Новый Год без тебя не наступит

Тяжело жить, когда в каждом прохожем, одетом в яркие, обязательно приковывающие внимания цвета, видишь его. Нет, они все вовсе не похожи на него. Одни слишком высоки, другие слишком полны, третьи слишком медленны, четвертые оказываются брюнетами, а пятые носят очки. Нет, он всего лишь жаждет увидеть именно его. Родные русые шелковистые волосы, передние пряди которых ниспадают на лоб; блестящие счастьем и покоем серо-голубые глаза; забавные ямочки, украшающие его светлую, искреннюю улыбку; ледяные пальцы, готовые по своей температуре соревноваться со станцией «Восход». Его прикосновения, его губы, пропитанные таким ненавистным и любимым ванильным Харвестом. Его звонкий смех, греющий душу. Но образ яркого юноши остался лишь в фотографиях, лишь воспоминаниями в голове, лишь в сердце. И это «лишь» бьет по вискам так, что хочется немедленно самостоятельно приставить к ним дуло револьвера. Он мечтает не просыпаться, потому что во снах парень находится с ним. Счастливым, улыбающимся, смеющимся. Живым. Вчера он видел, как они бегут по полю, усыпанному ромашками. Позавчера – как вместе пьют раф, сидя на полу их съемной квартиры. Три дня назад – как лежат в обнимку и разговаривают о чем-то беззаботном. Четыре – как они целуются, стоя в тени сосен. Пять – как смотрят на падающую звезду с моста и загадывают желание – одно и то же желание. Любить и всегда быть рядом. И ведь он всегда рядом. В «Евгении Онегине», в нетронутом батончике «Сникерса», в иссохшем венке, в книжном альбоме, куда были вложены все их фотографии, в оранжевом свитшоте, пылящемся в шкафу. От этих вещей рука не поднялась избавиться. Остальное было передано несчастным родителям. Тим тоже был несчастен. Он не представлял, куда себя деть. Не представлял, как смотреть на мир вокруг, не зажмуривая глаза. Не представлял, как дышать, если легкие возлюбленного больше не вздымаются при очередном вдохе. - Фил! – раздалось где-то за спиной, и Тим, не раздумывая, обернулся на звук. Это имя разливается вместе с кровью по венам и артериям. Это имя вызывает толпы мурашек по коже. Это имя выгравировано лезвием ножа на сердце. Это имя выбивает кислород. Это не Фил. Это парнишка, проезжающий на самокате мимо идущего вникуда парня. А звал его тоненький, ломающийся голосок другого юноши, бегущего за ним на своих двоих. Это больше никогда не его Фил. Смириться с этой мыслью у Тима не хватает силы воли. Не хватает и не хватит ни через месяц, ни через год, ни через десятки лет. *** Здесь, на месте их захоронения, тихо и спокойно. Здесь ничего не поменялось с тридцатого декабря. Только снега прибавилось, разве что. Фил смотрит на него все тем же влюбленным взглядом. Никто, вероятно, не догадывется, что глаза его светятся, потому что он глядит на человека, которым дорожил больше, чем собой. Сорок дней прошло, а кажется, будто одно мгновение. Потому что жизнь превратилась в сплошной клубок запутанных ниток и одиночество. Она превратилась в вселенских масштабов боль, заглушить которую не было способно ничто. Тим сам стал этим «ничто». Ничто сначала пропитало его плоть, а затем пробралось в сознание и руководило рассудком. Оно забрало у него смысл, забрало желание существовать, забрало трепет в груди и блеск в глазах. Отняло и не собирается возвращать. Тим молчал, потому что не знал, о чем говорить. Он не хотел, чтобы Фил грустил, чтобы улыбка уходила с его лица, избавляя его от ямочек. Где бы сейчас не находился его Фил, Ривман не мог допустить, чтобы тот перенимал его страдания. Отпустить. Упокоить. Не забыть. Уголки губ приподнялись. Пускай Фил любуется им улыбающимся. Главное, чтобы слез его немых не разглядел. - Не переживай за меня, - тихо проронил он, подойдя ближе к кресту. – И не бойся, что из памяти моей исчезнешь бесследно, - вздох. – Люблю тебя, Фил. Тишину разрушил внезапный крик вороны, слетевшей с ветки, а затем стук слез, бесконтрольно бегущих по раскрасневшимся щекам. *** Из университета его отчислили. С квартиры он съехал. Сбежал в другой город, лишь бы не ходить каждый день по тому мосту, лишь бы не видеть то поле, припорошенное снежным покровом, лишь бы не ходить в их любимую кофейню. Лишь бы не разрывать швы, тщательно пытающиеся удерживать края самой глубокой раны на его теле. Он сильно похудел. Лицо осунулось, ребра плотно обтянулись кожей, и половину вещей пришлось отложить до времен, когда он вернется в форму. Тим знал, что Фил бы не хотел, чтобы он опустился на дно. Да только он пробивает уже второе, если не третье. Нет, пить или принимать он не стал. Сигарет сколько бы в день не скуривал – все без толку. Винстон им совсем не воспринимался, а Харвест вызывал приступ истерики. Он мог как маленькая, ранимая ко всему девчонка разрыдаться, завопить, заныть, сердцу вторя, стоило ему наткнуться на что-то, так тесно связанное с Филом. Он обещал не забывать его, но спустя полгода начало казаться, что отпустить – невозможно, а забыть – манящий выход. Нет. Ни за что. Тим готов страдать, готов впадать в мучения, но стереть из памяти образ дорогого по сей день человека – никогда. Однажды он уже давал обещание, но промахнулся, не сдержал. Больше такого он допустить не может. Поэтому сейчас Тим поглаживает ладонью его фотографию – точно такую же, как на их могиле, - и мертвым взглядом прожигает в ней дыру, нервно шепча тихое «вернись». *** Его нет. Нет и не будет. Нет и не будет никогда. Он больше не ищет его среди прохожих. Он больше не оборачивается, заслышав знакомое имя. Он осознал, что Фил не вернется. На это ушел год. Год, проведенный в абсолютном одиночестве. Тим продолжает собирать себя по кусочкам, кропотливо склеивая осколки разбившейся натуры. Никто ему в этом помочь не может. Он старается ради Фила. Ему нужно дышать, жить за двоих. Теперь он старается выбираться из кокона, общаться с людьми, заводить знакомства. Это, как оказалось, совсем не удручает, а наоборот – придает жизни краску. Ривман по-прежнему редко улыбается, редко смеется, редко поддерживает зрительный контакт с человеком. Он по-прежнему заперт в своем мире, где существуют только они вдвоем, но ежедневно пытается найти ключ, который отворит дверцу и позволит ему выйти наружу, какой бы она не была. Однажды ему признались в любви, и он ответил взаимностью. Знал, что совсем не искренне, совсем против себя, но ничего поделать с этим не мог. Ее звали Карина. Она была замечательной. Они вместе завтракали в каком-то буфете с атмосферной музыкой прошедших десятилетий, вместе гуляли по скверам, вместе проводили вечера, встречая закаты. Иногда она оставалась на ночь и засыпала, прильнув к его груди. Только он не мог заключить ее в объятия. Не мог вкладывать в прикосновения и поцелуи себя, не мог отдаваться ей. Никогда не говорил, что любит ее, что она дорога ему. И Карина ушла. Он был рад такому исходу. Затем появился Рома. Потом Руслан. После Ира. Но Тим не мог. Он не запрограммирован любить кого-то, кроме него. Система каждый раз дает сбой, сердце отказывается впускать чувства, и отчаяние продолжает бить по вискам, все так же сопровождаясь желанием пустить пулю сквозь голову. *** Ему исполнилось двадцать два. Он до сих пор не отмечает Новый Год, до сих пор пересматривает фотографии в альбоме и в сотый раз перечитывает произведение Пушкина. Отрывок про лед и пламень выучил наизусть. Сны, в которые он сбегает от реальности, тоже не дают покоя. Покой и Тим – две параллели, и пересечься им судьбой запрещено. Ему кажется, будто он чужд самому себе. Будто «ничто» снова врывается в его жизнь. Будто жизнь вовсе закончилась тогда, четыре года назад, и он все еще не научился существовать без него. Тим желал называть его именем всех, кто проявлял к нему любовь и заботу. Только принимать эту заботу он умел лишь от Фила, а от других она совсем не лестна, не приятна. Слишком вежлива, слишком приторна, слишком пришла. Как бы Тим не старался убеждать себя в том, что люди, окружающие его, ни в чем не виноваты – безрезультатно. Оказалось, рана не зашита, потому что краев ее не видно. *** Он счастлив. Скорее всего, действительно счастлив настолько, насколько это возможно. Отношений с мужчинами он больше не заводит. Не может, потому что не видит в них Фила, и любая возникающая мимолетно искра гаснет. Они не смеются так, как смеялся Фил, они курят Винстон и Камел, они носят пастельных цветов одежду и поют так, что уши вянут. Фил тоже не умел петь, но от его голоса в груди расцветали цветы, по коже пробегал электрический ток, а глаза прикрывались в блаженстве. Тим дарит ей ромашки – правда, не с поля, а из магазина, - приносит ванильный раф на работу, читает на ночь сказки, с нежностью перебирает ее шелковистые русые волосы, когда она лежит на его коленях, и ласково зовет ее Есей. Он нашел умиротворение в ее бледно-голубых глазах. Кажется, он даже любит ее. По-настоящему, бережно и невинно любит. С удовольствием ест приготовленные ей ужины, с наслаждением принимает ее прикосновения и поцелуи. Ему нравится, когда она заботится о нем, и ему хочется отвечать ей тем же. Она заливисто смеется, и улыбка провоцирует ямочки на ее щеках. Ее голос похож на льющийся ручеек. Она носит яркого цвета одежду, привлекая внимание прохожих. Она обожает ваниль и выкуривать одну сигарету Харвеста на двоих, стоя на балконе недавно купленной ими квартиры. Есения мечтательно смотрит на ночное небо и проводит по нему невидимые линии, соединяя россыпь звезд в созвездия. И она прикрывает рот ладонью, когда удивляется. Она очень ранима и впечатлительна. Она вызывает у него счастье одним своим присутствием. Ему двадцать пять, и он снова видит в жизни смысл. *** Тим остался один в квартире. Еся уехала в соседний город отмечать Новый Год со своей семьей, а он отказался, попросив не обижаться. Обещал, что встретит его не в одиночестве, и даже не в компании сигарет и вина. По старому радио, которое пара изредка включала для поддержания атмосферы, заиграла до боли знакомая песня. Тим поднялся с кресла, вышел в середину комнаты и – можете считать его сумасшедшим, - протянул руку Филу, который смотрел на него своими серо-голубыми глазами и смущенно улыбался. Это действительно был его Фил – такой же молодой, такой же беззаботно счастливый, такой же яркий, такой же родной. Его русые прядки падали на лоб, его взгляд сиял любовью, его ямочки забавляли и воодушевляли. - Не хочешь станцевать медляк? – слетело с губ Тима, и он шагнул вперед. – Теперь нам никто не помешает. Мы здесь одни. Его длинные пальцы стали еще холоднее, но этот лед грел душу так, как не греет ни одна батарея. Их ноги все так же неумело переплетались. Фил положил голову Тиму на плечо, теснее прислоняясь телом. Руки друг друга они сжимали крепко, и Ривман боялся ослабить хватку. Он вдруг ощутил себя на том цветочном поле, среди ромашек. Фил снова срывает с одной из них лепестки, приговаривая «любит-не любит», а затем нависает сверху, даря самый нежный на свете поцелуй. Мгновение – и они вновь стоят под соснами, признаваясь друг другу в любви. Мгновение – и он ощущает вкус приготовленных Филом панкейков. Мгновение – и они стоят на мосту, глядя на падающую звезду. Мгновение – и они вышли на балкон, чтобы покурить. Нёба обволакивает привкус ванильного Харвеста. Мгновение – и они страстно одаривают тела друг друга поцелуями и блаженно стонут в такт удовольствию. Мгновение – и Тим целует его, окружённый снегом и льдом, еще не зная, что этот раз – последний. Мгновение – и он все еще рядом. Мелодия подходит к концу, но они не отстраняются. Фил поднимает голову и влюбленно глядит в зелень радужек напротив. Так на него смотрел только он. - Тим… Тим не смеет оторваться от него и судорожно смахивает пелену дрожащими руками. Он рядом. Фил всегда рядом. Собственное имя из его уст звучало по-особенному прекрасно. Так, что пульс учащался, а дыхание перехватывало. Как же давно он не слышал его голос… Фил гладил его спину, будто успокаивая, и прижимался к нему, подобно коту, которого давно никто не любил. Но если Фил – это кот, то его любят. Тим его любит. - Я так скучал по тебе, - пролепетал Тим, зарываясь ладонью в его волосы. - Спасибо, что ты счастлив, - благодарно промурчал парень, носом утыкаясь в шею возлюбленного. - Вернись..пожалуйста, Фил, вернись… - одинокая слеза скатилась по щеке и рухнула на русые пряди. Тим зовет его по имени, зная, что перед ним действительно он, а не тот, кого по ошибки ему доводилось так называть. Тим почувствовал, как Фил отрицательно мотает головой. Невозможно. Ривману невозможно видеть его, ощущать касания его ледяных пальцев. Невозможно смотреть на него, когда Тим принял то, что нет его больше. Ровно десять лет как нет. - Прощай, Тим, - Фил отстраняется, держа его за руки, и по-доброму грустно смотрит в его слезящиеся глаза. Силуэт начал растворятся, и Тим не в силах был это остановить. Он просто продолжал держать его пальцы, пока может ощущать их своими, и запоминает его вновь. Его ямочки, его оранжевый свитшот, его русые волосы, его юный облик. Тридцатое декабря. За окном бушует метель и горят фонари. В душе бушуют эмоции и теплой болью горят зеленые глаза.