил на место. – Вам нужно отдохнуть, товарищ Захаров, – все тем же певучим голосом возразил робот. – Через двадцать минут вам будет предоставлен обед. – Я не голоден. – Уровень сахара в вашей крови опасно низкий. По наиболее вероятному прогнозу, это может привести к гипогликемии, если пропустить ближайший прием пищи, – “Ассистент”, казалось, развёл щупальцами, дескать, ничего не поделаешь. – У вас уже присутствуют признаки панического состояния. В случае отказа будет произведен парентеральный ввод питательных веществ. Оставив своего пациента медленно осознавать всю неизбежность грядущего, МЕД-9 все так же бесшумно покинул палату. Это были самые долгие сорок минут на памяти Харитона. Он закинул в себя предложенную овсянку, выпил стакан сладкого до омерзения чая и с помощью все того же МЕД-9 натянул на себя комплект бязевого больничного белья. Тело было непослушным, бледным и очень худым, но это было, без сомнения, его тело – правда, таким он видел его в последний раз лет двадцать пять назад. Развитой мускулатурой Харитон не отличался никогда, а до среднего возраста и вовсе состоял из острых углов, ребер и выпирающих суставов, за что заслужил в узких кругах прозвище “Кощей”. К тридцати пяти годам теловычитание все же сменилось телосложением, но сейчас… неизвестный, снова вернувший его в человеческий облик, явно не озадачился тем, чтобы состарить вместилище. Хуже всего было то, что эмоциональные реакции соответствовали возрасту тела и были непривычно острыми, что ощущалось почти болезненно. Овсянка казалась невероятно вкусной, чай – настолько сладким, что от него сводило скулы, а хлопковая майка приятно прилегала к коже. Избыток сенсорных раздражителей доводил до дезориентации, а вкупе с постоянно крутящимися в голове сценами, произошедшими несколько… дней? месяцев? лет? назад, и вовсе составлял взрывное сочетание. Он даже попытался подняться с кровати, чтобы найти в комнате хотя бы какую-то отражающую поверхность, но ноги тут же подкосились. Так его и застал вошедший Сеченов: чертыхающимся, с горящими ушами, тщетно пытающимся встать. Его друг не изменился и не изменял себе. Первое, что сделал Дмитрий Сеченов с тем, кто не так давно его предал и попытался убить – протянул ему руку, чтобы помочь подняться. Харитон уставился на чужую конечность так, как будто увидел перед собой нечто, совершенно не поддающееся описанию. – Вставай, – тот мягко подхватил его под локоть и усадил на матрас. – Как себя чувствуешь? – Как человек, который только что воскрес из мертвых. – Ну, технически, так оно и есть, – на небритом лице Сеченова наметилась знакомая улыбка. Чёрт, он еще улыбается! – А еще как человек, который медленно осознает все масштабы причиненной им катастрофы, – Харитон глубоко вдохнул. – Я… Дим, – он качнул головой и упрямо уставился на собеседника. – У меня в голове есть отрезок воспоминаний, который напоминает худшие кошмары из моего Лимбо. Судя по тому, что ты здесь и живой – это последствия полимеризации личности. Я прав? – Прав, но не в том смысле, в котором думаешь, – улыбка на лице академика потухла. – Это все произошло в реальности. Три года, два месяца, три недели и пять дней назад. – Проклятье, – Харитон зачем-то дернул себя за отросшую прядь волос. – Но я… но ты… Я же тебя убил. – Протез на месте моей печени считает иначе, – хмыкнул Сеченов. – Нет. Ты не успел. Тебя – точнее, полимер с твоим сознанием, – обезвредил майор Нечаев и поместил в криостаз, следуя моим инструкциям. Харитон внезапно ощутил странное жжение, поднимающееся откуда-то снизу по гортани. Усилием воли подавив сильнейшее желание прокашляться, он заставил себя продолжить диалог: – Хорошо. Тогда почему я здесь? – Потому что я устал терять близких мне людей, – Сеченов даже как-то ссутулился. – И потому что именно тогда прочувствовал разницу между человечностью и чистой логикой. Логика подсказывала мне, что черный полимер следовало оставить навечно запертым в криостазе. Человечность – что мой лучший друг не является тем чудовищем, которое вызвало сбой… Тоша? – он с изумлением поднял бровь. Жжение удвоило силу и из гортани перекинулось на глаза. Харитон попытался протереть глаз и с удивлением почувствовал под пальцами горячую прозрачную жидкость. Слёзы? Он что, плачет? – Харитон, что такое? – Неадекватно сильные эмоциональные реакции неокрепшего мозга, Дим, – еле выдавил из себя Захаров. – И стыд. Мне слишком стыдно, как бы глупо это ни звучало. Сеченов пару секунд помолчал, серьезно глядя на знакомое до боли и одновременно совершенно чужое лицо напротив. – Это не глупо, Харитон, – наконец отозвался он, машинально потянувшись за сигаретой. – Это то, что делает тебя человеком.