Дети мои ходят в истине

      Допустим, у Вселенной есть чувство юмора.       На взгляд некоего демона по имени Кроули, это утверждение является чересчур смелым, поскольку слишком сильно дисгармонирует с реальным положением дел. Но в данном случае мнение демона Кроули, как и в ряде других, к его большому сожалению, не учитывалось. Так называемый Великий Разработчик тоже не согласился бы с этим утверждением, поскольку, по его словам, во Вселенную было заложено чувство юмора еще в первый день Творения.       О том, что это был упавший в тесто для Земной Тверди сборник юмористических тостов, говорить не принято.       Допустим, у Вселенной есть чувство юмора, не эквивалентное анекдоту категории Б.       Тогда уже ранее упомянутый демон Кроули мог бы остановить время и обратиться к обязательно присутствующей толпе зрителей:       — Вам, наверное, интересно, как я оказался в такой ситуации?       Кроули, честно говоря, сам бы не отказался от ответа на этот вопрос. И, чтобы получить его, во Вселенной, имеющей чувство юмора, он бы отмотал время назад, чтобы посмотреть все заново и понять, в какой момент что-то пошло не так.       Искомая точка времени t0 нашлась бы сразу, потому что все неприятности в жизни Кроули странным образом начинались совершенно одинаково.       Он встретил Азирафаэля, и они напились.       Стояло славное начало славного тринадцатого века, и Италия в это время года была особенно хороша.       Азирафаэль задумчиво катал стакан в ладонях.       — Почему каждый раз, когда мы с тобой встречаемся, мы напиваемся? — спросил он куда-то в пустоту (и, по закону жанра, в этот момент должен был раздаться закадровый смех, но в тринадцатом веке его еще, к большому сожалению Кроули, не изобрели).       Кроули что-то неразборчиво буркнул в ответ, больше занятый собственным стаканом, чем нитью разговора.       — Я тебя не слышу, — поморщился Азирафаэль.       — Я говорю, — булькнул Кроули, — это потому, что мы старые алкоголики.       — Но мы не старые!       — Ангел, — он ехидно ухмыльнулся во все зубы, — ну не зря же говорят, мол, стары, как мир.       Азирафаэль обиженно надул губы.       — И мы не, — он икнул, — мы не алкоголики.       — Все алкоголики так говорят.       — А вот и нет.       — А вот и да.       — А вот и нет.       — А ты со многими общался?       Азирафаэль мягко рассмеялся.       — Боюсь, что да, мой дорогой. Спасения души достойны все.       Кроули закатил глаза, шумно выпустив воздух из легких.       — Давай хоть сейчас не про работу.       — Ладно, — покладисто согласился тот. — Скажи, что ты думаешь о новом короле?       — Надолго его не хватит, — довольный сменой темы, тут же самодовольно заулыбался Кроули.       И с пьяным бахвальством добавил:       — Зуб тебе даю, его через пару лет уже отравят.       (Зуб потом все-таки пришлось и правда отдавать. Король Фридрих мало того, что умудрился процарствовать почти что тридцать восемь лет, так еще и каким-то образом сохранил голову после удачной попытки сунуть ее в Иерусалим. Кроули зуб терять отчаянно не хотелось, но спор есть спор: пришлось отращивать новый клык).       В таверне, как это водится, было тесно, шумно и дымно. Воняло чем-то, что присуще только пьяным людям. Но, по иронии судьбы (у которой с чувством юмора было немногим лучше, чем у Вселенной), пару лет назад пьяный в стельку Азирафаэль благословил местные бочки, и теперь любое дешевое пойло, попадавшее в них, превращалось в изысканные вина. Местным было без разницы, что заливать себе в глотки, а Кроули и Азирафаэль беззастенчиво пользовались плодами собственных нетрезвых похождений. Нельзя сказать, чтобы их что-то не устраивало.       — Ты какими судьбами сюда? — подпер Кроули кулаком щеку, обняв другой рукой пустой кувшин.       — А, — Азирафаэль тут же нехорошо помрачнел. — Не надо. Договорились же, что не о работе.       Он примирительно поднял ладони.       — Понял. Сходить еще за вином.       — Ты очень любезен, мой дорогой.       — Не обольщайся, ангел. Я для себя стараюсь.       И, если бы они находились в идеальной Вселенной, Кроули бы вновь остановил время, вышел бы к зрителям и обвел бы красным маркером на экране мужчину. Мужчина готовился вот-вот залезть на стол, чтобы что-то возвестить толпе посетителей.       И, если бы эта Вселенная была и правда идеальна, Кроули бы получил множество сочувствующих возгласов, когда сказал бы:       — Вот он во всем виноват.       Но Вселенная идеальной даже не задумывалась, а потому Кроули просто прошел мимо странного типа, выпросил у трактирщика новый кувшин с вином и вернулся обратно.       — А я говорю вам, братья, агнцам Божиим покорится град Гроба Господня! — вещал взобравшийся на стол мужик.       — Вот придурок, — пробурчал Кроули.       И лучше бы, право слово, он закрыл уши.       И не думал.       Все его проблемы начинались с того, что он начинал думать. Была в этом некая взаимосвязь.       — Ибо чисты они, как ложе девственницы, и…       — Фу, — скривился Азирафаэль.       Кроули отвернулся прочь, выпуская мужика из фокуса своего внимания. Ошибочно, конечно. Все проблемы начинались с ошибок.       — А вот представь, — повышая голос, сказал он, — если бы мир и впрямь стоял на огромной черепахе...       — Звучит глупо, — не оценил полет мысли с пьяной легкостью сменивший курс беседы Азирафаэль, очевидно, решивший, что черепаха лучше подозрительного типа.       — Вот поэтому тебя и не позвали в наш отдел, — отмахнулся Кроули, не особо контролируя, что говорит. — Ты зануда. Так вот, прикинь, можно было бы добраться до самого края мира!       — И что тогда? — не сбавлял градус скептицизма Азирафаэль.       Кроули задумался.       Не сказать, что вопрос его смутил.       — Тогда? Ну, тогда... Тогда я бы подошел к самому-самому краю.       — И?       — И плюнул бы вниз, — с чувством договорил он.       Азирафаэль брезгливо поморщился.       — Твои манеры, мой дорогой, оставляют желать лучшего.       Кроули замотал головой:       — Ты не понимаешь! Это не просто плевок. Это плевок в вечность! Я считаю, она заслужила.       Азирафаэль долго не сводил с него странного взгляда. Но потом вновь взял в руки стакан.       — Я с тобой сейчас такое обсуждать не собираюсь, — пробулькал он вином.       Кроули лишь пожал плечами.       Это тоже можно было бы счесть началом.       Недомолвки — хорошее начало для любых проблем. Потому что недомолвки оставляют пустоту, а пустота существовать долго не может. Она всегда заполняется чем-то. Иногда в нее, как грязь, просачиваются чьи-то слова.       Особенно те, которые лучше было бы не слышать.       — Истинно говорю вам, дети идут, дети идут к граду Гроба Господня, и я укажу им путь, братья!       И — да, так это и происходит.       Все проблемы начинаются из смешения всего этого.       Кроули мгновенно подобрался, слишком трезвый для того, кто помогал прикончить несколько кувшинов вина кряду.       Глупо было бы утверждать, будто у Ада есть правила. Ладно, на самом деле, правил целая прорва: не лизать стены, убирать за собой, потому что тут нет мамочки, которая бы сделала это за них (и потому что у них никогда не было мамочки), не быть добрым к ближнему своему — ну, стандартный негласный набор, о котором и не стоит упоминать. Но в него, по мнению Кроули, стоило включить еще одно. Самое важное. Не трогать детей.       Не трогать.       Не задевать.       Не впутывать.       Это слишком нечестно.       Не ему, конечно, рассуждать об этом, и границы всегда строятся для того, чтобы их нарушать — одну он такую лет этак пять тысяч назад нарушил, и посмотрите, что из этого вышло, — но общие законы должны существовать. Даже для Небес. Даже для Него. Особенно для Него.       Потому что дети всегда уязвимы. Потому что дети не могут себя защитить.       Как и всякий искусный лжец самому себе, Кроули параллели не проводил примерно никогда.       Но когда дело доходило до вещей, не касавшихся того, что бурлило у него внутри, соображал он довольно неплохо.       — Азирафаэль? — безошибочно обратился он.       — У них одних получится освободить Святой город! — надрывался мужик.       Азирафаэль нервно дернулся.       — Да, мой дорогой?       — Говоришь, ты здесь по работе?       Тот затравленно отвел глаза.       В груди что-то болезненно засосало.       Если бы все происходящее было бы простой записью, поставленной на повтор, Кроули бы нажал на паузу и пошел за кофе. Или чем-нибудь покрепче. Или вообще за успокоительным. Имеет право, знаете ли.       Водку ему внутривенно, будьте любезны.       — Давай, выкладывай.       Азирафаэль опрокинул в себя одним глотком все, что осталось в стакане. По запаху понял, что там явно плескалось уже не вино.       — Это крестовый поход, — глухо сказал он.       — Очередной? — сощурился Кроули.       — Детский.       Двойную порцию водки.       Мужик продолжал надрываться до хрипа в легких, и толпа слушала его внимательно, ловя каждое слово. Вокруг них же будто образовался вакуум из тишины. Только Азирафаэль сопел носом.       — Это не наша инициатива, — опередил он его вопрос. — Не Небес. Меня сюда отправили проследить, чтобы никто не вмешивался в их дела.       Кроули громко хмыкнул.       — Да ну? — ядовито поинтересовался он. — Точно не ваша придумка? Почерк похожий. В вашем стиле.       — Самые страшные вещи они придумывают самостоятельно, дорогой. Тебе ли не знать.       — Самые страшные обычно придумывает кое-кто другой.       — Я же сказал, что не буду разговаривать с тобой на такие темы, когда ты пьян.       — А ты по-другому со мной вообще не разговариваешь. А потом говоришь, что мы не алкоголики.       Ответом ему был вздох, полный ангельского терпения.       Кроули криво ухмыльнулся.       Люди предлагают руку и сердце, желая заключить брак, но что насчет дружбы?       Почему для официального заключения дружбы люди, так любящие условности и формальности, не придумали никаких ритуалов?       Некоторое время поразмышляв над этой серьезной проблемой, Кроули пришел к выводу, что почка и селезенка вполне себе тянут на достойную замену. Он бы предложил Азирафаэлю свои почку и селезенку. При условии, что печень, кажется, и так уже принадлежала ему — пил он, во всяком случае, только с ним. Ну, обычно. Ну, в смысле, так, как сейчас.       Если бы это все было записью, то она бы как раз возобновилась на том моменте, когда Кроули бы вернулся, сжимая подмышкой початую бутылку. Ну, знаете, вместо попкорна.       Однажды он уже остался стоять в стороне.       И они продолжали пить и шутить неловко и глупо, заполняя вакуум тишины. Мужик слез со стола и куда-то исчез, и ни один из них не подал вида, что внимательно следил, как он ушел. Разговоры водой сомкнулись там, где он только что был. Словно ничего и не произошло.       Кроули методично доводил свой организм от состояния простого опьянения к опьянению в стельку.       Получалось недурно.       Однажды он уже остался стоять в стороне.       Однажды он уже остался стоять в стороне, молчаливо спустившись по запасной пожарной лестнице. Съехал по перилам, оттопырив средние пальцы, да, но суть от этого не менялась. Он ушел, отвернулся, и продолжал уходить каждый раз, говоря: меня это не касается. Это ваша песочница, это ваши формочки, и мне нет дела, кто чей куличик сломал. Меня не касается.       Когда коснулось, он предпочел уйти.       Но это дети. Детей трогать нельзя.       В конечном счете, что случится, если они просто передумают и разъедутся по домам.       Пьяный он всегда был излишне смел.       Азирафаэль нетвердым движением поймал его за руку, когда он попытался подняться из-за стола.       — Ты куда это? — нечленораздельно спросил он.       — Подышать. Сейчас приду.       Мир вокруг качался, и Кроули на всякий случай погрозил ему кулаком.       Мужик ушел куда-то в сторону порта. Кроули поковылял туда же.       Во Вселенной, имеющей чувство юмора, Кроули бы в очередной раз поставил запись на паузу и отхлебнул водку прямо из горла.       Ночной мир вокруг был темен и приветлив, как всякий раз, когда вокруг него стояло ласковое итальянское лето. Покачиваясь сразу во всех четырех измерениях, Кроули упорно приближался к своей цели.       И — да. Это случается вот так. Он даже устал удивляться.       — Мы ждали тебя, презренный предатель! — грохнул из темноты незнакомый ангельский бас.       Кроули легкомысленно помахал рукой.       — Привет, парни.       И ночь закрыла ему глаза.