Новый Год без тебя не наступит

Тишина была ему ответом на громкое «Я ушел, к ужину не ждите», но он знал, что его услышали, поэтому с чувством выполненного долга юноша хлопнул дверью, безрадостно предвкушая пьяное веселье, гул музыки – зачастую очень назойливой и бессмысленной, - и звучный смех, который потом долго из головы не выветрится. Рядом со входом в подъезд юношу уже поджидал друг. Он смотрел на вечереющее небо и выкуривал, вероятно, не первую сигарету. Закат сегодня не покорял сердца скучающих и мечтающих прохожих, потому что черные тучи заволокли большую часть солнца, скрывающегося за высотками, и небосвод принял тоскливый вид. По прогнозу дождь не вещали, но поймет эту матушку-природу? Она ведь непредсказуема и могущественна, властна над миром, и ее капризы не под силу укротить ни одному профессиональному метеорологу. Немо пожав друг другу руки в приветственном жесте, парни забрались в черный автомобиль, который тронулся с места, стоило им занять свои места. Компания собралась большая. Около половины юношам были незнакомы, однако это дело поправимое – уже через полчаса инкогнито раскрыли маски, представившись, и теперь никто не чувствовал себя дискомфортно. После третьего стакана виски, которое парень не счел нужным разбавить чем-нибудь, эмоции самостоятельно снялись с режима блокировки, и его смех звучал громче всех. Внимание, скопившееся вокруг него, очень приподнимало настроение, потому что в раскрепощенном состоянии он жаждал его больше, чем вампиры в период крови – голода. - Тим, тебе, может, хватит? – одернул юношу кто-то из товарищей, но Тимофей только отрицательно помотал головой, залпом допивая остатки какого-то коктейля. Перед глазами плыло, и светло-зеленого цвета взгляд пропитался туманом, стал на пару оттенков мутнее. Брови опустились, придавая взору сочетающий хмурость и пьяное безрассудство вид. - Это тебе хватит! – Чересчур зло ответил юноша, и от него тут же отстали. Правильно, нечего указывать тому, кто тебе глотку перерезать может. В метафоричном смысле, конечно. Музыка впилась под кожу, подобно героину. В трезвом виде он ни за что бы ни строчки из подобных песен вслух не пропел, но алкоголь с людьми творит невообразимые вещи. Именно поэтому Тим сейчас надрывал связки, танцуя с такими же безумно веселыми друзьями, и не понимал, почему ехал сюда с таким нежеланием и тоской. Он, слишком резко отворив железную дверь, вышел – точнее, практически выпал, - на улицу. Моросил дождь, противоречащий обещаниям синоптиков, и каждая капля свежестью вызывала мурашки по коже. Одурманенный разум отдал команду ногам пойти вперед, постепенно ускоряя шаг. В руках у него находилась бутылка чего-то высокоградусного, но чего именно – он забыл. Да и какая теперь разница – все по одним и тем же путям в желудок попадает. Они не ходили по клубам, потому что там было слишком много лишних людей. У них было собственное место для сборищ – будь то обычные тихие посиделки или шумные вечеринки. Этот огромный, давно заброшенный гараж они превратили в приват-зону года так два назад. Обставили тут все так, чтобы было ярко и уютно для всевозможного рода мероприятий. Войти сюда просто так было нельзя: ключи имелись только у трех людей-основателей, включая Тима, а остальные здесь оказывались строго по приглашению. Они с гордостью называли это место «нашим», потому что оно стало им чуть ли не первым домом. Далеко от гаража Тимофей уходить не стал. Поэтому, вдоволь насладившись спокойствием и свежестью, он поспешил вернуться к компании, желая продолжить утихающее веселье. После того, как горло начало сжиматься, противясь очередной порции алкоголя, Тим в недовольстве остановился. Ему стало так жарко, что хотелось сорвать с себя не только промокшую под дождем одежду, которая больше не охлаждала тело, но и кожу вместе с ней. С горем пополам добравшись до диванчика в самом углу помещения, он завалился на мягкую поверхность, забывая о духоте и все еще громко играющей музыке – катастрофическая потребность во сне расфокусировала внимание и создала тишину в его голове, со скрипом отворяя ворота в царство Морфея. *** Тимофей вспомнил про субботний факультатив, неявка на который каралась чуть ли не смертной казнью, только когда звон будильника огрел его сковородой по голове. Во рту поселилась пустыня Атакама, и казалось, что ее оттуда не вытеснит даже литр ледяной воды. По вискам нещадно била кровь, пульс ускорился, как после пятикилометровой пробежки, конечности обмякли, поэтому, чтобы отключить гудение телефона, пришлось приложить немало усилий. Где-то под боком послышались недовольные вздохи и неразборчивое бурчание, заставившие юношу все-таки открыть глаза. На тесном диванчике в обнимку с ним спал парень, с которым он познакомился вчера. Тима это ничуть не смутило. Имя его он, правда, забыл, поэтому процедуру знакомства придется повторить, если они еще когда-нибудь свидятся. На лица у Тима память хорошая, но только тогда, когда он трезв. Голова шла кругом, к горлу подкатывала тошнота, поэтому первым делом Тим поспешил на свидание в уборную. Прочистив несчастный желудок, который за прошедшую ночь настрадался в полную меру, юноша умылся, прополоскал рот и снова оказался в просторном помещении, теперь в силах осмотреть без пелены перед глазами. Всюду хлам: пустые и не очень бутылки валялись на полу, разделяя место с упаковками из-под всяких вредностей и сладостей; стулья расставлены далеко от стола и большинство из них приняли горизонтальное положение; из колонок до сих пор тихо доносится музыка, раз сотый прогоняющаяся по кругу; большинство горе-алкоголиков отсыпаются на любых удобных и неудобных поверхностях. Конечно, у них суббота – это законный выходной, в отличие от лицеистов, которым, если приспичит, и воскресенье учебным днем организуют. Леши и Сережи на месте тоже не оказалось, потому что они его одноклассники и в субботу страдают вместе с ним, грызя сточившийся гранит науки. Отыскав свой рюкзак, Тим выбежал из душного гаража, с удовольствием здороваясь с утренней прохладой. Вымокший под весенней моросью кардиган за непродолжительный период сна совсем не просох, поэтому холодным воздухом юноша насладился сполна. *** Обществознание он любил, но только не в девять тридцать утра после бурно прошедшей ночи. Ладонь, подпирающая подбородок, уже затекла, но без опоры голова просто грохнулась бы на парту, вызвав праведный гнев учителя, который очень раздражается, если замечает, что его кто-то не слушает. - Можно выйти? – не выдержав импульсивно колотящей боли в затылке, подал парень голос – попытка ведь не пытка. Звучал он достаточно жалостливо и отчаянно, поэтому Валерий Александрович не стал отвлекаться на допрос, куда и зачем ученику нужно. Неужели проявление человечности и понимания со стороны учителя, который постоянно закатывал глаза на подобные просьбы. Тим сорвался с места, прикрывая рот ладонью, и помчался в конец коридора. Дверью кабинки, и без того шаткой, он хлопнул так, что слышала, наверное, вся школа. Он снова прополоскал ротовую полость, вытер губы рукавом черного свитера, повернулся, чтобы покинуть тишину и спокойствие туалета, и вздрогнул, потому что столкнулся с пристальным взглядом серо-голубых глаз, что смотрели на него снизу вверх. - Выпей, должно помочь, - на протянутой к нему ладони лежали какая-то таблетка и пластинка жвачки. - Чего? – в недоумении застыл Тим, нахмурив брови. Он узнал парнишку, стоящего перед ним. Это Филипп Никольский – парень из параллели, с которым они второй год вместе на факультатив по обществознанию ходят. Близко они никогда не общались и даже при встречи не здоровались, хотя в лицо друг друга признавали. - Говорю, от похмелья помогает, выпей, - повторил Филипп, чуть выше поднимая ладонь. Ростом он был сантиметров на пятнадцать ниже Тимофея, поэтому голову задирать для того, чтобы в глаза собеседнику смотреть, приходилось высоко. Челка у него забавно топорщилась, в полустоячем положении ниспадая на лоб. Русые волосы всегда были растрепаны, но сегодня почему-то основная часть прядей была аккуратно зачесана назад. Зато своей традиции в выборе одежды он не изменяет: на нем снова безразмерный свитшот ярко-оранжевого цвета, от которого приступы тошноты обостряются, и классические брюки со стрелками – такого трудно из толпы не выделить. Интересно, сколько раз ему делали выговоры за несоблюдение школьного дресс-кода? - Мне тебе в рот самому таблетку запихивать? Дают – бери. В его широкой улыбке было что-то по-особенному притягательное, и Тим замер не от сомнений и непонимания, а от того, что слишком заострил внимание на его ямочках. Ни у одного его знакомого ямочек на щеках, вызываемых приподниманием уголков губ, не было. Отойдя от состояния транса, в котором он находился, не растеряв серьезно-измученного вида, Тимофей молча сгреб содержимое из протянутой ладони и вышел из помещения. Говорить «спасибо» не входило в его привычку, поэтому Филипп остался там в тишине. А таблетка действительно помогла. Последние сорок минут трехчасового факультатива прошли без тошноты, и только головная боль напоминала о себе периодическими вспышками мигрени. Взгляд теперь против воли обращался на сидящего впереди спасителя каждые пять минут, стираясь об яркость этого треклятого свитшота. Это мешало сосредоточиться на материале, который предоставлял им учитель, но почему-то Тима это волновало меньше всего. В гардеробе Тимофей снова застал его яркую, искреннюю улыбку, подаренную ему. Все вопросы, возникающие в голове, начинались с вопроса «почему?» и ответа не получали. *** Дома его встретила сонная мать, которая, ни слова ему не сказав, сразу же поплелась на кухню. Видимо, приготовить себе и отцу завтрак. А Тим мальчик взрослый, самостоятельный, поэтому с такой задачей, как яичницу себе пожарить, уж точно справится. Он давно привык к тому, что с родителями контакта никакого у него нет. Он просто живет с ними в одной квартире, пользуется одной посудой, сидит за одним столом, ходит по одному полу и далее по списку. Они будто живут в коммуналке, где у каждого своя комната, но душ, туалет и кухня – общие. Родителям абсолютно все равно, куда сын уходит по ночам, почему появляется под утро через несколько дней, как дела у него в учебе, какие предметы он собирается сдавать и куда хочет поступить. Тиму в свою очередь тоже плевать, почему мама все время выглядит уставшей, почему отец вечера проводит, попивая пиво из одной и той же кружки и смотря телевизор, и почему их совершенно не интересует его жизнь. Так и сосуществуют. Комната встретила его организованным вчера бардаком, но убираться он не торопился. Первом делом – сон, а дальше как пойдет. Вообще беспорядок он терпеть не мог. У него всегда все по полочкам разложено и, как шутят друзья, «одежда по цветам в шкафу рассортирована», только это даже для чистюли-перфекциониста чересчур. Глаза открылись, когда за окном уже темнело. Метеозависимым Тим не был никогда, однако мрачность на улице, снова не дающая солнцу возможность уйти красиво, подражая строчкам из песни Зверей, передалась и ему. Завтра выходной, от похмелья не осталось и следа, а значит, целая ночь будет в его распоряжении. Только вот чем себя занять Тим до конца не придумал, поэтому большую часть темного времени суток потратил на абсолютную безделицу, за что совесть его потом снедала. *** Наслаждения, как правило, долго не длятся, поэтому воскресенье закончилось так же быстро, как и началось. Благо, бардак свой Тимофей прибрал, потому что понедельник, как говорится, день тяжелый и все силы забирающий, и ползать после учебы по полу, собирая вещи, совсем желания не будет. Безрадостно чиркая в тетради и невольно подслушивая разговоры одноклассниц на передней парте, Тим боролся с желанием встать и уйти, никому ничего не объяснив. Устал он уже от всего этого. Сейчас начало марта, снег практически растаял, птички, вернувшиеся в родные края, щебетать не перестают, да только весеннего настроения у юноши не наблюдается. Не наблюдается до тех пор, пока не звенит звонок с последнего урока, и все учащиеся, последние минут десять сидящие на низком старте, не срываются со своих мест, даже не прощаясь с учительницей, которая не успела мысль свою логически закончить. Остается только Тим, который неторопливо складывает вещи, а затем плетется к выходу, где сталкивается с каким-то очень невнимательным юношей, залетающим в кабинет со скоростью самолета. Опустив взгляд вниз, Тимофей узнает в этом недотепе Никольского. Тот с округленными от неожиданности и неловкости глазами смотрит на него виновато, и, закусив нижнюю губу, ждет, когда на него шквалом посыпятся ругательства. Но Тим, к своему удивлению, молча проходит мимо, огибая растерявшуюся фигуру, и спустя полминуты улавливает громкое «здравствуйте, Изольда Артуровна, извините за беспокойство, мне тут посоветоваться с Вами хотелось бы…». Тим фыркает, поражаясь его вежливости, и ускоряет шаг, чтобы скорее оказаться за пределами школы. Ванильный Харвест наполняет легкие, ложась на неба приятным, ненавязчивым послевкусием. Его предпочтения в сигаретах зачастую осуждали, мол, не по-мужски курить что-то с ароматизаторами, однако после строгого взора, полного недовольством, все претензии сходили на «нет». - Хей! Сигареткой не угостишь? – Быстро же он посоветовался с учителем. Тим молча вытащил еще одну из пачки, зажимая ее между указательным и средним пальцем, и протянул Филиппу, на лице которого тут же засияла благодарная улыбка. - Спасибо, ты меня прям спас, - пробормотал он сквозь стиснутые губы. Он ловким движением поджег кончик сигареты и с наслаждением, шумно так, вдохнул. Филипп забавно сощурился – как наевшийся сметаны кот. – Мм…Вкусная очень, - протянул он, тая от удовольствия. - Харвест, - пожал плечами Тим, который уходить почему-то не спешил. - Ванильный? – получив утвердительный кивок, юноша хмыкнул. – Повезло мне тебя тут подловить. Обожаю ваниль. Если Тим чувствовал себя привычно в минуты молчания, то к Филиппу это, видимо, не относилось, потому что тот от неловкости начал мыском кед по асфальту водить и большим пальцем постукивал по безымянному. - Ты извини, что чуть с ног тебя не сбил. Боялся Изольду Артуровну упустить. Мне с ней поговорить нужно было по поводу… - Мне все равно, - отрезал Тим, да так холодно, что сияние в серо-голубых глазах тут же потухло, и уголки губ опустились в…разочаровании? - А, да… - юноша замялся, поправляя русые пряди ловким движением руки, - прости. В след уходящему Тимофею он проронил робкое «пока» и что-то из разряда благодарности за сигарету, но юноша все это мимо ушей пропустил, плетясь в сторону остановки. Никольским оказался единственным парнем, оценившим его предпочтение в сигаретах. *** Если судьба умеет смеяться, то ее смех – это про Тима. Потому что ни дня теперь не проходит без этих вечно блестящих счастьем глаз, без лучезарной улыбки в его адрес с этими ямочками, без ярких безразмерных худи, свитшотов, толстовок и что у него там еще имеется, и брюк с идеально выглаженными стрелками. Чего жизнь от него хочет? Этот сгусток энергии мозолит ему глаза не только своими несуразными прикидами, но и постоянным смехом, радостью и позитивом. Тошно становится, ей Богу. Как Филипп умудряется быть настолько жизнерадостным – тайна пострашнее Бермудского треугольника. По лестнице Тим спускался торопливо, потому что на факультатив по обществознанию опаздывать нельзя, а быстро сменяющиеся секунды последней перед звонком минуты ему на уступки идти не собирались. Кто-то такой же донельзя спешащий задел его плечом и, не оборачиваясь, продолжил путь. Ноги у Тима предательски подкосились и он полностью приготовился к падению, проклиная этого слабовидящего имбецила, но ничего не произошло – чьи-то руки крепко держали его за плечо. Под оглушающий гул звонка Тимофей обернулся, так и застыв на месте. Фил быстро убрал ладони, стискивающие чужое плечо, и смущенно – так показалось Тиму, - улыбнулся, после чего, не ожидая услышать слов благодарности, продолжил спускаться вниз. У двери кабинета они снова встретились, потому что заходить страшно было, а вдвоем чуть спокойнее, как-никак. Глубоко вздохнув в унисон, они постучались и вошли, тут же привлекая к себе пристальный взгляд Валерия Александровича и сочувствующие взоры одноклассников. - Молодые люди, - прокашлявшись, обратился к ним учитель, - если причина вашего опоздания не покажется мне уважительной, я не допущу вас к уроку, и вы дружно пойдете писать объяснительную в кабинет нашего многоуважаемого директора, - не голос, а гром среди ясного неба. Басистый, недовольный, заставляющий чувствовать себя виноватым, даже если не так. - Я подвернул ногу, когда спускался с лесницы, а он помог мне дойти, - быстрее, чем Тим успел открыть рот, протараторил Филипп, для правдоподобности опираясь на дверной косяк и присгибая «пострадавшую» конечность. - Благородно, Ривман, - протянул учитель, махнув рукой. – А Вы, Филипп, в следующий раз четче перебирайте ногами, - вздох. – Проходите. Учтите, что это в первый и в последний раз я так благосклонен. Тим изумленно оглядел Никольского, который вжился в роль бедолаги и «похромал» в сторону единственной свободной парты. Ему ничего не оставалось делать, кроме того, чтобы последовать за ним. Желающий сдавать обществознание в этом году было подозрительно много, да так, что мест иногда не всем хватало. - Ну и зачем ты это сделал? – с наездом спросил Ривман, недовольно хмуря густые смольные брови. - Сделал что? – непонимающе произнес Филипп, повернув голову в сторону соседа. В сидячем положении намного удобнее было разглядывать черты его лица и смотреть в глаза цвета зеленого папоротника. - Взял вину на себя, - продолжил таким же холодным и грубым тоном Тим, прокручивая карандаш между пальцев, на что Никольский только хмыкнул и пожал плечами. - Потому что ты соображал долго, - возмущенно бросил он, отворачиваясь и открывая тетрадь, чтобы записать тему сегодняшнего занятия. Тишину нарушил резкий звук ломающегося деревянного карандаша и последующий за ним выговор Валерия Александровича, который и без того был раздражен до предела. - Ты, мать твою, идиот, - обреченно выдохнул Тим, роняя голову на сложенные на парту руки. Черные пряди, основной объем которых был зачесан в правую сторону, всколыхнулись, выбиваясь из укладки. - Про мать было лишнее, - фыркнул Филипп, каллиграфическим почерком вырисовывая каждую буковку. Тим приподнял подбородок и подул на упавшие на лоб волосы, не понимая, как Никольский не испытывает дискомфорт со своей челкой – мешается ведь безумно. *** Брови сомкнулись к переносице, губы сжались в тонкую полоску, руки скрестились на груди. Тим старался выслушать собеседников, которые обвиняли его во всех своих грехах. Мол, это из-за него и его пьяных выходок его товарищей поставили на учет «По делам несовершеннолетних» и родителям настучали за их непристойное поведение, в то время как он отделался выговором и штрафом, потому что восемнадцать ему исполнилось в начале недели. И это его День Рождения они так бурно отмечали в гараже, и это его идеей было прогуляться по ночному городу, при этом горланя самые отвратительные песни на свете. - Ты, блядь, нам должен теперь, - рычал Сережа, раздувая ноздри, на что Тимофей лишь гордо фыркнул и покачал головой. - Только не говорите мне, что вы заплатили баснословные деньги. Там максимум две тысячи штраф. - Десятку каждому, - вставил свои пять копеек Леша, щелкая пальцами на руках. – За моральный ущерб. - А не пошли бы вы на хуй, господа? – ухмыльнулся Тим, разводя руками в разные стороны и чуть наклоняясь в спине, уперевшись ладонями в бедра, чтобы быть ближе к этим низкорослым выскочам. - Чего ты там вякнул? – подал голос Степа, гневно сжимая кулаки. - Пошли. Вы. На хуй. Господа. – С паузами после каждого слова повторил юноша, чувствуя, как перед глазами возникает пелена ярости. И этих тварей он смел называть друзьями? Пятеро его товарищей переглянулись между собой, после чего Вадим – бугай под два метра ростом и единственный человек, который был выше Тима, - резким движением прижал виновника торжества к стене, крепко держа за ворот рубашки и заставляя Тимофея приподняться на носочки. - Вы сейчас серьезно что-ли? – иронично засмеялся он и поднял руки, согнутые в локтях, вверх, пародируя испуг. Страха он не испытывал ни капли. Даже тогда, когда крепко сжатый кулак прошелся по носу, затем по скуле. Он оставался спокоен, потому что знал, что против пятерых сопротивление бесполезно – это во-первых, - и его друзья на большее не способны – это во-вторых. Однако после удара под дых Тим начал сомневаться во втором пункте. - Ребят, вы чего? Этот шелковистый голос Ривман узнает даже сквозь звон в ушах и шум собственного сбитого дыхания. Никольский, черт бы его побрал. Сегодня он одет слишком красиво и солидно для того, чтобы на пару с Тимом изваляться в весенней слякоти: на нем что-то вроде джемпера в черно-бежевую полоску, под которым виднелся ворот белой рубашки. Да и за цепочки серебряные его боязно: эти сороки же все стащат. - Это что еще за кадр? – пробурчал Сережа, успевший рукава толстовки закатать. - Если не хотите проблем – отпустите его, - уверенно и четко проговорил Филипп, смело сокращая расстояние между ними. – Не люблю прикрываться родителями, но отец у меня в полиции работает, так что, будьте так любезны, хлопот себе лишних не создавайте. Первым дернулся Степа – побежал так, что только пятки сверкали. Оно и очевидно – ему еще один визит к копам вовсе ни к чему. И так насобирал себе предупреждений, каждое из которых могло стать последним. Леша хмыкнул и, подойдя вплотную к непрошенному гостю, смерил его презрительным взглядом с ног до головы, после чего выдал: - Если не уболтаешь своего батюшку сделать так, чтобы нас впятером с учета сняли – ляжешь вместе с ним. Никольский, нервно сглотнув, кивнул. Он – не Тим, чтобы так умело изображать хладнокровие и безразличие. Тим грохнулся на сырую землю коленями, как только сильные руки перестали держать его за ворот рубашки, и согнулся пополам. Поток воздуха в нормальном порядке проникать в легкие не торопился. - Ты как? – Филипп склонился над ним, готовый протянуть руку помощи. - Блять, какого черта ты здесь забыл? – прохрипел Тим, стараясь не подавиться собственным кашлем. - Тебя это больше всего волнует? – недоуменно пролепетал Филипп, терпеливо выжидая, пока Тимофей переведет дыхание. Игнорируя попытки юноши помочь, Тим поднялся, отряхивая сначала мокрые ладони, затем некогда белого цвета рубашку. Мало того, что она была измазана в грязи, так еще и красными капельками теперь запачкана. - Нос не сломали? – продолжал обеспокоенно спрашивать Филипп, пристально изучая разбитое лицо пострадавшего. - Тебя ебет? – раздраженно огрызнулся Ривман, но переносицу все-таки пощупал. – Твари… - выругался он шепотом, после чего зашипел от ноющей и пульсирующей боли. Никольский снял с плеч портфель, покопошился в нем и вытащил какие-то салфетки, после чего молча встал на носочки, взял подбородок Тима, который от наглости в осадок выпал, и начал стирать кровь плавными, осторожными движениями. Тимофей ерничал, в разные стороны головой качая и крехтя неразборчивое «я сам могу», но в итоге смирился и наклонился даже. Холод длинных пальцев обжигал разгоряченную кожу сквозь влажную ткань, заставляя тело покрыться мурашками. Или не от этого вовсе..? Кровь, несмотря на все попытки Филиппа избавиться от нее, хлестать не переставала. Достав еще одну салфетку, он порвал ее на две части и под недовольное фыркание и попытки возобновившегося сопротивления сунул в обе ноздри, запретив голову задирать вверх. Затем из кармана вытащил пластырь – Бог знает, откуда он там появился, потому что этот момент Тим упустил, - и заклеил им рассеченную скулу. Наконец, кровотечение миновало, пропитав и без того мокрую ткань дополнительной влагой. Тим вытащил «затычки» из носа, выбросил их куда-то за спину и развернулся, чтобы уйти восвояси, но почему-то совесть тюкнула его неприятно в темечко, и он остановился. Из пачки выдернул две сигареты, снова оказавшись лицом к своему спасителю, протянул одну ему. - Благодарствую, - прошептал сквозь расцветшую улыбку Филипп, с удовольствием перенимая дар в свои пальцы. Соприкосновение с их кончиками без каких-либо материальных, пускай и очень тонких, преград, током прошлось по каждой косточке. - У тебя правда отец – коп? – Неожиданно нарушил тишину Тим, стряхнув пепел с тлеющей сигареты. - Нет, - спокойно отозвался Филипп, выдыхая серый дым. Тимофей смерил его таким взглядом, будто готов был убить его прямо сейчас. Ну а что – вечереет уже, солнце почти за крышами высоток скрылось, на город неторопливо опускаются сумерки, да и место здесь что надо. - Ты точно идиот. Они тебя через пару дней отыщут по твоим вырвиглазным кофточкам и по стенке – этой же, между прочим, - размажут, - либо Никольскому кажется, либо голос собеседника дрогнул. Беспокоится? Заметив, что выражение лица Филиппа сменилось на смесь удивления и непонимания, Тим тут же прокашлялся и с привычной холодностью добавил: - Я за себя переживаю. Сдался ты мне. Врет. На себя ему все равно – и не такое проходили. А вот это милое, обаятельное личико непричастного к их разборкам парня портить очень даже жаль. Странно, что на такое заявление Филипп лишь ухмыльнулся, поперхнувшись застрявшим в горле дымом, и засмеялся. - Да тут и дураку это на пальцах объяснять не придется. Что-то укололо сердце больнее, чем ноющие раны. Тим ведь создал себе образ равнодушного ко всему миру эгоиста и настолько вжился в роль, что забыл, каков он настоящий. Среди товарищей ему нравилось сохранять образ непроницаемого нарцисса, потому что так в его понимании выглядят авторитетные личности – и он этой личностью являлся, бесспорно. И услышать от них что-то вроде «самовлюбленный кретин» было нормой, никаких эмоций в нем не колышащей. Тогда почему сейчас ему настолько тошно оттого, что человек, который его совсем не знает, тоже считает его таковым? Нет, все это выдумки и последствия парочки сотрясающих сознание ударов. Ему плевать. Его раздражает проявление этой треклятой заботы, о которой никто не просит. Не нужна она ему – без нее обходился все свои восемнадцать лет и сейчас обойдется. - И что ты делать планируешь? – сменил тему Ривман, задав действительно интересующий его вопрос. - Понадеюсь на связи мамы. У нее знакомых много, может, и полицейские найдутся. - А если не найдутся? – не унимался Тим. - Нас обоих по стенке размажут, - почему он произносит это с улыбкой от уха до уха? *** Филипп не появлялся в школе на протяжении всей следующей недели, тем самым наполняя зияющую внутри Тима пустоту нескончаемой дозой волнения. Может, его горячо любимые товарищи уже переломали ему ноги? Может, он настолько испугался за свою разноцветную душонку, что вовсе из города свалил? Нет, не похож он на человека, которому так поступить по силам. Но лучше б смылся отсюда от греха подальше – и глаза бы мозолить перестал, и проблем бы по вине Тимофея не нахватался. Однако все сомнения развеялись, когда к нему за парту подсел Леша, бесцеремонно закинув свое предплечье Тиму на шею, заставляя его наклониться в сторону. - Хвостик-то твой молодец, - ухмыльнулся он. – Удобно ты устроился, конечно. Если бы не он со своим батей-полицейским, лежал бы ты сейчас в больничке. - Отъебись от меня, - сквозь сжатые челюсти процедил Тим, смахивая его руку с себя. - Вот как. А я думал, у нас мир. - В жопу себе мир свой засунь. Думать – это вообще не по твоей части, - ядовито скривился юноша, сверкнув, подобно хищной птице, глазами. - Ты сейчас доязвишься мне тут, - пытаясь придать голосу угрожающе-уверенный тон, проговорил Леша. – Ключи от гаража сегодня вечером занесешь. - Черта с два вам, а не ключи! Тебе напомнить, кто обставлять все это помогал? Кто деньги свои туда вложил? – Тим вскипел, как по щелчку, не стесняясь закричать, чем привлек к себе возмущенный взгляд Изольды Артуровны. - Тогда извиняйся перед всеми, - спокойно выдал одноклассник, пожимая плечами. - Чего? – будто не расслышав фразу с первого раза, переспросил парень. Воротник водолазки удавкой перекрыл воздух к кислороду, и он машинально потянулся к горлышку, чтобы оттянуть его от горла. - Извиняйся. Перед всеми, - омерзительная улыбка, оголяющая зубы, изуродовала выражение его лица. - Ты совсем охуел!? – Тим соскочил с места, со всей силы ударив кулаком о парту. Если бы они находились в мультике, из носа и ушей прыснул бы пар, оповещающий о крайней степени гнева. - Выбирай. - Я выбираю третий вариант. Вы мне половину стоимости от того, сколько я потратил на организацию этого гадюшника, и ключи ваши. - Третьего не дано. Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. И Хвостик твой тебе не поможет – доступа у него в наш, как ты говоришь, «гадюшник» нет, - заговорчески прошептал Леша, после чего встал и, удовлетворенный своей победой, поплелся восвояси, вероятно, на уроках больше присутствовать не собираясь. Проигрывать Тим очень не любил, и каждое поражение переживал с трудом, но сейчас принять опущенные руки было не так сложно. Потому что никто его в том месте не держал, друзей близких у него там не было никогда, а от таких, какими оказались Леша и Сережа, бежать надо, да побыстрее. Крысы они, первыми бегущие с тонущего корабля, а не товарищи. Тим называл их друзьями только потому, что пояснение «люди, с которыми я бухаю по выходным и учусь в одном классе» слишком длинное, но правдивое. Он никогда не доверял им, никогда не рассказывал о себе ничего, никогда не делился проблемами, никогда не рассчитывал на их поддержку – как знал, какими преданными они на самом деле окажутся. Ответственность за свои поступки брать так и не научились, поэтому всюду ищут кого-то виноватого. Так им жить намного проще. Этим же вечером, ровно в двадцать один ноль-ноль, он молча подошел к гаражу, где его встретила теперь уже бывшая компания, и протянул Леше руку с зажатыми в ней ключами. Однако прежде, чем тот успел их выхватить, пальцы расслабились, и ключ упал на влажную землю. Тим уходил под громкий мат в его адрес и красивый, пестрящий огненно-рыжими красками – такими же яркими, как свитшоты Николького, - закат. *** В субботу Хвостик объявился. Запыхавшийся, покрасневший, он залетел в кабинет за две минуты до звонка, без спроса падая за пустующее место рядом с полуживым Тимом, который мечтал подремать еще сто двадцать секунд перед тем, как им начнут промывать мозг. - Тебе сесть негде больше? – недовольно пробурчал он, поднимая голову с твердой поверхности. - И тебе привет, - как обычно, себе не изменяя, лучезарно улыбнулся Филипп, доставая тетрадь с ручкой из рюкзака. – О, я смотрю, царапины затянулись почти, - подметил он, на что Тим закатил глаза. И снова Хвостик проходу ему не давал – не нарочно, конечно, а по стечению обстоятельств. То они в библиотеке пересекутся, то в столовой на обеде, то в гардеробе, то в курилке, то в кабинете Изольды Артуровны. Все на круги своя вернулось, хотя такие круги Тима вовсе не радовали. Потому что светился Мистер-кофточка подобно новогодней елке, обвешанной гирляндами, и продолжал ему улыбаться, сияя своими потрясающими ямочками на щеках. И забота его никуда не делась. Он то с обществознанием ему поможет, потому что, как ни странно, они теперь сидели вместе, то конфетку в карман куртки подсунет – Тим не сомневался, что это он, ибо некому больше, - то несколько рублей на булочку с ванилью докинет, то зажигалку одолжит, то еще чего удумает. Почему Филипп всем этим занимался – Ривман не понимал. Неужели своих забот-хлопот недостаточно? Этот обаятельно-милый образ настолько ему приелся, что стал приходить во снах. Один из них ему запомнился особенно ярко. В нем Тим крепко держал Филиппа за руку, четко ощущая, как холод покалывал его ладонь, соприкасаясь с ее пламенем. Он запомнил свет его сизых глаз, искреннюю широкую улыбку и ямочки, являющиеся ее безоговорочным последствием. Он проснулся оттого, что полыхали щеки, смахивая бледность его кожи. Давно он себя таким в зеркале не видел. Признаться в том, что он смущен, безумно смущен, ему совсем не хотелось. *** - С тобой все в порядке? – раздалось где-то со спины, и Тим повернулся на сто восемьдесят градусов, до дрожи в пальцах пытаясь скрыть раздражение. - Да, – отчеканил он, опустив взгляд. В импровизированном местечке для курения всегда было темно за счёт широко раскинутых крон трех искусственно посаженных здесь со времен открытия школы сосен. Тут всегда тихо и спокойно, потому что каждый уважающий себя курильщик приходит сюда, чтобы насладиться компанией себя и сигареты; всегда прохладно и мрачно; всегда витает воздух, проженный табачным дымом; всегда есть возможность пеплом припорошить тело, спасаясь от шума школьной суматохи. - Человек, находящийся в порядке, пять сигарет подряд не выкуривает, - констатировал Филипп, пальцами пробежавшись по растрепанным волосам, создавая на голове еще больший хаос. На этот раз он не улыбался. Не было этих углублений на впалых щеках. Не исходил от него этот бешеный заряд энергии, сшибающий своим порывом, как циклон. Не было на нем пестрого свитшота – ему на замену сегодня пришел бежевый лонгслив, поверх которого была небрежно наброшена черного цвета куртка. От привычного Никольского остался только холод его длинных пальцев, потянувшихся за предложенной сигаретой. - Следишь за мной что-ли? – с тихой усмешкой поинтересовался Тимофей, спрятав одну руку в карман брюк. - Не слежу, а наблюдаю, - поправил его Филипп, медленно выпуская дым из легких. – Ты выглядишь загруженным. Тим отвел взгляд от обеспокоенных серо-голубых глаз, пряча его под ногами. Раньше он думал, что только ему подвластно читать людей, как открытую книгу. Только книга Хвостика была заперта на множество ключей, поиски которых даже спустя полтора месяца не увенчались успехом. - Ты не лучше. Филипп дернул головой, роняя пряди на лоб, и ухмыльнулся. - Что-то случилось? - Почему ты спрашиваешь? - Потому что вижу, что что-то не так. - С чего ты взял, что я расскажу тебе об этом? – Тим недоуменно повел плечами, выпрямляя позвоночник. - С кем-то же ты должен поделиться тем, что лежит на душе, - спокойно произнес Никольский, вновь встретившись с холодом зеленых глаз. - Да ну? – поддельно удивился Тим, даже брови чуть приподняв. - Я не заставляю тебя говорить об этом именно мне. У тебя, вроде, друзей много, разве… - закончить мысль ему не дал резко раздавшийся над головой смех. - Друзей? Ты сам видел, какие у меня товарищи, - прыснул Ривман, улыбнувшись во все тридцать два зуба. Улыбка его была настолько пропитана сарказмом, что желудок неприятно свело. – Думаешь, им когда-то было дело до чьих-то проблем? Они со своими-то справиться не могут. Шумно вздохнув, Филипп бросил дотлевшую до фильтра сигарету, затушив ее мыском кед. - Я не о них говорил вовсе. У них на лбу написано, что они идиоты лицемерные, - последние два слова он буквально выплюнул, после чего провел ребром ладони по губам, - извини, если тебя это как-то задевает. – Юноша замолчал на минуту, затем продолжил. – Ты правильно поступил, что все канаты, вас связывающие, оборвал. Тим вслушивался в каждое его слово, будто без этого ему тут же перекроют доступ к кислороду. Он даже кивать начал, когда Филипп заговорил о том, почему одиночество лучше, чем общение с такими «друзьями», почему совсем не стоит держаться за них, почему абсолютно нормально терять кого-то, и в голове проговаривал за ним предложение за предложением, как завороженный. Затем внутри что-то щелкнуло, и парень усмехнулся самому себе. Ловко же у Никольского получилось раскрутить его на мысли, которые капали на темечко, заставляя его втягивать шею в плечи от неприязни ощущений. - …в общем, такие люди остаются в памяти, как опыт, которым в будущем грех не воспользоваться. Надеюсь, ты не из-за них переживаешь? – закончил свой монолог Филипп, теперь вопросительно глядя на Ривмана, который его не прервал ни разу, из-за чего он подумал, что тот и не слушал вовсе, витая где-то в гуще пасмурных облаков. - Нет, - отрицательно покачал головой Тим, выходя из состояния забвения. – Я полностью солидарен с твоей позицией, но... – он замялся, уже успев прикусить язык, однако мысль до конца довести нужно, - почему ты сегодня хмурый такой? Он не решился задать кричащий внутри него вопрос «почему?». Ему до смерти хочется узнать, каков мотив его действий, с какой целью он интересуется его состоянием, для чего говорит ему слова, от которых на душе камень медленно крошится. Тим удивился тому, что Филипп, не услышав от него прямого изложения причины скребущих на сердце кошек, смог сказать то, что так хотелось ему услышать. Социальное одиночество для Тима подобно погребению заживо. Так он остается без опоры, остается в тени, становится серой мышью, становится никому не нужным. Он не против остаться в тишине в пределах собственной квартиры, но когда речь идет о том, что ты одинок везде – становится страшно. Весь его образ холодного равнодушия и вечной серьезности медленно и мучительно растворяется, оставаясь конденсатом на запотевших линзах, сквозь которые на него смотрели. Он лишился людей, считающих его авторитетом. Лишился возможности чувствовать свою важность. С этими падающими в грязь ключами он будто перешагнул порог другой реальности, где он незаметен, сер, запутан в клубке отчаяния и тревоги. Тим не жалел о потерянных людях – он жалел себя, потерянного в сомнениях. Теперь в классе он сидит на последних партах, не разговаривает абсолютно ни с кем, и встречает недоуменные взгляды окружающих, привыкших к тому, что он входит в так называемую элиту и постоянно принимает участие в диалогах тех же Леши и Сережи, так убийственно, что кровь в жилах стынет. И тяжело становится оттого, что он стал прозрачным. Всерьез его больше не воспринимают, не боятся словом ужалить. И над всеми его попытками сохранить лидерскую позицию только посмеиваются. Будто мир разом от него отвернулся, заставив всех обходить его стороной. - Ничего не хмурый, тебе кажется. Всех, кроме него. Филипп улыбается так искренне, как только может, заставляя Тима перенять его настрой. Уголки губ неуверенно поднялись, пытаясь хоть на толику походить на красоту выражения лица напротив. Да, улыбающийся Никольский казался ему симпатичным – спорить с этим фактом он устал, поэтому молча смирился с мыслями подобного рода. *** Забота со стороны Филиппа перестала вызывать в нем приступы раздражения, сопровождающиеся закипающей агрессией, после того, как он пришел к нему в больницу, куда Тим загремел с пневмонией. Единственный. Даже родители не заявились ни разу за неделю его пребывания там, а Никольский заглядывал практически каждый день, обязательно притаскивая с собой ванильный «Чудо», молочный шоколад с орехами, и что-нибудь из фруктов. Он разговаривал с ним, много шутил, улыбался и смеялся. Смех у него грудной, приятно ложащийся на слух. И вновь вопрос «почему?» застрял в мыслях, так и не озвученным им вслух. Филипп постоянно спрашивал, как он себя чувствует, становится ли ему лучше. Эти вставки могли прозвучать так резко и посреди какой-то обсуждаемой темы, что заставали врасплох. Отвечал он честно. Потому что, сам того не понимая, простроил тоненькую ниточку доверия к Никольскому, и озадаченно интересовался у самого себя, как произошло так, что он откровенно говорил с ним о каких-то вещах. Тим не общался ни с кем, кроме него, теперь намеренно закрывшись от посторонних людей. *** Без прикосновений пальцев, обладающих температурой айсберга, в приветственном рукопожатии он и дня не мог просуществовать. Без спадающих на лоб волос и хаоса на голове – тоже. Без его компании одиночество забирало в плен без возможности сбежать. - Тебе принести кофе? – участливо спросил Филипп, застегивая пуговицы на пиджаке – очень ярко-синем пиджаке. Тот факт, что его цветовая гамма великолепно сочеталась с цветом его глаз, из виду упустить было невозможно. - Ты действительно собираешься в ливень выйти за кофе? - Да. Тут же недалеко. Они сидели у Тима дома, битый час ломая голову над поиском и аргументацией информации на тему проекта, который они согласились выполнить вместе и выступить перед всей школе на каком-то съезде очень умных людей. Эти ученые, вероятно, сейчас тоже придумывают речь, размышляют над тем, какую информацию вставить в работу, и как уложить выступление в семь-десять минут вкупе с заданными по истечению защиты вопросами. Почему выбор Валерия Александровича пал именно на Ривмана и Никольского – оба понять не могли. - Филипп! - прокричал Тим скрывшемуся в коридоре юноше, не вынимая изо рта карандаш. – Зонтик возьми! - Фил, - прозвучало в ответ. - Чего? - Филипп – слишком официально. - На верхней полке, - сквозь улыбку пролепетал Тим, освобождая письменную принадлежность от рабства и прикрывая губы ладонью. Все-таки, улыбаться не возмущенно, не саркастично, не злобно, а искренне – для него новшество. Слишком много вопросов, совсем не касающихся доклада, поселились в его голове, как только входная дверь хлопнула. Почему мурашки проходили по телу, когда глаза Филиппа сияли небесно-голубым цветом, смотря на него? Почему сердце невольно учащало ритм, когда он слышал из его уст свое имя? Почему дыхание сбивалось, когда Фил не нарочно касался его оголенной кожи? Почему только рядом с ним он чувствовал себя нужным? Он не знал, как объяснить самому себе то, что с ним происходит. Будто лед внутри начинал таять, стоило только мельком взглянуть на счастливые ямочки напротив. Раньше он однозначно не ощущал себя так, как ощущает сейчас. Ему невероятно хочется доверять Филу, невероятно хочется проводить с ним больше времени, невероятно хочется залезать в карманы куртки и находить там оставленные шоколадные батончики. И тогда приятный электрический заряд пробегал по телу, ударяя по затылку и оставляя за собой разливающееся тепло. - Вкусный? Забыл спросить о твоих предпочтениях, поэтому взял такой же, какой обычно беру себе. - Очень, - отпивая небольшой глоток классического рафа, Тим в блаженстве прикрыл глаза, показывая наивысшую стадию вкусового удовлетворения. Ванильное послевкусие сладостью застилало неба, отчего юноша готов был ликовать. - Рад, что не прогадал, - довольная улыбка Фила отозвалась щелчком у Тима меж ребер. *** Кажется, Тим нашел ответ на все свои «почему?» касательно своих чувств. Он влюбляется. Влюбляется стремительно, нещадно стремительно и бесповоротно. Ему очень хотелось кричать о том, что это – ложь. Только соврать самому себе все никак не получалось. Опухоль в голове обострялась все сильнее. Он влюбляется в парня, который обожал носить ядовито-яркие цвета. В парня, который походил на луч июльского солнца. В парня, который забавно щурился. В парня, который без стыда краснел, смущаясь чего-то. В парня, который умел говорить слова извинения и выражать благодарность. В парня, который дарил ему свободу. Тим свято верил, что проявление заботы в его сторону – показатель того, что симпатия взаимна, но спешить с выводами не стал. Они колоссально много времени проводили вместе. Встречались каждый день после школы, ходили по кофейням, перепробовав в них всевозможные вариации бодрящего напитка, по зеленеющим паркам и аллеям, по улицам ночного города, любуясь светом заженных фонарей, ярче которых горел только Фил. Тим не переставал вглядываться в очертание его лица: длинный прямой нос, кончик которого чуть клевал книзу; густые у основания брови, на пару оттенков темнее его русых волос; четкость выраженных скул; еле-заметные веснушки на переносице; широкие темно-розовые губы; серо-голубые миндалевидные глаза, в блеске которых можно ослепнуть. Иногда действительно хотелось надеть солнцезащитные очки, чтобы не сгореть в его пламени. - Ты чего так смотришь? – неожиданно спросил Фил, выводя его из транса. – Крошки остались? - Да…крошки, - Тим почувствовал, как щеки начали полыхать, и искренне надеялся, что смущенного румянца не последует. Фил провел ребром ладони по губам несколько раз, чтобы точно стереть оставшиеся на коже крупицы шоколадного кекса. Только крошек там никаких не было. *** - Смотри! – от резкого восторженного крика Тим вздрогнул. Он взглядом последовал по направлению вытянутой Филиппом руке. – Там звезда, кажется, упала! – не унимал восторга друг, радостно подпрыгивая на месте. - Звезда? Ты сказок начитался что-ли? – усмехнулся Тим. – Это метеорит. Фил наигранно пождал губы, сложив руки на груди. - А ты можешь не быть таким противным и просто насладиться моментом? Когда ты еще такое увидишь. - Ладно, ладно, - прыснул со смеху Ривман. Если бы ему что-то подобного рода сказали месяца три назад, он бы точно вскипел от недовольства. Они стояли на мосту, любуясь красотой ночных небес и разговаривая друг с другом о чем-то теплом и душевном. За спиной торопливо пробегали прохожие, с громким гулом проезжали машины, доносилась тихая музыка, играющая в парке. Только для Тима мир замер, оставив его наедине с Филом, его грудным смехом и по-детски восторженно горящими глазами. *** Несколько дней подряд Тим прокручивал в голове три слова, будто пытаясь распробовать их на вкус. Он набирался смелости, чтобы однажды сказать их вслух человеку, который не покидал его мысли ни на секунду. И в тот день, когда решился подойти к серьезному разговору, цветная картинка перед глазами помутнела, вернувшись в эру черно-белых фотографий. С глаз будто сняли розовые очки, до этого намертво въевшиеся душками в кожу. Тим замечал, что не является особенным. Что Фил проявляет заботу не только по отношению к нему, но и к другим людям, которых мог даже не знать. Тиму казалось, что забота, обращенная к нему – показатель того, что Филипп тоже испытывает к нему не только дружеские чувства. Оказалось, что оказание кому-то помощи, поддержки – это черта его характера. Что Тим все выдумал сам. И он начал отдаляться. Намеренно, перешагивая через себя, сквозь болезненное завывание волчьей стаи на душе. Решил, что нужно как можно скорее избавиться от этой проклятой влюбленности, что нужно скрыться так, чтобы найти его было не по силам даже ясновидящим. Так, чтобы больше не видеть ни улыбок, ни ямочек, ни оранжевого свитшота. На протяжении следующей недели он игнорировал все попытки Фила поговорить, встретиться, прогуляться по излюбленным местам. Ему дышать рядом с ним было тяжело, а слышать шелковистый голос – невозможно. Оборвать все канаты. Забыть. Закрыться. Отпустить, пока не поздно. - Тим! – его схватили за локоть, стоило ему покинуть пределы школьного двора и оказаться в тени трех сосен. Он молча протянул Филу последнюю сигарету Харвеста, даже не взглянув на него. - Да не нужны мне твои сигареты! – отнекивался тот, пытаясь восстановить дыхание. - А что? Последнюю не стреляешь? – ухмыльнулся Ривман, соизволив, наконец, посмотреть в его сизые глаза. Зря, очень зря. Фил выглядел очень обеспокоенно и встревоженно. Синие полосочки под нижними веками свидетельствовали тому, что со сном у него явные проблемы. - Нам нужно поговорить, - серьезно пролепетал юноша, вздохнув. - Да? О чем же? - О… - Фил замялся, не зная, как правильно сформулировать то, с чем он сюда пришел. – О том, почему ты меня избегаешь. - Кто тебе такое сказал? - Дураком не прикидывайся, Тим. Я, наверное, не слепой. Стоило ожидать, что этот разговор рано или поздно состоялся бы. Только сейчас он не знал, что сказать в свое оправдание. Ответить грубо не позволяло сердце, колотящееся так, будто собиралось выломать ему ребра. - Тебе показалось. Дел у меня много. - То есть тебе сложно мне хотя-бы головой кивнуть, а не прикидываться, что не замечаешь, когда я с тобой здороваюсь? Мало приятного, знаешь ли, - недовольно упрекнул его Филипп, и Тим заметил, как подрагивают его пальцы. - Я по-твоему не могу просто упустить из вида человека? – сомнительный, очень сомнительный аргумент. - Можешь. Только не по десять раз на дню, и не в социальных сетях. Или, хочешь сказать, ты и сообщения от меня не видишь? – Фил обреченно вздохнул. – Просто скажи, что игнорируешь меня. Просто скажи, что наигрался. Я все пойму и приму, ты главное скажи, - в уголках глаз заблестела влага, но он спешно сморгнул ее, не поддаваясь бушующим внутри эмоциям. - Почему? – слетело с губ Тима, и он даже дернулся от неожиданности. Он действительно сказал это вслух? - Что «почему»? – голос у него смягчился. Долго возмущаться он не умеет. - Почему ты делал все это? Почему проявлял заботу? Почему улыбался мне? Почему…оставлял сладости в моих карманах? Почему помогал мне и поддерживал? Фил посмотрел на него, удивленно округлив глаза и приподняв брови. Затем уголки губ потянулись вверх, озаряя мрак тени своим светом. - Закрой глаза, - тихо попросил он, и его шепот завороженно проскользил по ушам, заставив подчиниться. Тим почувствовал, как лед длинных пальцев касается его подбородка, проводит невесомую линию по скуле. Душа заскулила протяжным воем, легкие сжались, вытесняя воздух, пропитанный никотином ванильного Харвеста, и все тело замерло. Спустя мгновение, длившееся мучительную вечность, чужие губы накрыли собственные, оставив за собой лишь легкий след. Надолго отстраниться Филу не дали сильные руки, притянувшие его за талию. Тим робко прикоснулся к мягким губам напротив своими, не размыкая век. Филипп, стиснув плечо Ривмана, за которое держался для опоры, осторожно прикусил его нижнюю губу, после чего проник языком в чужой рот, проведя им сначала по верхней десне, затем пороскользил по языку Тима, тем самым вызвав у того томный вздох. Поцелуй был плавным, смущающим и немного неловким. Тим зарылся в русые пряди на затылке, прижимая Фила еще ближе. Они отстранились друг от друга только тогда, когда воздуха стало не хватать и на малейший вдох. - Такой ответ тебя устроит? – смущенно прошептал Фил, не отрывая от него взгляда. - Более чем, - прямо над ухом пролепетал Тим, после чего коротко чмокнул в расцветшие ямочки на щеках Филиппа. – Я, кажется, влюблен в тебя. - А я без «кажется» в тебя влюблен. - Спасибо, - почти беззвучно произнес Тим, чувствуя, как тело пробирает от неутихающего жара. - За что? – в губы пролепетал Фил, незамедлительно получая короткий поцелуй. - Такой ответ тебя устроит? *** - Ты как так умудрился? – обеспокоенно поинтересовался Тим, взглядом разъедая и без того рассеченную бровь. - Об косяк двери стукнулся, потому что торопился, - заявил Филипп, потирая ушибленное место. Если бы не факт того, что врезаться в объекты окружающей среды из-за своей гиперактивности и неуклюжести – это очень даже в стиле парня, Ривман бы не поверил. Не считая нужным допрашивать подробности, он молча вытащил пластырь из переднего кармашка рюкзака, и прилепил его на рану. - С каких это пор ты носишь их с собой? – недоуменно спросил парень, благодарно погладив Тима по руке. - С тех пор, как с тобой жизнь свела, - отшутился он, чмокнув смущенного юношу в висок. – Сегодня в семь на нашем месте. Теперь Тим с гордостью называл «нашим местом» тихий уголок города за парком, куда люди приходили отдохнуть от вечной суеты или насладиться приятной компанией. Там вид открывался на небольшое поле из одуванчиков и ромашек, и реку, которая в одном месте расширялась так, что напоминала бурное озеро. Это место было огорожено деревьями, оповещая о начале леса. Конец мая радовал жителей своим теплом, красивыми восходами и закатами, какофонией природных звуков и обострением самых светлых чувств – любви. Вокруг будто исчезла вся пасмурность, исчезла апатия, исчезла грязь – и речь совсем не о дорогах и тропах. Приятный ветерок колышал их волосы, когда они сидели посреди поля, пачкая штаны в пыли и траве. Фил устал смахивать падающие на лоб пряди, поэтому Тим заботливо согласился убрать их в хвостик. Взгляд зацепился за ромашку, и, не долго думая, Филипп сорвал ее, поднеся ближе к лицу Тимофея, начиная срывать по одному лепестку. - Любит… - заговорчески лепетал он, роняя белоснежный листочек рядом с собой. - Да брось, - нахмурился Тим, отмахиваясь. - Не любит… - продолжал Фил, пощекотав лепестком кончик носа парня. - Перестань, - заерзал тот, пытаясь выхватить цветок из рук неугомонного юноши. - Любит… А потом он замер, начиная высчитывать, под какой фразой рухнет последний листок. - Лю… - закончить восторженный вопль Филу не дали чужие губы, прикосновение которых заставило застыть на месте с оборванным стебельком и желтой сердцевинкой. - Ты ожидал другого? – сквозь поцелуй прощебетал Тим, щурясь от удовольствия. - Не-а, - на коротком выдохе оправдался Филипп, задыхаясь в приступе разгоряченных эмоций. Когда ладонь Фила, вошедшего во вкус, проскользила по шее Тима, тот отстранился, изумленно глядя на заволновавшегося парня. - Ты чего? Что-то не так? Прости, я… - тараторил Филипп, виновато отодвигаясь. - У тебя руки теплые, - блаженно прошептал Тим, возвращая его ладонь на свою шею. - Какие мы наблюдательные, - засмеялся Фил, после чего приподнялся, оказавшись на коленях, и подполз к юноше спереди, обвив икрами его бедра. Тим подтянул его к себе, ухватываясь рукой за затылок, так, что парень теперь одной ладошкой упирался в траву и находился над ним с горизонтально вытянутой спиной. Фил поддразнивающе провел языком по влажным губам, после чего беспрекословно подался вперед, наслаждаясь хриплым стоном возлюбленного. *** Парни стояли перед зеркалом, разглядывая образы, в которых через два часа пойдут на выпускной. Правда, смотрели они вовсе не на свои отражения, а отражения друг друга. - Ты знал, что если вдвоем стоять у зеркала, то кто-то из смотрящих уведет вторую половинку у второго? – неожиданно выдал Филипп, затягивая галстук. Видеть его настолько при параде было очень непривычно. Костюм у него коричневый, и галстук он выбрал аккурат под его цвет. Водолазку черную, правда, он у парня одолжил, поэтому она смотрелась на нем забавно и совсем не облегала тело. - Какой ужас! И что теперь делать? – наигранно взволновался Тим, прикладывая ладони к губам. - Чтобы проклятье не подействовало, нужно любимого человека крепко-крепко обнять. - Оу, ну раз так… - юноша повернулся лицом к Филу и обвил руки на его талии, стиснув их так, что дышать стало сложно. Он чуть приподнял возлюбленного, и тому пришлось привстать на носочки. - Ладно, все, я пошутил! – прокряхтел Филипп, хлопая парня по спине. Проявление тактильности со стороны Тима – как нечто такое, во что поверить сложно. Поэтому не чувствовать себя особенным и избранным было просто невозможно. Парень рядом с ним из свирепого льва превращался в покладистого и игривого львенка, готового нежится двадцать четыре часа в сутки. Отстояв с горем пополам торжественную часть, на которой им вручили аттестаты, они с радостью забежали в ресторан, занимая места рядом друг с другом. Их классные руководители, посовещавшись, решили устроить неофициальную часть праздника совместно, за что парни были им безмерно благодарны. Тиму представлять даже не хотелось, как бы прошел его выпускной без Фила. Скорее всего, он бы напился и подошел к своим бывшим товарищам с разговором, в ходе которого высказал бы все, что о них думает. И, вероятно, нашли бы его потом в кустах – но не потому, что он был бы настолько пьян, что уснул в первом попавшемся месте, а немного по другим причинам. - Вы поглядите, каковы голубки. Вспомнишь дерьмо – оно всплывет. Точнее и не скажешь. Леша с Сережей подошли к ним со спины в тот момент, когда Тим о чем-то говорил Филу на ухо – потому что иначе он его не услышал бы из-за громкой музыки. Незаметно для остальных их руки с переплетенными пальцами лежали у Ривмана на коленях. - Вам что-то нужно? Шампанское открыть помочь? – проговорил Фил, обернувшись. Тим сжал его руку под столом, и Никольский понял, что тот пытается справиться с закипающим приступом агрессии. - Хвостик? Вот так встреча, - наигранно улыбнулся Леша, потрепав юношу по голове. - Лапы свои от него убери, - холодно отрезал Тим, сильнее сжав свободную руку в кулак. - Какие мы злые, - саркастично возмутился Сережа. - Парни, если вам ничего от нас не нужно – будьте так добры, покиньте наше общество, - абсолютно спокойно произнес Филипп. Только брови он нахмурил. - Да ладно вам, не чужие же люди, - не унимался Леша, присаживаясь рядом с Тимом. Тот старался не соскочить с места и не спровоцировать драку – праздник все-таки. Сережа занял место около Фила и внимательно наблюдал за тем, как бывший друг выравнивает дыхание, унимая пыл. - Че, кто кого ебет? – бесцеремонность Леши стала последней каплей, сработавшей, как спусковой крючок. Ривман подорвался со стула и навис над Алексеем, схватив того за ворот рубашки. - Пасть свою завали. Хочешь поговорить – мы можем выйти. - А что, за принцессу свою боишься? – съязвил Сережа, вставая рядом. - Не нужно портить праздник всем остальным. Они тут не причем. - Вот это новости! Господин Нарцисс начал беспокоиться за других людей! – ликующе завопил Леша, привлекая лишнее внимание в их сторону. – Что, и заинтересованные взгляды стали тошны? Тим был готов силой вытолкать этих идиотов за дверь, но остановился, посмотрев в серо-голубые глаза, в которых читалось беспокойство и утвердительное «не надо». - Катитесь отсюда на хуй и не стройте из себя крутых. У вас плохо получается – уж поверьте опытному взгляду со стороны. Что перещелкнуло у них в голове – Тим так и не понял, но тот факт, что они действительно ушли, сбросил камень с плеч. Может, поумнели все-таки. - Не хочешь станцевать медляк? – развеял возникшее напряжение Фил. - Тут же учителя, - тут же возразил Тим, хотя хотелось ему неимоверно. - А мы с толпой смешаемся – никто и не заметит, - настаивал на своем юноша. Не дожидаясь ответа, он дернул парня за рукав и потащил в сторону остальных танцующих. Фил положил свои ладони ему на плечи, и Тим, в свою очередь, обвил его талию руками. Они двигались в такт музыке, полностью растворяясь друг в друге. Филипп привстал на носочки и поцеловал его без толики смущения. И мир вновь замер, оставив их наедине. *** Пальцы медленно оттягивали отросшие русые пряди и отпускали их – и так по кругу. Филипп, прикрыв глаза, лежал у Тима на коленях, краем уха вслушиваясь в то, что происходит в фильме, и чувствовал каждую мурашку, пробегающую по телу от удовольствия. - Не спи, тут момент классный сейчас будет, - растормошил его парень, толкая в плечо. - Я не сплю, - тут же оттарабанил Фил, резко распахивая сомкнутые веки. - Ну-ну, - похихикал Тим, оставляя его волосы в покое. Рука плавно проскользила по его спине, останавливаясь на талии. Тим забрался парню под футболку, щекочущими движениями поглаживая оголенный торс. Фил против не был – только губы в блаженстве закусывал, мысленно умоляя юношу не прекращать. *** - Тебе какое печенье? Ореховое или шоколадное? – раздалось на другом конце провода, как обычно, посреди обсуждения какой-то очень интересной темы. - И то, и то, - улыбнулся Тим, держа телефон зажатым между ухом и плечом. - А говорят – третьего не дано, засмеялся Фил, забрасывая обе пачки в корзину. – А у меня для тебя есть кое-что вкусное, - интригующе заверил он, последовав на кассу. - Мм… - протянул Тим. – Тогда иди скорее, я очень жду. Вишневый пирог, который испек Фил, оказался настолько вкусным, что расправились они с ним за один присест. - Спасибо, - поблагодарил Тим, поднимаясь с места, чтобы убрать грязную посуду. - «Спасибо» в карман не положишь, - улыбаясь во всю ширь, промурчал Филипп, чуть вытягивая вперед подбородок. - Ну ты и лис, - Тим чмокнул его в кончик носа, пытаясь сдержать смешок. Закат они встречали на просторном балконе, выкуривая одну сигарету – последнюю, - вдвоем. Тим оставил окурок в пепельнице, после чего наклонился и перекрыл Филу доступ к кислороду своими губами, чувствуя, как обостряется ванильный привкус Харвеста во рту. *** Поцелуй из робкого быстро перешел в страстный – оба задыхались, но не отрывались друг от друга ни на секунду. Длинные пальцы прошмыгнули под футболку и поспешили от нее избавиться. Фил легонько – будто боясь, что парень разобьется, подобно хрусталю, - подтолкнул парня, и тот, словно неваляшка, рухнул на кровать. Фил, до этого сидящий на его бедрах, на которых осталось только нижнее белье, наклонился к оголенной груди, оставляя на ней дорожку из мимолетных прикосновений губ, затем поднялся чуть выше и остановился на шее. Он, как кот, языком провел по разгоряченной коже, а затем подцепил ее зубами, оставляя краснеющий след. Носом он случайно задел артерию, чувствуя, как участился пульс лежащего под ним парня. Тим томно вздыхал, пока Фил беспощадно оставлял на его шее алеющие засосы. Филипп приподнял голову и поднес пальцы к губам парня, указательным пальцем надавив на нижнюю, заставляя его приоткрыть рот. Указательный бесцеремонно проник в ротовую полость. Теперь роль кота взял на себя Ривман. Он стиснул запястье возлюбленного и провел языком тонкую линию по его пальцу, поочередно проделывая махинацию со всей правой петярней. Затем Фил, пока партнер не успел прикрыть рот, впился в его губы, с каждой секундой углубляя поцелуй. Тесноту в боксерах чувствовали оба, поэтому Фил поспешил избавить их обоих от мешающейся ткани. Воспользовавшись моментом, Тим приподнялся и загреб юношу в свои объятия, нависая сверху. Он коротко ответил на поцелуй Фила, после чего наклонился к его уху, кончиком напряженного языка оставляя на раковине влажный след. От этого жеста Филипп дрогнул и шумно набрал воздух в легкие. Тим, прерываясь, перехватил руку парня, которой он «причесывал» его волосы, и прислонил свою щеку к его запястью. - Ты прекрасен, - прошептал он, пуская по венам возбуждающий ток. - Ты великолепен, - вторил ему Фил, свободной рукой погладив его по скуле. – Особенно с выбившимися на лоб передними прядями. - На тебя стал похож? – усмехнулся Тим, взглядом исследуя каждую красную крапинку на его щеках. - До меня тебе еще далеко, - с этими словами Фил заботливо убрал черные волосы, мешающие ему поддерживать зрительный контакт с глазами цвета лесного папоротника. Тим пальцем нежно провел по открытой ладошке парня, самостоятельно рисуя ему линию жизни. - Жить ты будешь долго и счастливо, - пролепетал он. - Только если ты будешь рядом, - обе появившиеся на щеках ямочки тут же были расцелованы. Эти слова намертво впечатались в его сердце, заставляя пульс участиться еще сильнее. Тим опустился ниже, кончиками пальцев пробегаясь по оголенной груди. В долгу перед Филом он не остался, наградив область ореолов засосами, на что парень отреагировал тихим постаныванием. Затем он, оставаясь на коленях, присел между ног Филиппа и поглаживающими движениями по внутренней стороне бедер заставил его раздвинуть еще сильнее. Сначала он поддразнивающе провел языком по возбужденным венам на члене, пока наносил смазку, затем медленно начал проникать пальцем внутрь. Фил от неожиданности вздрогнул, чуть выгибаясь в спине от непривычных ощущений. После трех пальцев, оказавшихся в нем, он заерзал стопами по простыни и сжал ткань, потягивая на себя. - Ты точно не против..? – спросил Тим, остановившись и посмотрев на реакцию парня. - Точно, - сквозь стиснутые зубы простонал он. Тогда Тим подхватил его за внутреннюю сторону колен, уложив его ноги, покрывшиеся гусиной кожей, себе на плечи. Он, осторожничая, начал вводить свой член, плавно набирая темп. Стоны и горячее дыхание слились в унисон. Ничего так сильно не возбуждает, как реакция партнера на твои действия. Фил сильнее впивался в простынь и выгибал спину. Тело затрясло от переполняющих его ощущений, и он застонал тише, практически растворяясь в шумных вздохах Тима. Первым кончил Фил, и почти сразу после него – Тим. Он, проведя пальцами по икрам парня, убрал его ноги со своих плеч и рухнул рядом. Грудная клетка поднималась и опускалась в разы чаще нормы у обоих, и первые пару минут после окончания процесса они молча смотрели друг на друга, не скрывая довольных улыбок. Затем Тим первым потянулся к его губам, вопрошая подарить ему еще один поцелуй, наполненный страстью. Фил без возражений подчинился, придвигаясь ближе. - Буду, - прошептал Тим, проводя линию вдоль его скул. – Буду рядом. *** Последний месяц лета подходил к концу. Ночи стали холоднее, но только не для тех, кто счастливо влюблен. Потому что объятия любимого, в которых ты просыпаешься каждое утро, согревают теплее всякого шерстяного свитера. Родители Тима уехали в отпуск до первых чисел сентября, поэтому Фил практически переехал к нему на оставшиеся полторы недели перед началом учебного года. Они поступили в один университет, на одну специальность, и теперь являются одногруппниками. Им не нужно будет выжидать полтора часа до того окончания пары, чтобы встретиться, ибо расставаться даже не придется. Тим проснулся оттого, что тоненькая ниточка приятного аромата с кухни добралась и до его комнаты. Сонно потирая глаза, он застал Фила за готовкой чего-то очень вкусно выглядящего. - Это оладьи? – прохрипел он, смотря на полную тарелку шедевров, созданных возлюбленным. - Это панкейки, - поправил его Филипп, чмокнув в нос. – Иди умывайся, я почти закончил. - Хозяюшка ты моя. Панкейки вышли такими же чудесными – особенно с добавкой к ним в виде нарезанных кусочком банана и малины, - как и все то, что готовит Фил. Руки у него золотые – ничего не подгорает, на языке буквально тает и вызывает сплошное удовольствие. Каждый день они прогуливались по излюбленным местам, часто захаживая на поле, пока можно наблюдать на нем зелень и бесконечное количество цветов. Однажды Фил даже сплел им обоим венки из желтых одуванчиков. Сейчас они практически засохли, но хранились на книжной полке – как такое чудо выбросишь? Каждый день они находились рядом. И оба мечтал и делал все для того, чтобы эта мечта не разрушилась. *** Первого сентября Тим выискивал взглядом знакомый силуэт, надеясь на то, что среди толпы классики промелькнет этот яркий оранжевый свитшот. Каково же было его удивление, когда он разглядел лицо возлюбленного, бегущего к нему с вытянутыми руками, в черном лонгсливе и бежевой рубашке, наброшенной поверх него. - Ты серьезно что-ли? – удивленно пролепетал Фил, с ног до головы оглядев Тима, который стол перед ним в светло-зеленом худи и брюках. Со стрелками. - У меня к тебе встречный вопрос. Оба громко засмеялись, заключая друг друга в долгие объятия, закончившиеся поцелуем. *** Учеба протекала не так скучно и нудно, потому что к каждой контрольной они готовились вместе, попивая при этом раф, шутя и снимая стресс и усталость любимыми сигаретами. Настолько они корни пустили друг в друге, что условились откладывать деньги на квартиру. Тима было не узнать. Фил иногда вспоминал период, когда они только-только начали контактировать – пусть и по случайности, - и ему не верилось, что любовь настолько способна поменять человека. Как же он был благодарен себе за то, что не оставил попытки, что ему хватило смелости поцеловать его тогда. Что он не позволил себе потерять его так просто. - Знал бы так, как я тебя люблю, - перед каждым расставанием, длинною в ночь, мурчал Тим Филу на ухо. - Знаю, потому что люблю тебя так же, - щурился парень, после чего целовал его так, будто этот поцелуй – последний. *** - Фил! Фи-и-ил! – заверещал Тим, дергая парня за рукав. – Там звезда падает! - А как же научная вставка про «это не звезда, а метеорит»? – издевательски передразнил некогда состоявшийся диалог Фил, но на небо все-таки посмотрел. - Нашел, что вспомнить, - фыркнул юноша. Они сидели на крыше давно заброшенного здания и разговаривали по душам. Вокруг царили тишина и мрак, создающие свою особенную атмосферу. - Ты успел желание загадать? – поинтересовался Тим. - Конечно. А ты? - Успел. Теплые объятия согревали от ночной прохлады, и мысли о том, что каждый загадал никогда не расставаться – правда, они не знали, что мечты у них совпадают, - приятным бархатом ложились на душу. *** Осень пролетела незаметно, а декабрь ударил так резко, что в первую же неделю кругом лежал снег. Они, наконец, сняли квартиру и внесли сумму за первый месяц. Теперь они не расставались ни на секунду. - Давай на каток сходим? – посреди обеденной трапезы предложил Фил. - Чего это вдруг? Настроение зимнее заиграло? – Тим был уже всеми руками и ногами «за», просто решил подонимать парня. - Да, - не отрицал Филипп. – Давай на озеро пойдем? Там обычно нет никого, зато будка с лопатами – есть. - Без вопросов. Кто последним соберется – тот снег расчищать будет! – Тим подорвался с места, оставив недоеденный картофель одиноко тосковать в тарелке до самого вечера. Безрадостно натягивая второй ботинок, Тим сто раз пожалел о своей уверенности - последним оказался он. Но и плюс от этого тоже был – счастливая улыбка победившего, держащего в руках сумки с коньками. До реки-озера они плелись долго, потому что сначала решили слепить маленького снеговика, затем оставить снежных ангелов на идеально чистом снегу, а потом поиграть в снежки. Оказавшись на месте, они залюбовались его чарующей красотой. Снег оберегал ветви деревьев от наготы; сквозь верхушки сосен мелькало яркое зимнее солнце, блеском отражаясь в белизне; белое покрывало распространилось не по всей поверхности замерзшей воды, оставляя несколько участков не прикрытыми; лед сверкал сине-голубыми красками и выглядел чарующе. Они даже белку разглядеть умудрились, которая поспешила скрыться, ловко взбираясь по стволу ввысь. - Подожди тут, я за лопатой схожу, - вместо того, чтобы сразу исполнить обещание, Тим задержался, отдавшись нежному, наполненному любви поцелую. Фил проводил его взглядом, после чего вернул его на завораживающе красивый лед. Он осторожно, прощупывая прочность, сделал несколько шагов, внимательно вслушиваясь – не трещит ли где? В голове заиграли картинки, как он лежит на синей поверхности, переплетая с Тимом пальцы, и смотрит на вечереющее небо, на котором замелькают первые звезды. Парень, погрузившись в мысли, не заметил, как оказался ровно по центру озера. Еще один шаг – и лед под ногами надломился, оглушив его шумом стремительно крошащейся опоры. Адреналин участил сердцебиение и выбил весь воздух из легких, волной жара пройдясь по телу. Он заторопился пойти в обратном направлении, чувства, как лед проседает под ногами. Еще одно мгновение – и почвы под стопами не оказалось. Крик застрял поперек горла, и вместо него вырвалось только хриплое и протяжное «Тим!». По пальцам, цепляющиеся за острый край, покатилась кровь, капельками опадая в воду, тянущую его в свою пучину. Против течения попытки сопротивления тщетны. Его поглощает беспощадный поток воды, наполняющей воздухоносные пути. У него нет шанса быть спасенным. У него нет шанса еще раз увидеть солнце и звезды. У него нет шанса коснуться любимого человека, потому что теперь он тонет, только не в его объятиях. У него нет шанса на жизнь. Ее медленно забирает очаровавшее их озеро. Ему кажется, что он чувствует, как начинают лопаться легкие. А через несколько мгновений он в последний раз ощущает себя живым, после чего проваливается в вечное небытие. Выйдя из коморки с лопатой в руках, юноша застыл на месте, потому что взглядом не зацепился за возлюбленного. - Фил! – прогремел его громкий голос, распугавший всю живность в округе. – Солнце, это не смешно! Выходи давай, где бы ты там не прятался! – Молчание послужило ему ответом. - Фил? Тим последовал к замёрзшему озеру, пытаясь отогнать от себя самые страшные мысли. Он замер, обнаружив на поверхности просвет, которого не было, когда они только пришли сюда. - Нет… - на выдохе произнес парень, становясь на лед. – Нет-нет-нет, - отрицательно покачал головой. – Нет! – и снова крик. Теперь надрывающий не только связки, но и душу. Фил не умеет плавать. Он срывается с места, мчась к проруби, и с ужасом успевает разглядеть кровавые следы на краю льда. Не может такого быть. Только не с ним, только не с ними. Его больше нет? Он ничем не может помочь. Он бессилен. Послышался треск, и Тим, пересилив желание подойти ближе к сколу, вернулся на надежную почву. Он тут же зарыскал по карманам, трясущимися руками вынул телефон и набрал в МЧС и в Скорую. Он рухнул на землю, припорошенную сугробами, не сводя взгляда с одной точки. Тим расстегнул куртку, потому что стало невыносимо жарко. На нем был ярко-оранжевый свитшот – такой же, как и Фила, только на пару размеров больше. Лезвие хорошо заточенного ножа беспощадно прошлось острием по сердцу, заставляя организм заливаться кровью. Не нужно было оставлять его одного. Не нужно было затевать эту проклятую игру. Не нужно было приходить сюда. Секунда – и он рвет смольные волосы. Секунда – и он кричит до хрипоты. Секунда – и он складывается пополам. Секунда – и он шепчет его имя. Секунда – и все тело болезненно содрогается. Секунда – и по щекам хлещут слезы, перекрывая все своей плотной пеленой. Прибывшим службам он скованно объяснил, что произошло. Что было дальше, он помнит смутно – его прокапали каким-то сильным успокоительными препаратами и отвезли домой. К ним домой. Каждый сантиметр был пропитан им. В шкафу висели его вещи, которые при переезде аккуратно раскладывал Тим. На кухни стоит грязная посуда и недоеденный обед, приготовленный Филом. В их общей спальне на книжной полочке стоит «Евгений Онегин», рядом с которым лежат два засушенных венка. На столе лежит нетронутый «Сникерс» и упаковка и яблочного сока. Еще утром они проснулись в объятиях друг друга, даря искреннюю улыбку, и Фил целовал его сухие губы. Успокоительное не помогает. Его разрывает изнутри, и поток слез становится нескончаемым. - Почему!? Фил, почему? На этот раз в ответ вместо робкого поцелуя его омрачает тишина. - Фи-и-и-л! – истошно воет он, надеясь, что тот отзовется вопрошающим «чего?» - Фил, пожалуйста… Он начал понимать, что звать его – бесполезно. Потому что его больше нет. - Не оставляй меня, прошу! – вопит он в пустоту. – Не оставляй меня, Фил! Он зажимает ладонью рот, пальцами впиваясь в кожу, глотая горечь слез. Тело сотрясается в конвульсиях, и Тим скатывается по стенке, уронив голову в согнутые колени. - Ты не можешь быть мертв, слышишь!? Ответь мне, солнце, умоляю! – каждую косточку прошибает холод. На мгновение ему кажется, что этот холод исходит от прикосновения ледяных пальцев, которые согреть было под силу только ему. Тим дергается, мотая головой в разные стороны в его поисках. Никого. Он продолжает истерически завывать, пока вой не превращается в жалобный скулеж. - Ты мне так нужен, Фил, - стонет Тим, поднимая голову вверх. Легкие болезненно сжимались, и желудок выворачивало наизнанку. К телу прилипла вымокшая от слез и пота ткань свитшота. - Я без тебя не смогу… - шепчет он, сверля взглядом потолок. На губах он ощущает фантомное прикосновение родных пухлых губ и забывается в этой иллюзии так, что не может отделить ее от реальности. Реальности, в которой он никогда больше не сможет его поцеловать. Реальности, в которой больше никогда не увидит его улыбку и сизые глаза, сверкающие любовью. Реальности, где нет больше этих забавных ямочек. Нет объятий и нежных касаний. Нет заботливо приготовленной еды. Нет того, кого он полюбил сильнее, чем собственную жизнь. Щеки покрылись красными пятнами, на тыльной стороне ладони появилась сине-фиолетовая сеточка. Тело закололо в приступе зуда. - Расскажи мне – тебе было очень больно? Ты долго умирал? Он стоял с сигаретой на балконе, до покалывания в костях возненавидев ванильный Харвест. Но никаких под рукой больше не имелось. Тим машинально сразу достал две сигареты, вторую положив на кресло, где любил сидеть Фил. - Фил… - обреченно выдохнул он. – Прости меня за все. Слеза – на этот раз одинокая, - медленно спустилась по левой щеке. *** Тело нашли далеко от места, где под его ногами обвалился лед. Похороны состоялись спустя неделю после его смерти. Тим смотрел на то, как из катафалка выносят гроб. Как мучаются работники, пытающиеся прокопать мерзлую землю под могильную яму. Как рыдают родители Фила и две его сестры-двойняшки. Как опускают гроб. Выглядел Тим плохо. Настолько плохо, что сам был похож на труп. Церемония прошла быстро, но теперь болезненно клокотала в ноющей груди. Юноша дождался, когда уйдут абсолютно все, и подошел к свежей могиле. На фотографии Фил улыбается. Он счастлив, неимоверно счастлив, потому что смотрит на Тима, которым был сделан снимок. Ямочки на щеках по-прежнему забавны. Сизые глаза по-прежнему родны и нежны. Русые пряди по-прежнему ниспадают на лоб. Только он не по-прежнему мертв, о чем свидетельствует табличка с двумя указанными датами. - Я обещал тебе, что ты будешь жить долго и счастливо, - сквозь ком в горле и подступающие слезы пролепетал он. – А ты поставил условие: если я буду рядом, - тяжелый вздох. - И вот, я здесь – рядом, а ты так далеко, что мне не достать, - влага покатилась по щекам. – Прости, что обещание не сдержал. Тим, утерев слезы рукавом куртки, достал из кармана венок из одуванчиков и положил рядом с крестом. - Ты – лучшее, что случилось в моей жизни. Я люблю тебя, Фил. И он ушел, чувствуя, с каким теплом и любовью ему вслед глядят два сизых глаза. Здесь, 30 декабря, были захоронены двое.