love?

Они уже третий год живут вместе. Быть точнее: 3 года, 4 месяца и 23 дня. Сегодня 28 июня и на улице пиздец как жарко, поэтому Кир лениво встает с кровати и ищет пульт от кондиционера, выстраивает нужную температуру и падает обратно в кровать, обвивая длинными руками хрупкое тело черноволосого. Они встречаются. Да, Серёжа смог полюбить этого сплитового уёбка, который три с хуем года назад упал перед ним на колени и умолял вступить с ним в отношения. Но он заранее знал, что Акума согласен. Просто захотелось увидеть его красные от смущения щёчки. И он, конечно же, согласился. Теперь каждое их утро начинается с влажных поцелуев, слов любви и крепких объятий. Им очень хорошо вместе, они любит друг друга. Кир, хоть и ужасен в готовке, всё еще не против приготовить своему любимому мальчику завтрак и налить чаю. Вообще, для Акумы Курсед как мамочка. Постоянно оберегает его от чего-то, да даже от лишней нагрузки типа самостоятельной чистки зубов. Кареглазый любит и оберегает его, всеми силами защищая от воздействия внешнего мира. Но в особенности он опекает его от "нежелательного общения" с кем-либо, даже со своими друзьями, которые были проверены временем и, непосредственно, самим Курседом, даже от коллективных пьянок, проводимых обычно компанией из пяти человек в стенах душного бара под фиолетовым светом. Да, он собственник. Да, он ревнует. Ну и что? Сережа, вроде как, даже не против таких выходок. Сплитовый прижимает к себе маленькое тельце возлюбленного и проводит языком по молочной шее. — Малыш, пора вставать, — мозолистые ладони касаются неравномерно вздымающейся груди, ведут выше, останавливаются на сосках. Акума протяжно стонет, задом притираясь ближе к чужому паху. Он не спит. — Так ты уже проснулся? Замечательно.. Как спалось, любимый? — поцелуи рассыпаются по оголённой спинке, а руки продолжают исследовать тонкую, почти прозрачную кожу. Пальцы гладят затвердевшие соски, а сам Курсед опаляет порозовевшее от смущение ушко горячим шёпотом: — Котенок, мне нужно умыться. Подожди меня, — нехотя отпускает любимого и тащится в ванную. Уж очень ему нравилось смотреть в отражение зеркала и там наблюдать грустного от прерванного удовольствия Серёжу. Но ничего страшного, совсем скоро тоска покинет его. Умывшись и почистив зубы, сплитовый возвращается спальню. Серёжа сидит у стены, зажав между ног подушку. По его щекам текут слезы, взгляд опущен. Болотные глаза метаются туда-сюда, черноволосый явно не находит себе места. Обеспокоенный Кир быстро шагает к нему и раздвигает тонкие ноги в стороны, попутно припадая губами с острой коленке. — Так, посмотрим, что у нас тут.. — убирает подушку и стягивает вниз черные боксеры вместе с домашними штанами. Тут же взгляд карих глаз натыкается на вставший член, весь истекающий прозрачной смазкой. Сплитовый смеётся. Черноволосому почему-то всегда было стыдно, когда у него вставал, поэтому он и заплакал. Глупый. — Какая прелесть, — собирает природную смазку пальцами и облизывает их, нарочито пошло сверкая глазамт. — Малыш, ну чего ты плачешь. Ты же знаешь, что в этом нет ничего постыдного. — Прости.. П.. просто ты всего лишь поцеловал меня, а я уже.. — ... возбудился, повёл себя, как животное? Нет, кроха, это не так. Это нормально, не нужно так рыдать, — вытирает мокрые дорожки с щёк и с трепетом выцеловывает покрасневшую кожу. Усаживаясь поудобнее, он приподнимает Сережу и бережно садит на свои колени. — Маленький, давай успокаивайся, — сплитовый стягивает с себя серую футболку и кидает её куда подальше, лишь бы не мешалась. Та приземляется на серый ковёр с примятым от времени ворсом. Через тонкую ткань клетчатых штанов видно стоящий член, но Кир хочет сначала позаботиться о Серёже. Поэтому он последний раз целует его в носик и заставляет встать на четвереньки. Грубые ладони обводят тонкие бедра, лишний раз убеждаясь в том, что Акума выглядит просто ахуенно и эти торчащие бедренные косточки не могут не возбуждать. Гладит сжимающуюся дырочку, тут же проводя по ней языком и входит внутрь на пару миллиметров. Акума стонет, сильнее прогибаясь в пояснице. Кир даже языком трахает так, что все лишние мысли из головы вытесняет пелена похоти, отдающая пьяным блеском лаймовых глаз. Шершавый язык вылизывает как в последний раз, наглаживает чувствительную простату и растягивает узкую дырочку перед своими дальнейшими действиями. И при всем этом он издает жутко похотливые звуки, будто специально делая их как можно громче. Иногда Курсед бывает нежным. Неспеша растягивает зеленоглазого, осыпает его комплиментами и нежностями, клянется в любви и придерживается медленного темпа. Но чаще всего он ведет себя почти дико: приходит домой в плохом настроении, ничего толком не объясняет и берёт ничего не понимающего Серёжу грубо и больно. Но черноволосый любит его и прощает ему все выходки, ведь просто-напросто не может устоять перед жалостливым взглядом двух карих глаз и уж очень приятными прикосновениями. Но сегодня эта нежность обманчива, ведь кареглазый знает, что его малышу нравится эта боль. Курс растягивает его языком, блаженно прикрыв глаза. Слюна стекает по тонким бёдрам, а Серёжа трясется от подступающего оргазма. Обладатель сплита ласкает своего мальчика широким языком, от чего у Серёжи пальцы на ногах поджимаются, а перед глазами пляшут звёздочки. Старательно вылизывает каждый миллиметр своего любимого, пока тот извивается и рыдает от наслаждения. Эта реакция именно та, на которую изначально рассчитывал Кир. Но сплитовый резко отстраняется. Нагло прижимается пахом к бёдрам Акумы, утробно рычит, потираясь о них. — Маленькая похотливая сучка.. Течёшь ведь прямо как настоящая шлюха. И не стыдно тебе? — широкая ладонь увесисто шлёпает по заднице, заставляя старшего вскрикнуть. Серёже нравится. Нравится, даже когда эта же ладонь легко придушивает его. Прелюдии — вещь, конечно, очень хорошая, но явно не сравнится с извращенским кайфом от едва ощутимой эйфории от удушения и до боли приятных шлепков по заднице. Татуированные руки скользят к эрегированному члену, размазывая прохладную смазку от тугой дырочки зеленоглазого прямо до головки. Накрывает уретру пальцем, а острыми клыками впивается в загривок, прокусывая полупрозрачную кожу до крохотных капелек крови. Он просто обожает метить своего мальчика; любимая часть сего действа - неловкие взгляды однокурсников Серёжи в универе и нелепые попытки самого черноволосого как-нибудь прикрыть багряные цветки укусов и засосов, оставшихся на память после очередной бурной ночи с красноволосым, что шёл сзади и глупо хихикал, завидев смущение, яркой краской разлившееся по чужим щекам и кончикам ушей. — Бля-ять, какая же ты все-таки сучка, — самодовольно хихикает на сдавленный стон снизу, призывающий продолжать, и рвано вздыхает, без предупреждения входя во все ещё узкого Серёжу. Вбивается так, что боль граничит с райским наслаждением. Хвойные глаза теряют фокус, взгляд замыливается, точно он только-только вылез из воды. Сплитовый больно держит за волосы, оттягивая назад черные пряди и светлые корни. Левая рука скользит к соскам, покручивая из в стороны. Глаза нижнего непроизвольно закатываются, пока тот по наитию ластится к кареглазому. Младший порыкивает от внезапного осознания того, что кто-то явно прикасался с этому нежному телу еще до него. Но все же он имел честь лишить этот хрупкий цветок его девственной красоты, хотя, признаться честно, Серёжа всегда был красив. Курс склоняется ниже, к самому ушку своего парня, и, продолжая рычать, спрашивает: — Кому ты принадлежишь? — Тебя. — отвечает без лишних заминок, не прерываясь даже на стон. Чувствует, как Кир ускоряется, не прекращая пальцами ласкать чужие соски. Россыпь поцелуев разлетается по худым подрагивающим плечам, когда Кир меняет свое положение так, чтобы член выпирал через кожу на плоском животе. Давит на образовавшийся бугорок и тут же кончает прямо в Серёжу. Чувствуя чрезмерную заполненность, старший тоже кончает, даже не прикоснувшись к себе. Тело безвольно обмякает на кровати с оттопыренными кверху задом. Кареглазый, дрожа, склоняется к нему и разводит в стороны ягодицы, наблюдая, как семя вытекает из дырочки. Собирает пальцами то, что уже стекало по бедрам, и размазывает возле входа, напоследок целуя внутреннюю сторону бедра. Ложится рядом, по-собственнически сжимая талию Акумы, пытавшегося отдышаться. Серёжа может и ведет себя, как последняя тряпка, но Кир любит его даже таким. Любит и оберегает от всего. — Моё. Ты мой. Навсегда. И они оба проваливаются в царство морфея, держась друг за друга. После двухчасового сна они обязательно пойдут в душ, и Сережа снова будет ныть о том, как же у него все болит, а Курсед, хихикая, будет отмывать его от остатков приятных воспоминаний.

Они счастливы.