С чем вы родились

Шло время, Каччан становился холоднее. Подлый и жестокий. В основном к Изуку. Каччан перестал быть другом Изуку. Он ясно дал это понять. Изуку пытался убедить себя, что Изуку напоминает Каччану Хируму и хочет завести новых друзей. Но он не думал, что это все. Каччан обвинил Изуку. Он был достаточно умен, чтобы знать это. Каччан обвинил во всем Изуку. И Изуку не мог винить Каччана. Логически это имело смысл. Изуку впервые в жизни почувствовал себя безжалостно уставшим. Уставшим не физически, а эмоционально. Он продолжал смотреть на своего старого друга, который отказывался говорить с ним, а если бы он это сделал, это были бы жестокие слова, пока они работали над своими стандартными тестами. Изуку уже закончил, но он не хотел, чтобы его тест был первым, поэтому он сидел и рисовал, делая вид, что все еще усердно работает над тестом. Тест, видимо, имели большое значение. Никто не ожидал, что все будет правильно, или даже большая часть. На самом деле он не понял, почему учитель так сильно на этом настаивал, поскольку тест был на самом деле очень-очень простым. Это было просто для проверки лингвистического и математического интеллекта, а тесты существовали около пятидесяти лет. Оценки будут опубликованы через неделю или две на всеобщее обозрения, чего Изуку не ждал. По крайней мере, он не пропускал ни одной проблемы, надеюсь, он со всем справился. Хотя он был почти уверен, что так и было. Однако он не хотел быть первым. Было достаточно плохо, что он привлек внимание как самый сильный ребенок в школе, за исключением, может быть, Каччана. Каччан подумает, что он сдал экзамен раньше, просто чтобы досадить ему. Что не было правдой. Он знал, что Каччан все еще злится на него, это очевидно. И если быть честным, Изуку тоже был зол, но он скучал по Каччану. Он так скучал по своему лучшему другу. Он скучал по тому, как они дразнили друг друга. Он скучал по разговорам о героях. Он скучал по разговорам о причудах. Он скучал по разговорам о чем-либо на самом деле. Школьные занятия, еда, фильмы, видеоигры. Цитирование ссылок друг на друга или внутренних шуток. После того что произошло с Хирумой многие внутренние шутки ушли в прошлое, потому что она была их частью. Но у Каччана и Изуку было много своих. Он скучал по тому, как они цитировали плохие фильмы о Всемогущем, смеясь над плохим изображением папы. Как только познакомились с ним, они поняли, что персонаж был просто персонажем. Изуку никогда не забудет, как папа вмешался, наблюдая за тем, как один из них стал ярко-красным во время сцены с ужасной компьютерной графикой и еще более ужасной игрой. Каччан и он упали на пол со смеху. Но эти дни прошли. Дни, когда они собирались стать командой героев, прошли.

Возможно, Изуку был не так силен, как все думали. Возможно, Изуку был слаб. Он был бесполезен. Не так ли?

Это было вчера.

***

Теперь он был в кабинете доктора Номуры и молчал. Не совсем в настроении говорить. — Так Каччан сказал тебе что-нибудь сегодня? — спросил доктор Номура. — Нет, — горько солгал Изуку. Доктор Номура, обученный терапевт, довольно рано научился читать Изуку, отчасти потому, что Изуку было невероятно легко читать. Его меняющие цвет зрачки. Его видимая аура. Его причуды. Все отреагировали на его эмоции. Так что доктор Номура только наморщил лоб, зная, что Изуку лжёт. — Нам обоим будет намного легче, если ты будешь честным, Изуку, — сказал он. Изуку крепче сжал подлокотник кресла, пока не услышал слабый щелчок, и быстро отпустил. — Извините, — сказал он. — Не надо, ты не единственный ребенок, у которого есть причуда сверхсилы, которого я принимаю, — сказал доктор Номура. Щеки Изуку все еще горели, он все равно опустил голову, вглядываясь в его горящие глаза, отбрасывающие его зеленые кудри. Доктор Номура все еще был блаженно наивен в отношении того, кем был Изуку, и это было хорошо. Изуку был уверен, что если бы он это сделал, то вел бы себя совсем по-другому. У Изуку было достаточно разговоров с другими людьми о богах, и чем больше он узнавал, тем больше боялся, что кто-нибудь узнает. Но большую часть времени ему просто хотелось кричать на людей, как они ошибались. — Каччан превратил прозвище Деку во что-то плохое, — сказал он, зная, что это звучит мелочно. Он хотел, чтобы он этого не делал. — Это? — Не для меня. Ну, это не так. Теперь я Дерьмовый Деку. Поскольку все боялись и меня, и Каччана, изначально он был единственным, кто выплюнул это, теперь это делают и другие дети. — Они бояться тебя? — Больше нет. Они знают, что я никому не причиню вреда, но Каччан делает это, поэтому они просто делают то, что он говорит, опасаясь того, что он сделает. — Я знаю, что они боятся Каччана, ты говорил это раньше. Но ты никогда не упоминал, что они боятся тебя. Почему это? — Они больше не боятся, — сказал он. — Они были. Когда я с ним дружил. Но я также был единственным, кто мешал ему причинять боль другим. — Изуку, я задам тебе два вопроса, хорошо? — спросил доктор. Изуку кивнул, выпрямляя спину. Доктор бросил ему синий мягкий мячик с белыми полосками. — Вы можете сжать это, если хотите, — сказал доктор, прежде чем пристегнуться. — Сделано для таких детей, как ты, детей с особыми причудами. Изуку кивнул, сжимая его, пока он не превратился практически в линию. Он видел, как доктор приподнял бровь, и Изуку задумался, сколько сил нужно для этого. Внезапно смутившись, он перестал сжимать его так сильно, что вовсе не было так сильно. — Какие вопросы? — он спросил. Доктор Номура промычал, легкая улыбка тронула его губы. Сегодня его седые волосы были распущены, и доктор своими седыми руками возился с их прядью. — Как ты думаешь, почему твои одноклассники боялись тебя? Изуку посмотрел себе под ноги. Его красные кроссовки были покрыты грязью из-за возраста и ужасной погоды, которая стояла у них в последнее время. — Разве вы этого не чувствуете? — спросил Изуку. — Мое присутствие? Аура? Я не знаю, как это описать, потому что не могу. Я никогда этого не чувствовал. Чем сильнее я становлюсь эмоциональным, тем сильнее. Я разбиваю стекло разумом, когда злюсь или сотрясаю землю. Меня не очень легко ранить. Я практически мгновенно исцеляюсь. Я быстрый и сильный. Я продолжаю делать то, что никогда не мог делать раньше. Я могу создавать силовые поля. Более одной причуды без толкового объяснения как. Я могу заставить людей замереть одной лишь волей, спотыкаться на словах, испытывать страх. Или я могу заставить их чувствовать себя комфортно и безопасно. Или оба варианта одновременно.( хз как это объяснить) — Что ты чувствуешь при этом? — Это банальный вопрос. — Необходимо несколько вопросов. — Наверное, я чувствую… мне страшно. Я хочу быть нормальным. Я не хочу, чтобы меня боялись, поэтому я даю другим повод не бояться. Но… Наверное, я хотел бы быть другим. Я знаю, что это бессмысленно, и логически я должен принять это как часть себя. Но я, кажется, не могу этого сделать. — Ну, а что именно ты хочешь изменить? — Я хочу изменить свои способности, чтобы быть менее заметным. Я ненавижу, что люди могут это чувствовать. — Значит, ты хочешь положить их на хранение? — Наверное. — Имей в виду, что тебе всего двенадцать, и у тебе есть достаточно времени, чтобы отточить это. Делай детские шаги. Хотя я никогда не видел такой силы у ребенка твоего возраста, я никогда не видел, чтобы кто-то сильный ненавидел себя за это. Я рекомендую найти способ почувствовать ваше присутствие, узнать, на что это похоже... попробовать медитацию или просто лучший график сна. Каков твой график сна? — Я никогда не спал, — прямо сказал Изуку. Доктор Номура чуть не выронил блокнот, вытаращив глаза. Он сделал глоток воды из стоявшего рядом стакана и прочистил горло. — Попробуй поспать, это успокоит твои нервы. Может быть, стоит сделать перерыв. — Я… — Изуку не хотел следовать этому совету. Ему никогда не нравилась идея сна. Он даже не был уверен, насколько это нужно людям. Он знал, что они это сделали. Но он не знал всей полноты. Каччан спал каждую ночь, а у Хирумы был режим сна, из-за которого она спала каждые три ночи. Так что Изуку явно не был уверен. — Может быть. — выплюнул он наконец, не резко и не горько, но и не ласково. Он даже не знал, сможет ли, он не пытался раньше. Доктор Номура всегда быстро записывал свои заметки, потому что его причуда заключалась в том, чтобы записывать все, что угодно, просто в уме, любым шрифтом и цветом, который он хотел. Изуку никогда не видел слов, записанных в его блокноте, хотя доктор Номура сказал, что ему разрешено видеть. — Хорошо, теперь мой второй вопрос, Изуку, — сказал он. — Ладно… — сказал Изуку, снова сжимая мяч. — Ты сказал, что был единственным, кто мешал ему причинять боль другим, почему это было прошедшее время? Изуку почувствовал, как его сердце упало в живот, он не гордился этим. — Я больше не могу, — кротко сказал он, не глядя в его ониксовые глаза. — Ты не можешь? — Каччан знает, что мои угрозы пусты. Я бы никогда не причинил ему вреда. Так что… он все равно делает это. — Ты можешь помочь, не причиняя вреда? — спросил доктор Номура. — Не совсем так, — сказал Изуку. — Почему? — Потому что сейчас Каччан реагирует только на насилие. Все, что я говорю или подписываю, остается без внимания... в буквальном смысле. Он игнорирует меня. Он меня ненавидит. Вчера он сказал, что я слаб, и, честно говоря, я не могу этого отрицать. — Ты сказал, что раньше был слишком силен? Изуку посмотрел на него. Изуку закусил губу и изо всех сил сжал мяч, и он был маленьким и полностью сморщенным в его руке. Он был в замешательстве. Он был напуган. Испуганный, он полностью потерял своего друга. У него так кружилась голова в эти дни. Головокружение от эмоций. Непогода кричала снаружи, заставляя доктора нахмуриться: — Еще одна буря? Надеюсь, ты не попадешь под дождь. — Отвечая на твой вопрос, я сказал, что слишком силен. — Изуку начал сжимать мяч до боли. — Но я тоже слаб. Я ничего не могу сделать, даже со своими причудами. Я бесполезен. Я продолжаю терпеть неудачу. Я должен был быть в состоянии остановить так много вещей. Он обхватил руками колени, прижимая их к стулу. — Я должен быть в состоянии помешать Каччану стать хулиганом. Я должен был быть в состоянии остановить ее смерть. Я должен был спасти папу. Я должен был увидеть, кто Он был побеждён. — Он выплюнул «он» с жгучей ненавистью. — Я должен был найти ее. Я должен был быть быстрее... может быть, Каччан не был бы глухим или покрытым шрамами. У меня... у меня есть все эти причуды... но, в конце концов... я практически лишен причуд. Снаружи прогремел гром, прерывая его фразу, когда пошел сильный дождь. Изуку высвободил руки из своего тела и посмотрел на руку, в которой не было мяча, и медленно сжал ее в кулак. Затем он взглянул на своего терапевта, который посмотрел на него взглядом, которого Изуку никогда раньше не видел. Это был не страх. Это не было жалостью. Это не беспокойство. Его брови были нахмурены, губы сжаты. Он выглядел печальным. Это была печаль. Они долго держали зрительный контакт. — Вы не слабы, — сказал доктор Номура. — И ни в чем из этого ты не виноват. — Откуда вы это знаете, — рявкнул он. Он прикрыл рот от этого тона, и его глаза начали слезиться извиняющимся тоном. — Все в порядке, я понимаю, почему ты огрызаешься. Это имеет смысл. Меня там не было. Но я видел подобные ситуации. У тебя комплекс героя, Изуку, который в наши дни встречается гораздо чаще, но у тебя он хуже, чем у других моих пациентов. Вы вините себя в плохих вещах, которые происходят, потому что вы были воспитаны вместе с собой или другими людьми, говорящими вам, что у вас есть потенциал для великих дел. Из-за того, что тебя поставили на пьедестал, ты взвалил на свои плечи судьбу мира, тем самым обвиняя себя в плохих исходах. Ты не бог, Изуку, ты не должен нести тяжесть мира. К сожалению, это было правильно сказать в чужом затруднительном положении. Вот только Изуку был именно таким, богом. Поэтому из его глаз потекли слезы, и он попытался сдержать свои эмоции, но не смог. Земля вокруг них затряслась, и окно немного треснуло. Его губы дрожат, а земля продолжает слегка трястись. Затем тряска стала быстрее и сильнее. Вещи падали с полок, потолок над ними начал рушиться. Лишь малость. Достаточно, чтобы пыль упала с плитки. — Сделайте глубокий вдох. Вдыхай четыре секунды, держи десять, выдыхай восемь. Сделай это со мной, — спокойно оценил ситуацию доктор Номура. Изуку последовал его примеру. Дышал, пока здание не перестало трястись. — Простите, — прохрипел Изуку, прежде чем издать очередной всхлип. —Мне жаль. Мне жаль. Мне жаль…. — Все в порядке, Изуку. Все в порядке, — сказал доктор Номура, добавляя новые записи в блокнот рядом с собой. — Могу я спросить, что вызвало такую ​​реакцию? Изуку отрицательно покачал головой. Он не хотел ничего говорить. Он ничего не мог сказать. — Можно вопрос? — Изуку хрипло выдавил. Доктор Номура изобразил изможденную ухмылку. Она была маленькой, на его серебристом лице. Изуку нравился его терапевт. Раньше он ненавидел его. Но это была скорее идея терапевта, которого он ненавидел, а не доктора Номуры. Теперь ему нравилось проводить здесь время. В хорошие дни. Сегодня был не очень хороший день. Или, может быть, был. Это был эмоциональный день, но это был день, когда доктор Номура, казалось, получил от него больше записей, чем обычно. Изуку нравилось, как доктор Номура выглядел, словно он из черно-белого фильма, и как он всегда был терпелив. Всегда спокоен. Он доверял ему. Но Изуку был уверен, что сказав ему, кто он это изменит отношения, а он этого не хотел. — Вы чувствуете это? Мою ауру? Я уже спрашивал вас раньше, но выничего не ответили. Доктор Номура не казался удивленным вопросом, но, похоже, он застал его врасплох. — Да, — быстро, но спокойно ответил доктор Номура. Как всегда спокоен. —На что это похоже? — спросил Изуку и доверился доктору Номуре, чтобы он не дергался и был честен. Это была еще одна вещь, которая ему в нем нравилась. Он никогда не лгал. Его терапевт задумчиво хмыкнул, но Изуку снова увидел печальный взгляд в его взгляде. Изуку не мог не сжаться в кресле при этом, и даже больше, когда доктор Номура запустил пальцы в свои длинные белые волосы. — Она меняется изо дня в день. Это полезно как терапевту, потому что я сразу знаю, когда ты приходишь, какое у тебя настроение, насколько оно сильное. Так что я готов к тому, как пройдет день. Конечно, это заняло у меня некоторое время, но теперь я знаю. Чем дольше я тебя знаю, тем чаще я могу сказать, когда ты лжешь. Твои зрачки тоже меняют цвет, и у меня в блокноте есть таблица, которую я сейчас выучил наизусть, чтобы увидеть твои эмоции. Но вернемся к твоей ауре. Думаю, либо я к ней привык, либо ты стал лучше ее контролировать. Раньше это было ошеломляющим, даже когда ты не был эмоциональным. — Извините, — перебил Изуку. —Не сожалейте о том, что ты не можешь контролировать. Это как чувствовать внутри своего сердца. Независимо от того, какие у тебя эмоции, я чувствую, что вы добрый человек, который хочет помочь окружающим. Я чувствую твою самоотверженность. Я чувствую кого-то сильного с удивительным потенциалом. Он теплый и защищающий. Я думаю, если бы ты тоже захотел, ты могли бы поднять кому-то настроение одним лишь усилием воли. Изуку рассмеялся: — Я был бы ужасен в миссии под прикрытием, если бы когда-нибудь стал героем, не так ли? — Зависит от миссии под прикрытием. Если бы вы притворялись терапевтом, вы бы отлично справились. Злодеем не очень. Он рассмеялся в ответ. Изуку улыбнулся, от чего доктор Номура просиял. — Я смог почувствовать, что ты за человек, с того момента, как мы встретились. Сначала я был весьма шокирован, почувствовав такую ​​силу, исходящую от маленького мальчика, но теперь, когда я знаю тебя, действительно знаю тебя, я думаю, что могу сказать, что большая часть этой силы заключается в том, насколько сильна твоя мораль. Улыбка Изуку ослабла, но осталась. Он взглянул на часы и удивился, увидев, что их сеанс близок к концу, и впервые почувствовал искреннее разочарование. Затем он повернулся к окну. — Дождь прекратился, — сказал он. Доктор Номура повернулся к окну за своим захламленным столом. — Полагаю, да, — сказал доктор Номура, и что-то в его тоне заинтересовало Изуку. Доктор Номура повернулся к нему, одарив его стабильной, но шокированной улыбкой. Изуку растерялся, склонил голову вправо и чуть крепче сжал стресс-мяч. Он видел трещины в специальной ткани... э... пластике? — У меня есть для тебя домашнее задание, — сказал доктор Номура. Изуку хмыкнул при мысли о домашнем задании, а доктор Номура усмехнулся. — Ничего сложного, обещаю. — Что? — скептически спросил Изуку. — Я хочу, чтобы ты записал как минимум три вещи, которые тебе нравятся в твоей причуде. Я хочу, чтобы ты сделал три вещи, чтобы помочь кому-то, без своей причуды, если сможешь. Я хочу, чтобы ты записал, что и как ты чувствовал после этого. Я хочу, чтобы ты попытался уснуть. Раз на этой неделе. Может быть, даже полежать немного, отдохнуть, послушать музыку. У тебя есть плейлист с твоими любимыми песнями? — Нет? — Сделай один. И я хочу, чтобы ты показывал мне плейлист при каждом посещении. — Что-нибудь еще? — спросил Изуку. Доктор Номура собрал свои седые волосы в хвост и повернулся к окну, впервые за несколько дней… недель? Дождевая вода медленно падала на окно, хотя дождь прекратился. — Да, — обернулся доктор Номура. — Я хочу, чтобы вы записали погоду, и я хочу, чтобы вы рассказали мне, что вы чувствуете во время нее. Изуку кивнул и записал все свои задачи в блокнот. Ему еще предстояло показать никому, кроме папы, мамы, Каччана или, ну, Хирумы, что внутри, но, возможно, на следующей неделе он покажет доктору Номуре. — На следующей неделе, — сказал Изуку, улыбаясь от уха до уха впервые с ну… с тех пор, как Хисаши и папа подрались. — Я покажу вам, что внутри. Доктор Номура сложил руки вместе, его темные глаза сверкнули. — Я бы с удовольствием, Изуку. О, и еще, подари это своей маме! — Он передал ему манильскую папку, которая могла быть тяжелой для нормального человека, судя по ее толщине. Изуку собирался обменять его на мячик от стресса, но доктор Номура радостно покачал головой. — Оставь его. Он твой. Я не смог бы сжать его, даже если бы попытался. Изуку посмотрел на мужчину, который на самом деле был очень мускулистым. Если бы Изуку увидел его на улице, не зная, кто он такой, Изуку подумал бы, что он борец или что-то в этом роде. Он был в основном мускулистым, что определялось узкой черной водолазкой, которую он всегда носил. Изуку был уверен, что у мужчины был заполнен целый шкаф. Вероятно, он был таким же мускулистым, как Хисаши и папа. Ну, папа, когда он был Всемогущим, а не Тошинори. — У нас есть еще несколько минут, — сказал Изуку, откладывая уход. Доктор Номура улыбнулся ему. — Да, есть. — Спасибо, — сказал Изуку. — За все. Я знаю, что я не самый простой. — Веришь или нет, ты легче, чем большинство моих пациентов. Это удивило Изуку, но он знал, что это правда. Доктор Номура всегда был честен. Он снова улыбнулся. Сегодня он ошибся и сказал, что сегодня был плохой день. Сегодня был, наверное, лучший день, который у него был за долгое время.

***

Однажды ближе к вечеру Изуку был загнан в угол одним из своих учителей. В последнее время Изуку ел с ними, а не в библиотеке, где он ел с Каччаном. Он нашел утешение со своими учителями, особенно с Чугатанокума-сенсеем или Кума-сенсеем для краткости. Он был среднего роста, на полторы головы выше его. Но Изуку было двенадцать, и он был маленьким для своего возраста. У Кумы-сенсея была причуда мутации, он был похож на медведя. — Изуку! — Сказал Кума Сэнсэй, улыбаясь, как только мог своей медвежьей мордой. — Да? — Я хотел поговорить с тобой кое о чем. — Хорошо. Они подошли к кабинету Кумы-сенсея, и внутри были еще два учителя. Танака-сенсей двухлетней давности, учитель, которого ему еще предстояло встретить, и, наконец, директриса. — У меня проблемы? — спросил он, даже не подумав. — Небеса нет! — сказала директриса, сцепив руки. Рыжие волосы упали с ее пучка на голубые глаза. Ее счастливое выражение на долю секунды сменилось сожалением, когда слова сорвались с ее алых губ. Он увидел, как ее глаза метнулись к женщине рядом с ней, стрижке пикси с розовыми волосами и закрытыми терпеливыми глазами, это была учительница, которую он не знал. Или он предположил, что она учительница. — Ладно… — начал Изуку в замешательстве. — О чем вы хотели поговорить? — Он вздрогнул от своей грубости. — Если не возражаешь, я спрошу. Кума-сенсей вымученно усмехнулся, прежде чем подойти к своему столу. Он поднял голографический экран, который Изуку предположил, что это результаты вчерашнего теста. Они выглядели хорошо. Сто процентов. Он растерянно сморщил лицо, хотя стопроцентных баллов у него было предостаточно. Никогда раньше его за это не вызвали ни учитель, ни даже директор. — Как ты знаешь, это стандартизированный тест, — начала прыгать на цыпочках директор. У нее было много энергии, и, может быть, это было потому, что ей было немного за тридцать, или она просто была очень взволнована. Она напомнила ему некоторых девочек из его класса. — Да, — сказал он, глядя, как они все еще не собирают кусочки воедино. — Никто другой не проходил этот тест на сто процентов, — сказала она. Он посмотрел на нее пустым взглядом. — Что? Никто в школе… — Стране, — поправила она. Он сузил на них глаза, все еще не понимая. — Никто в стране не получал высший балл. Ни разу за последние пятьдесят лет такого не происходило. Во всех школах его проводят. — На этот раз это была женщина с розовыми волосами. Ее голос заставил всех замолчать. Что он нашел странным. Но вопросов по этому поводу не задавал. — Это не имеет смысла, — сказал он. — Я не настолько умен, как мне кажется. Это, должно быть, ошибка. — Этот тест проходил по математике на уровне колледжа, а также по нескольким языковым головоломкам. Студентам разрешалось пропускать любую задачу, с которой у них были проблемы, но это существенно снижало оценку. Средний балл составляет около 20%, некоторые из самых умных учеников получают 50% - 60%. Все учащиеся начальных классов сдают его в течение последнего года обучения, а затем еще раз в течение последнего года средней школы, а затем последний раз в течение третьего года старшей школы. Студенты, получившие 60% на этом тесте когда-либо за последние пятьдесят лет, известны как гении… — голос розововолосой женщины затих, когда его дыхание сбилось, и Изуку почувствовал в себе ужас. Он знал, что все они, кроме розововолосой женщины, знали его достаточно хорошо, особенно Кума-сенсей, чтобы чувствовать, что он напуган, а его зрачки были ярко-оранжевыми, как он предполагал. Он не мог быть гением. Нет. Этого не может быть! Он не хотел быть другим, чем он уже был. Он хотел быть как можно более человечным. Он хотел быть как можно более человечным, но подобные вещи делали это невозможным. Дыхание было слишком частым, на всеобщее обозрение, он прохрипел: — Должна быть ошибка. Я обычный. Пожалуйста. Проверьте еще раз. Пожалуйста. — Изуку, мы проверили десять раз, может, больше. Мы должны были быть уверены, когда увидели такой результат. А списать физически невозможно благодаря моей причуде, — сказала директор вдруг гораздо спокойнее и профессиональнее. Он посмотрел на нее. И обычно он засыпал новыми вопросами, но сейчас его просто тошнило. — Изуку? — обеспокоенно спросил Кума-сенсей, что вполне осязаемо в его темных глазах. — Твои зрачки только что стали серебряными, можете ли вы сказать нам, что это значит? Это означало, что он заболел. Он попытался сказать это, но у него получилось только невнятно произнести слово «больной» своим учителям. Его желудок скрутило, желчь обожгла горло. Его тело, всегда реагирующее на его эмоции, раздражало, потому что теперь ему действительно нужно было найти мусорное ведро. Он нашел одно и побежал к нему, его вырвало. Его рвало кровью, потому что еда просто растворялась в небытии, когда он ел. Он ел для вкуса, а не по какой-либо другой причине. Поскольку кровь исходила из его желудка, она представляла собой смесь желтого и оранжевого цветов, закрученных вместе, как шарики. Его еще больше вырвало от этого зрелища, и Кума-сенсей в шоке подбежал к нему. — Это не похоже на еду, — сказал он с еще более ощутимой тревогой. — Это не кровь, — сумел сказать Изуку. Он услышал какие-то вздохи позади себя, его руки обхватили пластик мусорного ведра, и он сразу же отпустил его, когда почувствовал, что пластик сломался. — Ты в порядке? Тебе нужна медсестра? — спросил кто-то позади него, возможно, Танака Сэнсэй. Он вытер рот. Покачал головой. Он поднял глаза и увидел Каччана в холле. Глядя на него с чем-то, что Изуку не мог назвать. Они смотрели друг на друга целую вечность, но, вероятно, всего несколько секунд. От этого Изуку снова захотелось вырвать. Но он этого не сделал. Он больше не чувствовал себя больным. Он просто чувствовал себя... пустым. Он чувствовал себя пустым. Он чувствовал себя истощенным. Он почувствовал тоску по возможности спать. Накануне вечером он попытался, как просил доктор Номура, но потерпел неудачу. В итоге он несколько часов рисовал наброски, прежде чем прочитал о некоторых причудах. Даже если всю оставшуюся ночь он чувствовал себя неудачником, это делало его счастливее, чем просто лежать с закрытыми глазами и мыслями со скоростью миллион миль в минуту. — Кацуки! — сказал Сэнсэй Кума, глядя на застывшего мальчика в холле. — Ты не возражаете, чтобы вызвать для нас медсестру? — На кой черт мне это нужно. Он сказал, что с ним все в порядке. — Он точно не… — начала женщина с розовыми волосами. — Но… — Он прав, теперь я в порядке. Я просто плохо отреагировал, — сказал Изуку, прежде чем фальшиво улыбнуться, показывая свои острые алмазоподобные зубы. Он знал, что каждый может видеть сквозь него. Не помогало и то, что у него буквально была аура и зрачки, транслирующие его эмоции всем. — Ты плохо отреагировал? — спросила директор. — Большинство детей были бы в восторге. Изуку переступил с ноги на ногу, прекрасно осознавая присутствие Каччана. Он чувствовал это, хотя у человеческого мальчика не было такой ауры, как у Изуку. — Еще одна вещь, которая отличает меня от других. Я скорее не… — его голос затих, отвлекаясь на тот факт, что он чувствовал запах своей крови, которая не пахла и не имела вкуса, как человеческая кровь. Человеческая кровь, по-видимому, имела металлический привкус. Но он знал, как это пахнет. Кровь была гнилая. И он ненавидел это. Он так ненавидел запах человеческой крови. Он предпочитал, чтобы оно было во плоти и гораздо труднее пахло. Его кровь была лучше. Пахнет чем-то вроде ванили, и на вкус тоже. Так что это был плюс. Он задавался вопросом, был ли это выбор. — Изуку, ты действительно не так уж отличаешься от других детей, — сказала директор. — Кроме твоего интеллекта. Каччан усмехнулся, и это заставило Изуку отступить от двери. Трое других учителей, включая того, имени которого он не знал, переглянулись. Он мог сказать, что они хотели протестовать, но не стали, потому что там был Изуку. Изуку внезапно услышал гром. Он вздрогнул и посмотрел в дальнее окно. Еще один шторм. Изуку взглянул на Каччана, скорее по привычке, чем для утешения. Каччан посмотрел на внезапный шторм, посмотрел на Изуку, затем на учителя, которого Изуку не узнал, выругался про себя, а затем по совпадению бросился прочь. К счастью, Изуку чувствовал, что его сердце больше не в желудке, но теперь оно было в горле. Он затаил дыхание. Он чувствовал на себе взгляды. — Вы двое были друзьями, верно? — спросил Кума-сенсей, на что он быстро кивнул. Они были лучшими друзьями. Все это знали. Вот почему, когда они перестали разговаривать, то, что произошло сейчас, два месяца назад, было таким шокирующим. Они ушли из школы на лето как можно ближе и снова вцепились друг другу в глотки. Или, по крайней мере, Каччан в Изуку. — Его результат на тесте был близок к вашему, он набрал семьдесят восемь процентов, — сказал Кума-сенсей. Директриса пристально посмотрела на него, вероятно, потому, что это было личное. Но по какой-то причине знание того, что у Каччана тоже такой высокий балл, Изуку почувствовал себя намного лучше. Тест на самом деле ничего не значил, так им сказали. Это было просто для измерения того, что они узнали и что они могли сделать. Глубоко вздохнув, он посмотрел на них снизу вверх, значит, он был, так сказать, гением. Быть первым человеком, который когда-либо получил сто процентов. На самом деле он не был человеком, и он не собирался этого говорить, но это заставляло его чувствовать, что он каким-то образом обманывает. Как будто он не заслуживал звания гения, да и не хотел этого. По крайней мере, Каччан был настоящим гением. От этого он почувствовал себя немного лучше. Даже если они больше не были друзьями. — Знает ли он? — Изуку поймал себя на том, что спрашивает после напряженной тишины. — Да, — сказал Танака-сенсей. — Наши родители? — Сегодня утром мы разослали электронные письма. Они должны знать. Изуку прикусил губу, прежде чем достать из сумки новый мячик для снятия стресса, чтобы сжать его. Это была единственная вещь, которая не сломалась, когда он приложил к ней всю свою силу. Ему это понравилось. Он повернулся к розововолосой женщине и поклонился. — Извините, мэм, извините, что не спросил раньше, как вас зовут? — наконец спросил он. Она неловко рассмеялась, розовые волосы упали на ее лавандовые глаза. — Я Мори Кагами, — сказала она, подмигивая ему. Имя звучало знакомо, и он не был уверен, почему. — Вы здесь учитель, верно? — Нет, я учитель в средней школе. Собственно разведка. Я хотел узнать, не согласитесь ли вы поступить в мою школу? — она спросила. — Какая школа? — он спросил. — Я должен спросить у родителей. —Средняя школа Мори. Тебя воспитывают мама и отчим, верно? — она спросила. Он кивнул. Она улыбнулась, и он увидел в этом облегчение. Почему она казалась облегченной? Его глаза оглядели комнату. Он увидел что-то в лице Кумы Сенсея. Оно было искажено, как будто ему было больно, но не физически. Он выглядел грустным, немного напуганным, и обеспокоенный, чего он не проявлял ранее, отразилось на его мрачных чертах. Изуку повернулся к директору, она все еще подпрыгивала на цыпочках, но он понял, что на ее лице была чистая эйфория, а на ее мягком лице отразился ужас. Ее рыжая челка все еще в небесно-голубых глазах. Наконец Изуку оказался лицом к лицу с Танакой-сенсеем. Волосы у нее были короче после той перемены, когда Каччан потерял слух, но выглядела так же. Ее губы были плотно сжаты, и он понял, что она изо всех сил старается не смотреть на Мори-сенсея. — Вы… важны? — спросил он Мори-сенсея, пытаясь прочесть комнату. Это было грубо, наверное. Но вдруг он почувствовал, как у него внутри что-то загудело. Его учителя смеялись, но теперь, когда он успокоился, а не застрял в голове, он понял, насколько натянутым был их смех. — Да, — сказала она, и ее губы сжались, а затем растянулись в улыбке, которая пронеслась от уха до уха. — Ой! Ты действительно не знаешь моё имя! — объяснила она, смеясь от искреннего удовольствия. Он сделал шаг назад, немного испугавшись. — Я Кагами. Богиня любви и чистоты. Снаружи проревел гром, его глаза расширились, и он сделал еще шаг назад, врезавшись в стол. Нет. Нет. Нет. Она знала, не так ли? Если бы она знала. Тогда учителя знали. А если бы знали. Скоро всего они знают. Ему казалось, что его снова вырвет. Потом он почувствовал ее руки на своих плечах, она опустилась на колени до уровня глаз. Она мягко улыбнулась ему. — Ш-ш-ш, — прошептала она. — Я ничего не буду делать. Я обещаю. Видеть! Она достала из сумочки набор дорогих фломастеров, и он удивился, как она вообще их достала. — Мне сказали, что ты художник. — Она похлопала его по плечу свободной рукой: — Давай, возьми их. Лучшие фломастеры? Я погуглила по дороге сюда. Он слабо кивнул ей, не желая брать их, но взял. — Ты все еще кажешься напуганным, — прямо сказала она. — Тебе нужны объятия? Он ничего не сказал, просто немного расслабился. Она восприняла это как «да», хотя это было не так, и обняла его. Он напрягся. Затем так тихо, что мог услышать только человек с ушами бога, она прошептала: — Они ничего не знают. Они все еще думают, что ты человек. Это твой секрет, я не собираюсь принимать никаких решений за тебя. Ты мой принц, и я думаю, что будет очень плохо, если я огорчу тебя, не так ли? Даже шепотом он мог слышать доброту. Он действительно не знал, что ответить. Никто раньше не называл его своим принцем. Он знал об этом с тех пор, как был раскрыт секрет Все За Одного, но на самом деле он никогда не использовал этот статус для чего-либо. Это было просто жестоким напоминанием о том, что он был не только богом, но и богом высшего уровня. — Спасибо, — сказал он, не утруждая себя шепотом. — За маркеры, — засмеялась она и снова подмигнула ему. Ему нравился Мори-сенсей. Может быть, потому, что она была первым богом, которого он встретил, и который не был частью его семьи. Или, может быть, ее акт доброты. Он уважал ее и знал, что это взаимно. — Ваша… ваша… школа… — пробормотал он. — Да?" — она вскочила, и у него немного закружилась голова. — Это для… — Одаренных. Вундеркиндов, гениев, богов, всех них. Моя дочь пойдет туда, она твоего возраста на самом деле. Но примером такого гения, как ты, является та девушка Яойорозу, которую я встретил несколько дней назад в женской подготовительной школе, у нее был балл чуть ниже твоего друга, Кацуки, с результатом шестьдесят восемь процентов. Мы просили его пойти тоже, но он отказался. Изуку рассмеялся: — Он хочет пойти в среднюю школу, не известную как выдающаяся. Он перфекционист и хочет идеальной истории происхождения. Наверное, как школа в нашем районе, Альдера. Он будет первым, кто поступит в UA из той школы, если пойдет. — Ты хочешь пойти в UA? — спросила она. — Больше всего на свете, — сказал он ей искренне, и знал, что все они могли слышать тоску в его голосе, даже он слышал это. Она улыбнулась ему: — Ты хочешь пойти в мою школу? — Да… но мне все равно придется спросить у мамы и отчима. В конце концов, это их решение. — Деньги не должны быть большой проблемой, — сказала она, — я предлагаю хорошую стипендию. — Деньги — не проблема, — сказал он. — Это просто… сложно. Она впервые нахмурилась. — Это твой выбор. Я не в том положении, чтобы заставлять тебя. Это не сделало бы меня очень хорошим помощником директора. — Помощником? — Мой муж — директор школы. Он кивнул. — К кому мне обратиться, когда я получу ответ? — он спросил. — Приходите ко мне, — сказала директор. — Когда вы сможете. Он улыбнулся ей. И прежде чем он это понял, перемена закончилась. Прозвенел звонок. И он махнул им всем, чтобы найти его следующий урок.

*

Изуку не мог ясно мыслить до конца дня. Напряжение разговора во время перемены гудело внутри него. Не помогла и буря снаружи. Он вытащил из сумки блокнот, записав, как сказал ему доктор Номура. Он положил стресс-мяч рядом с собой. Он задавался вопросом, когда буря прекратится, он действительно не хотел бежать домой под дождем. После школы он все время попадал под дождь и думал, не проклят ли он просто.

***

Первые две недели американской школы для Хирумы были настоящим адом. Поначалу ей очень хотелось сыграть беспричудную девушку из Японии по имени Кэролайн Коннерс. Ее история заключалась в том, что ее родители оба были американцами, и когда они переехали в Японию ради семьи и все такое. Затем из-за работы ее отца им пришлось вернуться в Бостон, штат Массачусетс. Ее отец, судя по всему, был музыкальным менеджером, а не бывшей правой рукой самого печально известного злодея или короля грёбаных богов. И от этого ее тошнило каждый раз, когда она вспоминала об этом. Ее матери по-прежнему разрешалось работать поваром, потому что это она умела лучше всего. Хирума была рада сыграть Кэролайн, потому что Кэролайн не была связана оковами злодейской причуды. Она вообще не была привязана к оковам причуды. Затем Хирума узнала, что быть без причуд почти так же плохо, как иметь причуду злодея. Единственная разница заключалась в том, что отсутствие причуд, по крайней мере, давало вам некоторую невидимость. Было ли ужасно то, что ей иногда хотелось узнать, кто такой Хисаши, раньше, чем все остальные, просто чтобы обменять свою причуду? Вероятно. Он был ужасен... и она ненавидела Хисаши. Но на самом деле он был ее единственной надеждой избавиться от этой причуды. Однако из-за недавних событий она оказалась в другом классе. Она обрела уверенность и попросила о более приятной обстановке, возможно, о новом начале обучения в другом классе. Поэтому она бродила по пустому классу раньше, чем туда зашел кто-нибудь еще. Она нашла стол на троих, к которому была прикреплена бирка с ее именем. Стол стоял возле приоткрытого окна, в которое дул сентябрьский ветер. На столе она увидела еще два имени. Офелия Нелл и Зак Джико. За этим столом сидела девушка с длинными волосами, похожими на расплавленное золото. Они с Хирумой робко и мимолетно посмотрели друг на друга. Они не знали, как начать разговор, пока Офелия не ахнула, услышав имя между ними. — Зак! О, мои боги! ЭТО КРУТО! — воскликнула она, ее глаза затрепетали, и Хирума увидел, что ее глаза тоже были золотыми. Как будто его позвали, вошел мальчик. Мальчик Офелия начал отчаянно махать рукой. У него были пушистые светло-голубые волосы, подстриженные под стрижку, светло-голубой цвет явно не был его естественным цветом волос, учитывая черную стрижку под пухом, как и его брови. У него были разные глаза и дьявольская улыбка на лице. Он мгновенно увидел Офелию и побежал к ней. — Я здесь сижу? — спросил он, затем взглянул на бейдж с именем, и его дьявольская улыбка растянулась от уха до уха. — Вы двое друзей? — она спросила. — Ага! — он сказал. Она услышала в его голосе очень тонкий японский акцент и сама не смогла сдержать тоскующей по дому улыбки. — Ты тоже японец? — спросила она. Он выглядел японцем, но ей хотелось знать, жил ли он там когда-нибудь. — Да, мои родители оба жили там. Но я и мои братья и сестры всю жизнь прожили здесь, в Бостоне. — Я из Японии, я только переехала сюда, — сказала она им. — Действительно? У тебя нет акцента? И твое имя супер американское. Я имею в виду, ты выглядишь так. Вы просто не говорите об этом, — прямо сказал он. Она не могла сдержать взгляда. — Ты свободно говоришь? — спросила она по-японски. Он кивнул, выглядя воодушевленным. — Я не понимаю, о чем ты говоришь, — заныла Офелия, чувствуя себя обделенной. Зак посмеялся над ней. — Офелия говорит по-японски! Типа: «О Боже мой», аниме, которое мы могли бы хоть раз посмотреть без субтитров! — Я не люблю сабы, больше люблю дубляж, — сказала Офелия. — К тому же актеры дубляжа обычно очень талантливы и все такое! — Слабо! — Хирума сказала это девушке, которую только что встретил, но оба ребенка засмеялись. — Но да, я понимаю, о чем ты говоришь. Я тоже больше предпочитаю дублированные версии. Не много. — Мне не нужны субтитры ни для американских, ни для японских шоу, — с гордостью заявил Зак. — То же самое, — сказала Хирума, не впечатлившись. — Не нужно это втирать, — сказала Офелия, и на ее золотистой коже появилось дразнящее выражение. — Моему другу дома сабвуферы вообще не нужны. Он просто естественно знает все языки! — сказала Хирума, пытаясь растопить лед. Но упоминание Деку заставило ее сердце упасть, и она обнаружила, что ее улыбка внезапно стала натянутой. — Ух ты, хорошая причуда! — они оба сказали. — Какая у тебя причуда, Кэролайн? Она съежилась, услышав и вымышленное имя, и страшный вопрос. Поскольку она больше не была Акасу Хирумой, она больше не могла идентифицировать себя со своей причудой, с которой у нее все было в порядке. — У меня её нет, — сказала она, и хотя это была ложь, она уже смирилась с ответной реакцией. Было бы ложью, если бы они спросили Хируму, в чем ее причуда. Они спросили Кэролайн. И Кэролайн на самом деле не была Хирумой. Почему это... Почему это было больно? — Ох, — сказал Зак, его голос дрогнул, но он посмотрел на Офелию. — Мой младший брат лишен причуд, — сказала она. — Так что я понимаю, как это. Мне очень жаль. — Мне тоже, — сказал Зак. — Мы сожалеем. — Не стоит, — сказал Хирума. — Меня это устраивает, правда. Это лучше, чем иметь причуду злодея. Но она не сказала этого вслух. Они странно посмотрели на нее, прежде чем переключить разговор на свои причуды. Офелия, очевидно, могла манипулировать золотом, что имело смысл, глядя на ее внешность. У Зака ​​была более интересная способность. Он мог манипулировать своими чертами лица. Не полный оборотень, но он мог делать с собой небольшие вещи, меняя свой внешний вид. Единственным недостатком были его дополнительные нервы, из-за которых он был очень слаб к боли. Он был чем-то вроде Тонкс из Гарри Поттера. Судя по всему, это была причуда его отца, в то время как у его мамы была причуда регенерации. Его сестра могла отрастить отрубленные конечности другим людям с помощью липидов своего тела. И его старший брат, близнец его сестры, оба унаследовали причуды своих родителей. Они были на год старше его и сейчас учились в одной школе. Кей и Наусо Джико. Зак был единственным, кто, судя по всему, получил американское имя. — Мой старший брат хочет быть героем. Так что, когда придет время, Наусо переедет к нашему дяде в Японии и, надеюсь, поедет в ЮА. В любом случае, таков план. — Ой, а чем занимается твой дядя? — Она поймала себя на том, что спрашивает. — Он терапевт. Со стороны моей мамы. Доктор Акира Номура, его причуда тоже крутая. Записывайте вещи его разумом. Она с интересом промычала: — Это не похоже на причуду твоей мамы. — Да, у них обоих есть причуды, как у наших бабушек и дедушек. Хотя моя мама, дядя и бабушка выглядят так, словно вылезли из черно-белого фильма. Почему я и мои братья и сестры одержимы тем, чтобы быть как можно более яркими. — Ярко-красная полоса мелькнула в его волосах, а глаза изменились с сине-зеленых на пурпурные и лимонно-желтые. — Моя бабушка — герой, — с гордостью сказал затем Зак. — Поехали, — простонала Офелия. — Действительно? Как ее зовут? — Информационный герой: Писец. — Разве она не ушла на пенсию? — спросила Хирума. — Подожди! — он вскочил со своего места, похожий на ребенка в кондитерской. Его глаза сверкали от волнения. — Ты действительно слышала о ней? Она была американским героем, а ты сказал, что ты из Японии и... — Писец была героем номер пять в Америке тридцать лет назад, поверьте мне, я знаю, кто она. Плюс большинство моих лучших друзей с Японии одержимы героями. — И снова мысль о двух лучших друзьях, которые думали, что она мертва, заставила ее почувствовать что-то горькое.

***

Ей нравились ее новые друзья, с ними было легко общаться. Особенно Зак, который свободно говорил на языке, который был для нее естественным. Зак и Офелия настояли на том, чтобы они пошли в городской кафе «Старбакс» и поучились после школы, но Хируме пришлось перед этим отправить маме сообщение. К счастью, мама сказала «да», и Хирума была счастлива, что нашла утешение в своей новой жизни. Хотя комфорт был далек от того, что она чувствовала. Она все еще чувствовала себя опустошенной и ей не хотелось открываться. Она тоже не хотела прощаться с ними. Ей нравились они оба.

***

— Хорошо, тебе нужно попробовать чай с лимонадом из белого персика! - сказала Офелия, подпрыгивая на цыпочках, дав Хируме первое прозвище. Она узнала, что Офелия танцовщица, и Зак хвастался тем, что она рассказала Хируме, насколько она хороша. Лицо Офелии покраснело. — Она одержима этими вещами. — Зак закатывает глаза и хмыкает. — Лично я прихожу сюда только ради кофеина. — Кофеин — мой единственный источник энергии, — смеется она вместе с ними. Офелия вскидывает бровь. — Означает ли это, что ты этого не понимаешь? — Нет, я, наверное, возьму столько эспрессо, сколько смогу. — Зак посмеивается над ней, кивая в знак согласия. — Я до сих пор не могу поверить, что кто-то из твоих родителей разрешает тебе пить это. Мне не разрешат, пока мне не исполнится пятнадцать. — Бессонница унаследована в семье, вредные привычки достались мне от мамы, — сказала Хирума. Офелия хмурится, прежде чем коротко кивнуть. — Ну, по крайней мере, мой рост не замедлится. — Это миф, — сказал Зак, возвышаясь над ними обоими ростом, которого не должно быть ни у одного двенадцатилетнего ребенка. Офелия цокнула языком от шока, узнав, что это неправда. В результате все трое рассмеялись. Но Хирума остановился, чувствуя вину за то, что оставил Каччана и Деку позади. Зак и Офелия, возможно, заметили, как она нахмурилась, а Хирума обняла их за руки и торжественно посмотрела в землю. Но если и было, что сказать, то ничего не сказали.

https://i.postimg.cc/SN8vy8wd/Untitled-Artwork-1-copy.jpg

***

Ее сын вошел в их роскошный пентхаус с расчетливым выражением лица и глубоко задумался. Квартира была намного больше той, в которой она жила после развода с Хисаши, и ненамного меньше поместья, в котором она жила со злодеем. Это был дом Тошинори, и они переехали сюда довольно быстро после того, как поженились. Единственная проблема заключалась в том, как далеко от начальной школы ходил Изуку. Конечно, Изуку был достаточно быстр и в достаточной форме, чтобы бежать туда, как будто он находился всего в квартале. Возможно, именно поэтому она была так удивлена, увидев его так поздно. И... промокшего. Снова шел дождь, но обычно он старался держаться подальше от него. В эти дни всегда шел дождь. — Изуку? — спросила она, отрываясь от выкройки, которую Масару попросил ее сшить. — Ты в порядке? — она спросила. Он посмотрел на нее и выглядел несколько ошеломленным. Его зрачки были горчично-желтыми, что означало, что он находился в стрессе. Она знала, что они с Кацуки в последнее время не в лучших отношениях, но они об этом не говорили. Подробности опустим. Это ее беспокоило, но она доверяла и своему, и сыну Мицуки. Даже если Кацуки был жестоким и немного вульгарным. — Мам, — начал он нерешительным голосом. Он оглянулся. — Где папа? — он спросил. Ей нравилось, что он называл Тошинори папой, каждый раз от этого у нее на душе теплело. Прошло четыре года с тех пор, как они поженились, и два года с тех пор, как Тошинори и Всемогущий стали в некотором смысле отдельными людьми. Она любила их обоих одинаково. Теперь она уже привыкла к этому. — Я здесь! — сказал Тоши ликующим тоном, выскакивая из кухни в гостиную через стеклянную раздвижную дверь. Это заставило Изуку фыркнуть. В эти дни мальчика было трудно рассмешить, поэтому выражение выполненного долга на лице Тоши заставило ее улыбнуться. Оно сжалось, когда горчично-желтые зрачки ее сына не потускнели. — У тебя стресс? — спросила она, зная ответ. Изуку упал на диван рядом с ней. Тяжело вздохнув, чего не следовало бы ни одному мальчику его возраста, он слабо кивнул, закрыв лицо руками, зеленые кудри рассыпались по сторонам. — Судя по всему, — начал он приглушенным голосом. — Видимо, я гений. Это застало ее врасплох. Она действительно не знала, что ответить, и, черт возьми, это заставило ее чувствовать себя ужасно. Она пригладила его кудри и не остановилась, когда он вздрогнул от ее прикосновения. Она никогда этого не понимала. С тех пор... как они умерли... ее губы дрожали при мысли о них... но с тех пор, как они умерли, Изуку нервничал. Доктор Номура объяснил, что это связано со стенами, которые он воздвиг, опасаясь снова пораниться. Потерять кого-то другого. Изуку потерял своего отца, Хируму и Каччана. У всех разные отношения, но потерянные все равно. Доктор Номура все еще понятия не имел, что Хисаши — это Хисаши. Но он знал, что он злодей. Доктор Номура объяснил, что многие дети родителей-злодеев чувствуют себя виноватыми за то, что сделали их родители, даже если они в этом не участвовали. Изуку, похоже, так не думал, но, возможно, так оно и было. Изуку боялся открыться даже ей. — Что ты имеешь в виду, мой мальчик? — спросил Тоши, глядя на нее впалыми глазами. Она пожала плечами. — Я получил сто процентов на этом тесте. И судя по всему, за последние пятьдесят лет его раздавали по всей стране, и никто раньше не набирал больше 60%. Я, Каччан и девушка по имени Яойорозу были первыми. — Я не знаю, это я или… что я такое. Но они выглядели так гордыми мной, и мне кажется, что я обманываю. Я не совсем гений, не так ли? Я не человек и… — Позвольте мне остановить вас, — сказала она. Он посмотрел на нее сквозь свои локоны и пальцы. — Я не гений и не человек. Были исследования, которые показали нам, что, хотя существует множество физических различий, ментально и эмоционально боги и люди очень и очень похожи. Если ты гений, то это не из-за того, кто ты есть, а исключительно из-за того, какой ты есть. Ты не обманываешь. И чем это отличается от человека с причудой IQ, он жульничает? Он напевал на это. — Нет, — сказал он, выпрямившись. Изуку всегда был тем, кто мог ее удивить. Настолько, что сюрпризы уже не были сюрпризами. Поэтому, наблюдая, как его глаза начали наполняться слезами, а зрачки меняли цвет от уродливого желтого до сапфирово-синего, ее сердце резко упало. Но она не была удивлена. Нет. Это не так. — Я хотел бы быть… нормальным, — тихо всхлипнул он. Она проклинала себя, потому что это была ее вина, что он не был таким. Она прокляла Хисаши за то, что он должен быть тем, кем он был, и заставил ее влюбиться в него. Только для того, чтобы ребенок был воспитан ради власти. Изуку был создан для власти. Но она сожалела о многом, сожалела о том, что была такой глупой и наивной, когда Хисаши буквально вошел в ее жизнь. Сожалела о многих решениях, которые она приняла, воспитывая Изуку. Но она никогда не пожалеет, что у нее появился Изуку. Он икнул, глядя в потолок: — Хотелось бы мне иметь только одну причуду, хотелось бы иметь средний интеллект, хотелось бы спать, хотелось бы проголодаться, хотелось бы, чтобы мне было легко пораниться. Мне бы хотелось... пока нет... но со временем умереть. Я бы хотел… — его рыдания взяли верх, и он начал обнимать колени. — Хотел бы я быть просто человеком. Она посмотрела на Тошинори, который не заметил ее взгляда, поскольку был полностью сосредоточен на мальчике рядом с ней. Ей хотелось бы знать, как ответить. Было столько желаний, но ничего не происходит. Поэтому Инко откашлялась: — Я люблю тебя, Изуку. Именно таким, какой ты есть. Она ненавидела то, что, когда он смотрел на нее, он не казался убежденным. Он просто пожал плечами, выгнув бровь в общем сомнении, и если это не сокрушило ее, то рыдание, которое он издал несколько секунд спустя, сделало это. — Изуку? — сказала она, нахмурив брови и плотно сжав губы. — Мама... я правда верю, что ты думаешь, что любишь меня таким, какой я есть. Так что спасибо тебе за это. Но я знаю, что ты этого не делаешь. Она замерла. Глядя на сына. Он посмотрел в ответ, и она увидела вспышку страха в его глазах... буквально. Он прижал руки ко рту, не веря своим словам. Она просто смотрела на него, удрученная, обиженная, задаваясь вопросом, что она сделала не так, что он подумал, что она не любит его за то, что он есть. — Мама… — прохрипел он, когда ее собственные шлюзы открылись, и слезы потекли сильнее, чем когда-либо. — Ты думаешь, я не… — ей хотелось вырвать. Рвота уже обжгла ей горло. Она почувствовала головокружение. Тоже легкомысленно. Ей хотелось привязаться к сыну. Сказать ему, как сильно она его любила. Что она сделала не так? — Твоя мать любит тебя, Изуку, — сказал Тошинори, кладя руку Изуку на колено. Он не вздрогнул от его прикосновения. Ни разу. Она завидовала этому. Но чувство вины, которое она чувствовала, было намного сильнее. Гораздо более мощным. Изуку продолжал смотреть на нее, прижав руки ко рту. Слезы все еще лились, но он уже молчал. Очень тихий. — Я таааак сильно люблю тебя, Изуку, — сказала она, хватая его за руки. Он снова вздрогнул, но она не отпустила. Она просто усилила хватку. Глядя в его широко раскрытые глаза, глядя в них, как его зрачки меняли цвет от устрашающего оранжевого до темно-фиолетового. Вина. Темно-фиолетовый был чувством вины. — Мама… я знаю, что… я… – его голос затих. Он тяжело вздохнул, вероятно, чтобы успокоиться. Возможно, он снова забыл дышать. Это происходит, когда он становится слишком эмоциональным. Ему не нужно было дышать. Ей тоже. Но это успокаивает их обоих, и они оба знали, как опасно не сохранять спокойствие. — Пожалуйста, не поймите это неправильно. Но мама... я люблю тебя... и знаю, что ты любишь меня. Но ты не любишь меня то, кем я являюсь. Если бы это было не так... Не думаю, что мне пришлось бы убеждать тебя выйти на улицу впервые за пять лет. Пять лет, и я ни разу не выходил на улицу. Никакой травы. Ни какого свежего воздуха. Без людей... ничего из этого. Это много. Я ненормальный, и я это понимаю… но нам обоим хотелось, чтобы мне было легче. Эти слова поразили ее, как кинжал. Она знала, что совершила ошибку, приютив его много лет назад. Вот почему она дала ему свободу в тот момент, когда казалось, что его силы находятся под контролем. Она никогда не думала о том, как это повлияет на него. Она должна была это сделать. Она должна была… — Изуку… — ей удалось заплакать. — Я... я никогда... мне очень жаль. Он сжал кулаки, но его глаза метнулись в пол. — Мама, не жалей. Это действительно не твоя вина. — Конечно, она не знала, что он имел в виду. Конечно, это была ее вина. Во всем этом была ее вина. — Я не хотел, чтобы ты это услышала. Мне жаль. — Он снова посмотрел на нее. — Можем ли мы сменить тему? Отдельно от нее хотелось, отчаянно. Другая часть этого не сделала. Мне казалось неправильным менять тему. Не сейчас. Но они тоже это сделали, и она это знала. Ей нужно было стать лучше. Лучше для Изуку. — Да, — всхлипнула она. Оно было слишком высоким и слишком шатким. — Я получил стипендию в школе, — сказал он тоном, совершенно противоположным тому, который вызвал у нее хлыстовую травму. Оно все еще было обижено и охвачено чувством вины. Но не обошлось и без малейшего веселья. Но оно было там. — Стипендия? — сказал Тошинори, его глаза излучали ощутимое удивление. Он помогал ей собраться с мыслями, отвечая первым, и это помогло. Это мне очень помогло. Ей придется поблагодарить его позже. — Средняя школа Мори, возможно, вы получили электронное письмо. — Она выругалась про себя. Ее электронная почта была… заполнена более чем несколькими тысячами непрочитанных писем. Это было единственное, что она не могла сохранить в чистоте. Инко ни в коем случае не была техническим гением и большую часть времени боролась с компьютерами. Включая электронные письма, что было печально, она знала. Но она просто не могла их обойти. — Средняя школа Мори? — Тоши ахнул, и по выражению его глаз она поняла, что упускает некоторую важную информацию об этом. — Да… — сказал Изуку. — Это лучшая средняя школа в стране, — с гордостью сказал Тоши. Гордость, которая, казалось, заставила Изуку улыбнуться. Даже если она была маленькой и кроткой, это была улыбка. — Да… но есть одна проблема. — И это? — Инко поймала себя на том, что спрашивает, ее голос все еще неглубокий, но, наконец, уже не рыдание. — Директор и заместитель директора — боги. Ой. Это была проблема. Но ей нужно было доверять Изуку. Показать ему, что она любит его таким, какой он есть, и если он хочет уйти, то кто она такая, чтобы ему мешать. — Ты хочешь пойти? — она поймала себя на том, что спрашивает. Изуку пожал плечами, но она видела тоску в его глазах. Его зрачки все еще были темно-фиолетовыми, и, если быть честной, обычно так и было. — Да, — сказал он в конце концов, — думаю, что да.

***

Изуку не мог описать, как ужасно он себя чувствовал. То, что он сказал маме, было непростительно. Это продолжало возвращаться к нему. Вина никогда не покидала его. Он хотел, чтобы это не произошло, но не мог. Он не мог избавиться от чувства вины. Но он также ненавидел то, насколько это было правдой в данный момент. Ну, большую часть жизни. Он всегда ненавидел то, кем был. Она не хотела, чтобы кто-нибудь знал, кем он был, чтобы защитить их или скрыть, что ее сын не человек. Что привело его к этому моменту. В своей комнате, чуть больше часа ночи. Он даже не пытался заснуть. Он знал, что это бессмысленно. Не тогда, когда его эмоции были настолько перемешаны и он повторял то, что сказал маме... снова и снова. Угу! Почему он не мог просто перемотать время и оставить это при себе? Какой смысл быть всемогущим, если он не может повернуть время вспять? Ему нужно было что-то, чтобы отвлечься. — Я, видимо, гений, — сказал он никому конкретно. Поначалу его комната выглядела довольно устрашающе. Она была большой. На самом деле довольно большой. У него была двуспальная кровать у дальней стены, прямо у двери. Там были синие простыни и темно-серое пуховое одеяло, закрывающее белое одеяло. Кровать на самом деле была довольно новой. Он попросил об этом, может быть, год назад, просто чтобы отдохнуть, когда был эмоционально истощен. Он еще не спал в нем... так что кто знает. Там было много подушек, в которые было весело прыгать. Было так уютно. При этой мысли он поднялся со своего вращающегося кресла за столом у другой стены, напротив кровати. На самом деле это было в нескольких метрах. Его стол стоял рядом с ванной комнатой в американском стиле, у стены, к которой он прислонялся. Каким-то образом ему удалось вычислить расстояние от двери в спальню до стола, используя в уме теорему Пифагора, и он понял, что, возможно, это ненормально. Он напевал про себя. Затем, проклиная себя, он должен был уловить признаки того, что он умнее среднего двенадцатилетнего ребенка. И помимо этого, судя по всему. Сама его спальня представляла собой идеальный прямоугольник. Стена, параллельная его двери, была сплошными окнами. Они были забелены для обеспечения конфиденциальности, но их можно было легко изменить одним нажатием кнопки. Между его кроватью и стеной, в которой находилась дверь, была дверь чулана. Параллельно с этим была его ванная. Параллельно с его кроватью находился письменный стол. Рядом находились ящики и полки для альбомов и художественных принадлежностей. А параллельно ящикам на другой стороне его кровати стояла большая книжная полка, заставленная книгами. Некоторые из художественной литературы, другие в основном о причудливой науке. У него было много плакатов и товаров Всемогущего, но он действительно смягчился после того, как герой стал его отчимом. Ну, он не хотел, чтобы папа чувствовал себя неловко, входя в его комнату. С другой стороны, большая часть его товаров всегда была в отличном состоянии и бесплатно. Преимущества папы как... Всемогущего. Хотя у него были и другие геройские товары. Толстовка Меткого стрелка. Тринадцатой наклейки в его альбоме для рисования. Лампа Эктоплазма. Его будильник, чехол для телефона, четыре, может быть, шесть других толстовок и пенал — все это было Всемогущим. Ничто не было Старателя. Товары Старателя были запрещены мамой давным-давно. Она ненавидела героя номер два, и он так и не понял почему. Однако он вырос с неприязнью к герою. Всегда обращая внимание на эти мелочи на экране и в журналах, вероятно, из-за маминого влияния, Старатель несколько раздражал его. У него под кроватью в ведре рядом со спальным мешком Всемогущего лежало еще несколько книг о причудах, которые были у него в тот раз, когда они отправились в поход, но он даже не воспользовался им (спальным мешком) по понятным причинам. Книги о причудах внизу были его наиболее устаревшими книгами. Исследования доказали обратное и даже больше. К его ужасу, наука не была очень развита даже по прошествии двухсот лет. У него была куча собственных недоказанных теорий, одну из которых он опубликовал в Интернете и получил похвалу за… еще один признак… Ему действительно следовало раньше понять тот факт, что он гений. Насколько он был гением? Именно этот вопрос он сейчас задавал себе. Глядя на темно-серый паркетный пол, он поджал губы. Он был босиком и собирался броситься на кровать, когда применил телекинез, чтобы достать свой ноутбук, ручку и блокнот. Лежа на кровати, он открыл компьютер и начал искать нерешённую математическую задачу. Он провел столько исследований, сколько мог, чтобы убедиться, что проблема полностью не раскрыта. И он нашел перспективную. Это было долго. Сложный, лишенный слишком большого количества информации. Можно было решить. Но еще никто этого не сделал. Вопрос был в том, сможет ли он? Он мог бы. Он посмотрел на это, и прежде чем он даже положил ручку на бумагу, его мозг вычислил это, вычислил и получил... тридцать семь. Что? Тридцать семь? Так просто? Нет. Он ошибался. Двенадцатилетний мальчик сделал это на какой-то бумаге. Почерк у него аккуратный... на первый взгляд. Он получил... тридцать семь. Он сделал это снова. Тридцать семь. Опять... по-другому. Тридцать семь. Он использовал графические методы… и получил тридцать семь. Он провел остаток ночи, пока его лицо и руки не были покрыты чернилами разного цвета, и он заполнил свой когда-то пустой блокнот разными способами решения проблемы. Некоторые слова он повторил. Бумаги лежали на его кровати. Ручки разбросаны повсюду. Тридцать семь каждый раз. Он решил эту проблему? Неужели Изуку решил эту проблему? Он спросил, когда солнце начало пробираться в его окна... нет. Он не мог этого сделать. Ему было двенадцать. Это было... невозможное уравнение. Число... нет... оно... Ответ был не тридцать семь. Он запустил руки в волосы и закусил губу. Желание ругаться, как Каччан или Хирума. Он тупо уставился на число тридцать семь и почувствовал, что ненавидит его. Он не хотел больше никогда видеть это число.

*

В течение дня. Это был единственное число, которое он видел. Он пришел в школу на тридцать семь минут раньше. Его учитель дал листок по математике с тридцатью семью задачами, и он никогда не осознавал, насколько они были простыми. Весь день он смотрел на часы, и минутная стрелка на тридцати семи минутах не раз преследовала его. И как-то во время перемены он пришел в кабинет директора, и она посмеялась над ним, сказав, что он тридцать седьмой студент, который видел ее сегодня. Ему хотелось кричать. Если бы он сегодня еще раз увидел это число… он бы закричал. — Почему ты хотел меня видеть? — спросила она. — Речь идет о предложении Мори-сан? — Да, — сказал он. — Я могу идти. Мои родители сказали «да». — Это прекрасно. Тебе повезло, что их было всего тридцать... — Пожалуйста, не говорите, что осталось всего тридцать семь мест, — простонал он. Она посмеялась над ним, прежде чем постучать пальцами по столу. — Нет, вообще-то тридцать шесть. Ему пришлось сдержаться, чтобы не заплакать от этих слов. Ух ты... он плакал из-за числа. — Изуку? — спросила она с беспокойством в голосе. — Ты выглядишь не в своей тарелке. Ты в порядке? К черту его осязаемая эмоциональная аура. — Да, со мной все в порядке… Вообще-то, я хотел тебе кое-что показать. Она изогнула бровь, и он почувствовал, как его щеки потеплели. Он легко краснел, и это было еще одним сигналом о том, как он себя чувствует. Но он проигнорировал это, вытащив из рюкзака утреннюю записную книжку. — Я, э-э… думал о том, что вы сказали мне вчера… о том, что я… — по какой-то причине он не мог произнести это слово вслух. — Гений? — она закончила за него, и он кивнул. — Ну, мне было интересно, насколько… не могли бы вы… я не знаю… Посмотреть, прав ли я? — он передал ей блокнот. Она пролистала его. Снова и снова видеть одно и то же уравнение, решенное сотнями разных способов. Это само по себе было безумием и определенно вредно для здоровья. Но тот факт, что он продолжал получать один и тот же ответ и каждый раз ожидал разного результата, определенно вызывал беспокойство в ее взгляде, чем больше она пролистывала. — Когда ты это сделал? — спросила она, и ее голос внезапно задрожал. — Вчера вечером… э-э, сегодня утром. Ночью. — Все это? Ты спал? — Я не сплю, мэм. Шок на ее лице был ощутимым, но она отодвинула его и продолжила листать страницы. — Это… обширно. Что это вообще за уравнение? Я не помню этого? — Нерешённое. Я, э-э... посмотрел уравнения, которые так и не были решены, и мне, э-э, захотелось посмотреть, смогу ли я их решить. Из-за этого она полностью уронила блокнот. Она извинилась за свою внезапную реакцию. Но она никогда не переставала смотреть на него, как на какого-то монстра... и она не за горами. Это была горькая мысль. — Мне придется показать это совету по образованию, но я позову тебе, Изуку-сан. Сан? Никогда не было... вау. Если бы он был кем-то другим, он подумал бы, что это, возможно, помогло бы ему почувствовать себя лучше. Но этого не произошло. Это только еще больше его разозлило. Ему захотелось среды. По дороге домой снова грохотал гром, но не умолкал со вчерашнего дня, так что снова было неправильное слово. По крайней мере, дождя больше не было. Он был на улице, проверяя свой дом, когда почувствовал очень легкое постукивание. Он повернул голову и увидел мальчика на земле. Неужели он врезался в него? Обычно они достаточно чувствовали его присутствие, чтобы избегать его. Изуку оглянулся и увидел на нем несколько глаз, что было нормально, зная, что сейчас, в двенадцать лет, его аура явно принадлежала ему. — Ты в порядке? — спросил он мальчика на земле. Мальчик вскочил и смущенно потер затылок. Он был выше Изуку, но ненамного. Похоже, ни у кого из них еще не было резкого роста. — Да, — сказал мальчик, и Изуку увидел выдающиеся мешки под его фиолетовыми глазами. — Из чего ты сделан, из кирпичей? — Затем он спросил. — Э-э, нееет. Из-за моей причуды меня сложно ударить... кстати, ты не чувствовал мою ауру? — Это ты? — спросил мальчик. Изуку не мог игнорировать кислое выражение лица мальчика при слове «причуда», но оно исчезло, когда Изуку сказал, что это его аура. Обычно люди злились только тогда, когда он говорил им, что это его аура, а когда он говорил «причуда», все раздражалось. Мальчик пошевелил другой рукой, морщась от боли. Он закатал рукава и застонал. На руке у него был фиолетовый синяк. — Моя рука ударила тебя первым, извини, если это, повредило. Хотя я не могу поверить, что удар тебя сделал мне синяк. — Однажды кто-то ударил меня в грудь и сломал руку, — сказал Изуку, не совсем задумываясь. Лицо мальчика снова покисло: — Похоже на сильную причуду. — Его голос был горьким, и Изуку внезапно почувствовал себя удрученным. — Наверное, — простонал Изуку, слегка пнув асфальт, но все же сумев создать новую трещину на тротуаре. — Какая у тебя причуда? Он хотел это записать. Конечно, это был незнакомец. Но он выглядел ровесником Изуку, и ему внезапно захотелось его изучить. Это было жутко? — Э-э… — Мальчик внезапно показался неуместным. — Это не имеет значения, — отрезал он. Он начал проходить мимо Изуку, но Изуку упрямился, пытаясь хотя бы узнать имя мальчика. — Извините, это перешло черту? Я знаю, что некоторые люди не любят говорить о своих причудах. Хирума пробежала у него в памяти, и его сердце частично замерло. Мальчик остановился посреди улицы. Повернулся к Изуку с насмешливым удивленным выражением в глазах. Изуку понял, что у него белые зрачки, такого же цвета зрачки были у Изуку, когда он был эмоционально или умственно истощен. Это казалось подходящим для ребенка с мешками под глазами размером с Россию. — Большинство не предполагает, что они просто продолжают спрашивать, пока не получат ответ, — сказал он, и Изуку услышал гнев в его голосе, но также и… благодарность. — Если не хочешь, не обязательно говорить. Моя причуда — это то, о чем я тоже не всегда хочу говорить. Но мне хотелось бы знать ваше имя. Мальчик уставился на него, и что-то вроде улыбки тронуло его губы, но она не осталась. Он просто печально посмотрел в землю, развернулся на ногах и снова повернулся, чтобы идти. Изуку не знал, как это воспринимать, но мальчик действительно больше не хотел общаться. Поэтому, тяжело вздохнув или очень меланхолично вздохнув, он перешел улицу, прочь от уставшего мальчика.

*

Немного дольше, может быть, несколько минут. В эти дни Изуку с удовольствием проводил время дома. Наслаждаемся свежим воздухом. Он был не очень близко к дому, на самом деле, вообще не был близко. На самом деле он начал бронировать его с супер скоростью только в часе езды. Теперь ему было два. Прожить практически три часа до школы было проблемой только для детей без сверхскорости. Ему очень нравился свежий воздух. Затем он услышал крик. Изуку мотнул головой в ту сторону. Он уже слышал крики. Множество. Но никогда он не был настолько близко, чтобы вмешаться. Улучшенный слух был одновременно и благословением, и проклятием. Обычно герои уже были на месте происшествия. Он также мог услышать, может ли он чем-нибудь помочь, если ему нужно быть там. В этот момент он понял, что он был не единственным, кто слышал крик. Мало того, голос был знакомым. Он слушал. — Давай, мы не причиним тебе слишком сильного вреда. Это была твоя вина, что ты пытался разыграть героя, — выплюнул гортанный голос. — Я… — начал мальчик, которого он встретил ранее, и сердце Изуку упало. Ему следовало остаться рядом со странным мальчиком. Он услышал, как ленту разорвали и прижали к тяжело дышащему голосу. — Мы знаем о твоей причуде, мы не дадим тебе возможности говорить, — сказал другой голос. Он был резким, буквы «s» шипели. Изуку огляделся, его ноги двигались не на полной скорости, но немного быстрее, чем машина. Он почувствовал запах крови. Слишком. От ужасного запаха его собственная кровь подступила к горлу, словно желчь. Но он никогда не чувствовал большего облегчения... Он мог их найти. Он мог спасти его.

***

Хитоши был залит кровью. Было жарко, липко. Больно. Ну, это было больно. Он уже почти ничего не чувствовал. Он не мог дышать. Он не мог функционировать. Он смотрел на нападавших. Ну, раньше они напали на невинную девушку, которая отчаянно размахивала канцелярским ножом, пытаясь защитить себя. Когда он прыгнул, чтобы спасти ее, он использовал свою причуду, чтобы убрать с поля зрения одного из злодеев. Это было глупо. Это было опрометчиво. Но он должен был спасти ее. Подумать только, если бы он не столкнулся с тем зеленоволосым мальчиком, он бы перешел улицу, как обычно (ему пришлось уйти, и казалось, что мальчик шел в том же направлении), и никогда не смог бы спасти ее. Конечно, он не истекал бы кровью в переулке, но она бы истекла кровью... и кто знает, она могла бы стать великолепной! Она ушла. Слава богам! Блондинка с неряшливыми космическими булочками и улыбкой, слишком широкой и зубастой для человека, находящегося в смертельной опасности, была в безопасности. Он понятия не имел, где она сейчас. Но она была в безопасности. Теперь злодеев было трое, один из которых без сознания лежал на земле. Двое проснувшихся теперь пытали его на земле. Используя канцелярский нож, который оставила девушка. Разгневанный, он позволил своей жертве сбежать и сумел лишить их... друга... сознания с помощью "промывания мозгов". Больше ничего не болело. И он почувствовал, что скользит. Мир становился туманным, и хотя он постоянно уставал, сейчас он чувствовал себя просто изнуренным. Всё было красным. Всё было черным. Всё было белым. Всё было ясно как день. Тогда это было не так. Снова и снова, пока они говорили о нем. Играли с ним. Смеялись над ним. Все, что он мог думать, это то, что это злодеи. Монстры. И все, о чем он мог думать, это то, что люди думали, что он способен на это. Это заставило его чувствовать себя хуже, чем когда-либо. Люди думали, что он... Кровь, желчь, сердце все застряло в горле. Пока он смотрел, как две нечеткие фигуры гремят канцелярским ножом, играя в свои маленькие игры. Ему снова хотелось кричать. Но его рот был заклеен. Он не хотел умирать. — Но ты тоже не хочешь жить, — сказала мысль в глубине его сознания. Я хочу, чтобы это прекратилось. Он думал. Не совсем зная, что он хочет остановить. Тот факт, что он умирал... или тот факт, что он все еще жив. Он не мог сосредоточиться на этих мыслях, когда что-то ошеломляющее, но знакомое нахлынуло на него. Его глаза опустились. Все было красным. Все было черным. Все было белым. Все было ясно как день. Тот мальчик, что был раньше, был там. Потом снова все было неясно. Мальчик был исключением. Как будто мальчик не мог оставаться статичным в глазах Хитоши, каким бы неврозом он ни был. Его адреналин был на высоте. То было... то не было. Честно говоря, он не знал, как это работает. Но его тело онемело. Теперь было покалывание. Горячо, холодно. Больно. Была боль. Боль. Боль. БОЛЬ! БОЛЬ! БОЛЬ! БОЛЬ! БОЛЬ! БОЛЬ! БОЛЬ! БОЛЬ! БОЛЬ! БОЛЬ! БОЛЬ! Он хотел, чтобы это прекратилось. Останавливаться. Стоп-стоп-стоп...СТОП! Хитоши больше не мог думать. Все, что он мог делать, это кричать. Крик через боль. Кричать, пока у него не заболят легкие. Больше боли. Боль и боль... кровь. Кровь. Он чувствовал этот запах. Он был пропитан этим. Но нет. Теперь он тоже промок под дождем. Снова шел дождь. Гром. Молния. Боль. БУМ! Больше боли. Хитоши был мокрым. Мокрый от крови. Мокрый от дождя. Мокрый от слез, которые текли по его щекам. Тогда ему было тепло. Не жарко. Тепло. Он больше не боялся. Почему он не боялся? Ему все еще было больно. Все болело. Но он чувствовал себя в странной безопасности. Он все еще не мог рационализировать свое окружение. Все было отлито в статике. Все было нечетко. Но он увидел лицо, не окутанное помехами. Он увидел пару самых зеленых глаз, которые он когда-либо видел, вокруг бронзовых зрачков. Внутри них почти застряли зеленые звезды, сверкающие сотнями разной зелени. Даже зелень, о существовании которой он даже не подозревал. Затем он увидел разноцветные веснушки и зеленые кудри, ниспадавшие на лоб мальчика, которого он встретил ранее. Чем больше он сосредотачивался, тем больше понимал, что по всему лицу мальчика была розовая жидкость, которая мерцала в зеленом сиянии его глаз. — Кто-нибудь, вызовите скорую помощь! — хрипло закричал мальчик. Хитоши чувствовал себя в безопасности. Его только что чуть не убили. Его пытали. Его должно трясти. Он был напуган. Плакать, чтобы боль прекратилась. Однако сейчас он чувствовал себя в безопасности. Дождь продолжал лить, и гром все еще ревел, но что-то в этом утешало. — СЕЙЧАС! — кричал мальчик, его голос эхом перекликался с голосами, которые не были его. — Ты в порядке? — Затем он тихо спросил Хитоши. — Ты в порядке? Хитоши не мог произнести ни слова, но больше не чувствовал ленты на своем рту. Он кивнул, как мог. — Останься со мной... хорошо. Останься со мной. — Я… почему? — это все, что он мог прокричать. — Потому что тебе нужна была помощь. Останься со мной. Зрачки мальчика изменились с бронзовых на самые яркие из бирюзовых, которые Хитоши когда-либо видел, и он почувствовал прилив тоски. — Ты идиот, — сказал Хитоши. — Я знаю. — Спасибо… — его голос затих. — Останься со мной! Он пытался... он действительно пытался. Он чувствовал себя неудачником, но Хитоши заснул. А когда он проснулся, то увидел лицо врача.

***

Изуку пришел домой весь в крови фиолетововолосого мальчика. Ни мамы, ни папы дома не было, поэтому он поплелся по коридору, оставляя красные следы от своих красных туфель. Он вошел в спальню, затем в ванную, оставив красный отпечаток руки на серебряной ручке двери. Изуку был ошеломлен, если мог описать то, что чувствовал. Он не мог выбросить из головы взгляд мальчика. Взгляд чистой смерти. Он снял одежду, включил душ, немного причесался, прежде чем понял, что все, что он делал, так это испачкал кровью расческу. Он вошел в теплую воду, красная жидкость упала в ванну. Сквозь его волосы, его веснушчатую кожу. У него были только разноцветные веснушки на плечах, щеках и носу. Но остальные веснушки были нормальными. Когда вода потекла и смыла кровь, его мысли вернулись к битве. Изуку выбежал в переулок. Видя то, что можно назвать кошмаром. Мальчик из прошлого был весь в крови. Красная, малиновая, алая кровь. Она была повсюду и была гнилой. Изуку едва мог функционировать из-за чистого зловония. — Посмотрите, что у нас здесь: еще один ребенок пытается сыграть героя. Что с этим поколением? — прошипел мужчина резким змеиным голосом… — Никто больше не должен страдать, — сказал Изуку дрожащим голосом. Рядом с ним истекал кровью мальчик. Ему нужно было спасти его. Но он не мог использовать свои «причуды», потому что это было незаконно, и ему нужно было следовать закону, даже если они не были причудами. Ему следует попробовать поговорить с ними. — Перестань пытаться быть кем-то, кем ты не являешься, и беги в другую сторону, зеленая фасоль, — сказал другой, склонившись над истекающим кровью мальчиком с ножом в руке. — Положи нож. Он не сделал ничего плохого, — выплюнул Изуку и увидел, что они оба колеблются. — Он разрушил нашу месть. Спас эту жуткую блондинку. — Прошипел тот, у кого нет оружия, Изуку понял, что у него тоже змеиные черты лица. Может быть, причуда мутации? — ПОЛОЖИ ОРУЖИЕ! — потребовал Изуку. И они остановились. Потому что его голос перекликался с голосами, которые не были его, сотнями. Они смотрели на него со страхом в глазах. Но и здесь было что-то психотическое. Последний взял верх над страхом. Они бросились на него. И двенадцатилетний Изуку, вероятно, заставил их думать, что это будет честный бой. Конечно, он мог излучать силу и говорить устрашающим голосом, ему все еще было двенадцать. Они должны были ошибаться. Изуку. Был. Чертовым. Богом. Это должно было означать, что они облажались. И все же как-то…. Мужчина с ножом разрезал лицо Изуку, от нижнего века левого глаза до уголка рта. Это задело. Как будто действительно ужалило. Этого не должно было произойти, потому что Изуку в шутку столкнулся с гораздо худшим и выжил, ничего не почувствовав. Он почти не чувствовал человеческого прикосновения, если не обращал внимания. Почему он всегда вздрагивал от прикосновений матери... он действительно чувствовал это, но не привык к такому контакту. Почему Каччану пришлось освободить место для грохота взрывов только для того, чтобы Изуку привлек его внимание. Так почему же царапина от удивительно острого ножа причинила боль? Изуку прижал к нему пальцы, на его пальцах была розовая кровь. Он усмехнулся, и тогда он понял, что на этот раз они собираются бросить нож, и именно это заставило его создать зеленое силовое поле, чтобы заблокировать его. Его силовые поля никогда не были самыми сильными в мире, но они стали сильнее, чем на школьной площадке пять лет назад. Поэтому, когда нож разбил его, он был слишком ошеломлен, чтобы должным образом отреагировать на тот факт, что нож летит прямо на него. Нож попал ему в левый глаз. Он кричал. Он издал леденящий кровь пронзительный какофонический крик, от которого разбились окна над ними. Да. Разбились. Злодеи заткнули уши, нет, подождите, только злодей, похожий на человека. У него были ярко-оранжевые волосы, майка и черные мешковатые штаны. На его ногах были старые кроссовки, потертые и потрёпанные от времени. У змеиного злодея не было ушей, но он не был глухим. Он упал на землю и закричал гораздо ниже и тише Изуку, но, тем не менее, по той же причине... от боли. Изуку вырвал канцелярский нож, когда тот перестал кричать и проглотил хныканье. И швырнул канцелярский нож на землю, розовая кровь брызнула с острого металла и на потрескавшийся, покрытый лишайником асфальт. Изуку почувствовал знакомый ванильный привкус крови, обжигающий горло, что было для него эквивалентом желчи. Он почувствовал, как его глаз зажил, но все в нем было размыто, а восприятие глубины было искажено. Он выругался себе под нос и удивился, насколько в этот момент он походил на Каччана. Мальчик истекал кровью. Он не мог этого забыть. Он мог бы остановиться на этом позже. Сейчас не время. Он атаковал их телекинезом, но, как и все остальное, он оказался слабее, чем следовало бы. Он едва мог поднять их с земли и уронить. Он услышал треск. Стон. — Какого черта? — пробормотал человек злодей, — ты должен быть мертвым ребенком. Изуку ничего не сказал, он поджал губы, изо рта капала кровь. Он выплюнул его на землю. Чувство боли, о котором он даже не подозревал, могло когда-либо затронуть его. Он подбежал к ним, его ноги были тяжелыми, а руки вялыми. Он побежал к ним так быстро, как только мог, что было совсем не быстро. Это было скорее спешным шагом, и даже они видели, что он был медленным. ЛЮДИ ДУМАЛИ, ЧТО ОН МЕДЛЕННЫЙ! ЧТО, ЧЕРТ, ПРОИСХОДИТ? Он подобрал одного, змеиного, у которого теперь была чешуя гремучей змеи, когда Изуку увидел его вблизи, и швырнул его в кирпичную стену здания. Кирпичи треснули под ударом, но его костяшки пальцев начали кровоточить фиолетовым от силы. Если бы это было его обычным делом, он мог бы сдвинуть здание в сторону легким толчком большого пальца, теперь его руки были покрыты кровью, как и еще живой злодей, которого он держал. Пыль от кирпичей забила его нос, и он был рад, что ему все еще не нужно дышать, иначе он наверняка задохнется. Изуку не хотел смерти злодея, но потерять сознание было бы неплохо. Он использовал столько силы, сколько имел в себе. Почему злодея не было, Изуку было непонятно. Краем глаза Изуку человекоподобный злодей потянулся за еще одним ножом в кармане. Он схватил его. Бросил его. Изуку создал еще одно силовое поле, на этот раз более сильное, но недостаточное. Нож разбил его, и на этот раз вместо глаза Изуку он пронзил его череп и попал в кирпичи рядом с его товарищем. Изуку не смог закричать, так как нож пронзил его череп, мозг, еще раз череп. Изуку просто упал на колени, несколько ошеломленный. Он медленно моргнул, когда розовая кровь потекла из заживающей дыры в его голове. Теперь, когда он это увидел, нож оказался выкидным. Оно было маленьким, худощавым и теперь ярко-розовым. Изуку предположил, что это означало, что у этого человека была причуда силы, потому что для нанесения такого удара потребовалось некоторое сила. Дождь начал идти. Сильный. Гром прогремел, и Изуку лениво поднял глаза. Облака были красными, оранжевыми, аметистовыми и бронзовыми. Он чувствовал злость, страх и удушающую потребность защитить мальчика… не говоря уже о слабости и совершенной беспомощности. Именно в такие цвета превращались его зрачки, испытывая те самые эмоции. Красный был гневом. Оранжевый был страхом Бронза – это потребность защищать. Аметист был слабым или беспомощным. Погода соответствовала его эмоциям... почему он не понял раньше. Оглядываясь назад, это было очевидно. Злодеи отказались от потасовки и убежали так быстро, как только могли. Может быть, из-за страха перед тем, что Изуку не умер, или они просто не поняли, что оно того стоило. Возможно, они осознали, насколько неестественной была нависшая над ними буря. Изуку вспомнил мальчика через несколько секунд после того, как его голова перестала кружиться, и он проснулся от внезапного крика. Изуку поднял его на руки, внезапно почувствовав себя… нормальным? Это было трудно объяснить. Боль прошла. Как будто ничего и не было, если не считать того факта, что он был весь в радужной крови. Он почувствовал себя быстрее. Сильнее. Ошеломленный, но мир не был размытым. Когда приехала скорая помощь, они оба были в крови и поте друг друга. Грязь и грязь. Он кричал на фельдшера, каким-то образом зная медицинский язык, чтобы описать, что с ним не так, но замер, когда они спросили о нем. Нет, он не замерз, он убежал после того, как ему сказали, что мальчик с фиолетовыми волосами выжил, и не назвал им своего имени. Что вернуло его в душ. Льется кровь самых разных цветов. Изуку никогда раньше не думал о своем бессмертии. Но он сделал это сейчас. Если бы не он… Он даже не хотел об этом думать. После душа. Он был одет в рубашку для сна и удобные спортивные штаны. Он смотрел на себя в зеркало. У него был шрам. Настоящий шрам. Он шел от его левого глаза в угол рта. Используя зеркало поменьше позади себя, он увидел, что на затылке у него тоже был шрам, там, где прорезался выкидной нож. На лбу у него тоже был шрам, но он прикрыл его челкой.

https://i.postimg.cc/gJZTnZxG/Untitled-Artwork-32.jpg

Изуку стало плохо. Мало чем отличается от того случая, когда он спас Каччана много лет назад. Он нашел термометр. Когда он нашел один, он измерил ему температуру, а когда тот подал звуковой сигнал, вытащил его. Тридцать семь и девять градусов Цельсия. Дерьмо.

***

Изуку посмотрел в зеркало, его зрачки теперь посеребрены. Его внезапно затошнило. Горло горело. Он почувствовал ванильный аромат, который означал лишь то, что кровь подступила ко рту. Он пополз к унитазу. Выливаем в него лимонно-желтую и мандариново-оранжевую кровь. Он не остановился. Кровь хлестала, падала, он практически захлебывался ею, а потом все изменилось. Это были не яркие фруктовые оттенки, к которым он привык. Внезапно это была темно-серая, медленно движущаяся, не совсем непрозрачная жидкость. Это был не тот ванильный вкус, который у него ассоциировался с кровью. Нет... вкус был как плесень. Оно напоминало ему плесень и пахло еще хуже, чем человеческая кровь. Его желудок скрутило, костяшки пальцев побелели на краю унитаза. И скользкая субстанция скользнула по его горлу и изо рта, и это причинило боль. Горло болело, а язык горел. Это жгло его плоть, и во всем рту было сухо. Он не мог дышать. И он хотел. Ему хотелось воздуха. Он хотел этого. Жаждал этого. Но все, что он чувствовал, было тошнотой. Никакого тепла. Он чувствовал себя льдом. Он вспотел. Зубы стучали, руки дрожали. Он почувствовал запах дыма. Он посмотрел на свои руки, а они были пурпурные, предплечья синие. Он отпрянул от удивления. Его губы сжались, но слизь все еще текла из его рта. Он попытался проглотить это, но от этого ему захотелось еще больше блевать. Так он и сделал. Весь пол в ванной все еще был залит кровью. Розовой, желтой и оранжевой принадлежащей ему, но, поскольку ему еще не пришлось мыть плитку, она была в основном малиновой от человеческого мальчика, которого он спас. Кровь. Человеческая кровь, которая пахла так ужасно. Полупрозрачная серая слизь, вытекающая изо рта Изуку, пахла гораздо хуже. Все это. Он не мог с этим справиться. Он не мог функционировать. Он задохнулся, булькая слизью, практически тонул, но знал, что не умрет и не заснет. Он просто терпел это. Затем дверь открылась, распахнувшись с такой силой, что ветер чуть-чуть отнес его назад. В кадре был силуэт папы в форме Всемогущего. Изуку почувствовал ощутимый страх, когда его руки упали на руки Изуку. Помогая ему дышать, сесть прямо и вернуться к туалету. Ожидая, когда этот ад прекратится. Это длилось очень долгое время. Это уже казалось невыносимо медленным. Но тот факт, что потребовалось целых... тридцать чертовых семь минут... чтобы это прекратилось, был еще одной вещью, о которой ему действительно не хотелось думать.

https://i.postimg.cc/hPpp4r29/Untitled-Artwork-4-1.jpg

— Ты в порядке? — спросил папа, и это был первый раз, когда Изуку смог сосредоточиться на его голосе и понять. Губы Изуку задрожали, и он покачал головой. Теперь они оба были в крови. Красной, Розовой, Желтой, Оранжевой, темно-серой. Руки Изуку все еще были фиолетовыми, предплечья ярко-синими, небольшая часть бицепса, которую он мог видеть под рубашкой, была зеленой. Прямо как моя кровь. Он подумал. Он увидел, что папа все еще выглядит как Всемогущий, на его лице отразилось беспокойство, но также и боль. Он стиснул зубы, руки помогали Изуку сохранять равновесие. — Вы можете стоять? — спросил папа, на что Изуку кивнул. С помощью отчима Изуку удалось встать. Он споткнулся, чувствуя себя таким опустошенным. Ох, таким опустошенным. Но он смог пройти через это. Папа помог ему найти еще одну новую одежду для сна, пока Изуку снова вымылся. Чистый, Изуку лениво поплелся к кровати. Падая в неё. Больше не Всемогущий, папа убрался в ванной. Дать Изуку отдохнуть, даже если его глаза были открыты и лениво моргали, глядя в потолок. Он обнимал себя, ему было так холодно. Но ох как жарко. Его глаза защипало от новых слез, до боли, о которой он даже не подозревал, когда смотрел на высокий потолок, половина которого была световым окном. Когда папа вышел, с дикими глазами, но в то же время каким-то непроницаемым, он поджал губы своего костлявого лица. Его взгляд метнулся к Изуку, не подозревая, что Изуку наблюдает за ним. — Мама уже едет, — внезапно сказал он, заставив Изуку подпрыгнуть. Он все еще молчал, боясь услышать, какие звуки вырвутся из его голоса. Он кивнул, когда папа стоял над кроватью Изуку. Он всегда был высоким, даже несмотря на свою геройскую форму, но сейчас он выглядел устрашающе. — Хочешь рассказать мне, из-за чего все это? Частично это была не твоя кровь, и ты… в шрамах? — его голос был хриплым, и Изуку вздрогнул. Он был эгоистом, не думая, что вопросов не будет. — Я… — его голос был хриплым и болезненным. Поэтому он зажал рот и поднял руки. — Мальчик истекал кровью в переулке, и я подумал, что смогу его спасти. Но мои способности … — Он прервал жестикуляцию из-за нехватки слов, но вскоре продолжил, сделав короткий выдох. — Ослабели. Все они были меньше. Поэтому, когда нож вонзился мне в глаз и пронзил череп, я почувствовал это, остался шрам и… — он снова остановился, когда папа в шоке закрыл рот руками. Его глаза наполнились слезами, и Изуку поклялся, что услышал под нос героя. — Я должен был быть там. — Ты… ты… ты… — Изуку начал говорить, его глаза горели слезами, потому что горло болело. Он отодвинул ее и продолжил связывать слова вместе, даже если его голос был хриплым и каждый слог пульсировал. — …тебе не… не обязательно быть везде… повсюду. — Я должен был быть с тобой, — торжественно сказал папа. Откинув назад свои светлые волосы, слезы текли по его впалым щекам. — Что случилось со злодеями? Вы сбили их без сознания? С мальчиком все в порядке? — он отвлекся. — Злодеи сбежали. С мальчиком все в порядке. — Изуку вернулся к языку жестов. Папа кивнул. Затем папа рассказал Изуку, как он собирается убрать кровь в коридоре. Мама прибыла вскоре после этого и поспешила к Изуку, чтобы убедиться, что с ним все в порядке, возможно, она слишком сильно любила его. Затем Изуку вспомнил, что он сказал вчера, и чувство вины ранило его сильнее, чем ножи. Он знал, что она любит его. Ему никогда не следовало этого говорить. Наверное, она сейчас слишком старается. Сошла с ума от стресса. Вина бурлила в его и без того лихорадочном теле. Его больше не вырвало, но он потянулся к ней. — И-извини, — прохрипел он. Она уронила мокрую ткань, которую поднесла, ему на лоб и сочувственно нахмурилась. — Не извиняйся, Изуку. Тебе не нужно извиняться, — сказала она, поглаживая его челку, грустная улыбка тронула ее напряженные губы. Она знала, о чем он говорит. Он мог сказать. — Я… я… — он закашлялся, и это было гораздо больнее, чем говорить. Это мало чем отличалось от приступов папиного кашля, потому что изо рта Изуку потекло немного желтой крови. — Я знаю... я знаю, что ты любишь меня... мама. Я никогда не должен был... я не должен был... говорить этого. Она выдавила улыбку, кривую и очень уставшую, но искреннюю: — Я действительно люблю тебя, Изуку. Очень, очень, очень сильно. — Она говорила шепотом, но он чувствовал, насколько много для нее значили эти слова. — Мне очень жаль, — прохрипел он еще раз. — Это моя вина, Изуку. Не твоя. Я должна была… я должна стать лучше. — Ты… ты… ты… ты идеальна такой, какая ты есть, — сумел сказать он с безболезненной улыбкой.

***

Изуку болел неделю. Он все время не ходил в школу. Выходные закончились, и он доказал, что с ним все в порядке. Его кожа больше не горела на ощупь и не вызывала буквального обморожения. Ему было интересно, есть ли кто-нибудь с такой причудой, способный выбирать между заморозкой или сжиганием чего-либо. Однако Изуку не обращал на это внимания, поднимаясь по лестнице своей школы, впервые за неделю чувствуя себя нормально. Однако он держал голову опущенной. Не совсем непреклонен в том, чтобы показать всем одноклассникам, что испортило его лицо. Шрам на лбу закрывала челка, но тот, что исходил из уголка, скрыть было гораздо труднее, если вообще возможно. Увы, Изуку никогда не везло. Когда он вошел, все смотрели на него. Почему? Он не смог бы дать такой ответ. — ОЙ ДЕКУ! Черт. — ЧТО ЭТО? — Каччан закричал из конца коридора. Перед бюллетенем. Бюллетень, в котором были опубликованы оценки всех участников стандартизированного теста. Ой. О, нет. — Оценки, — сумел произнести он невозмутимо, глядя Каччану прямо в глаза. Кто остановился. Смотрел. Он пугающе замолчал. Так же поступили и все остальные. Изуку внезапно почувствовал себя очень маленьким, что не было редкостью, учитывая его рост, но он никогда не чувствовал себя таким маленьким, как сейчас. Маленький, прямо сейчас он чувствовал себя ещё меньше. Он сделал шаг назад и по нервной привычке резко вздохнул. Он начал слышать шепот и ропот о своих шрамах. Одноклассники смотрят и показывают пальцем. Потом стало громко. Потом стало слишком громко. Слишком громко. Невероятно громко. Изуку заткнул уши, чувствуя себя виноватым из-за того, что сделал это на глазах Каччана. Он побежал в другую сторону. Побежал в класс, который возглавлял Кума-сенсей, который, к счастью, в тот момент был его настоящим сенсеем. — Изуку, ты... О боже! С тобой все в порядке, они выглядят плохо! — Кума-сенсей воскликнул так быстро и так громко, что это заставило зеленоволосого мальчика резко повернуть голову. — Со мной все в порядке, — сказал он одним словом, сидя за своим дальним столом. Там еще никого нет, учитель подошел к нему. — Как ты их получил? — спросил Кума-сенсей, теребя свой ледяной синий галстук. Медведь-мутант с любопытством быстро моргнул своими черными глазами. Заставив Изуку вздохнуть. — Я… я… — спросил он себя в этот момент, хочет ли он, чтобы кто-нибудь действительно знал, как он получил шрамы. Ему следует что-нибудь придумать. Да, это казалось умным. — Я… упал с лестницы и неловко поцарапал лицо о ступеньку, — солгал он. Будем надеяться, что учитель не так хорошо читал его ауру, чтобы убедиться, что он лжет, как доктор Номура. Видимо так, потому что учитель сочувственно поморщился, прежде чем сказать: — Я рад, что с тобой все в порядке. А ещё мне сказали рассказать тебе кое-что очень важное! — Ага? — спросил Изуку, удивлённый ещё одним изменением в разговоре. — Этот блокнот. Который ты использовал для решения той математической задачи. Ты был прав! Мало того, что вы изобрели две новые формулы уравнений. Это уравнение было связано с теорией причуд, поэтому тот факт, что ты его решил, очень важен. Изуку посмотрел на него, пораженный, в основном из-за того, что лицо его учителя было таким, будто Изуку получил трофей в каком-то виде спорта, а не решил ранее нерешенное уравнение и случайно создал две математические формулы в причудливой науке. — Я… уоу… я не то же самое имел в виду, — пропищал Изуку, но, возможно, после трех секунд неловкого молчания он понял, что ему следовало сказать что-то другое. Кума-сенсей подвинул стул перед Изуку, его лицо потемнело, и, поскольку это был медведь, это было довольно страшно. Изуку попал в беду? Изуку достал мячик из своей желтой сумки, чтобы сжать его, но пластик одним движением расплавился в его руке от приложенной силы. Оказывается, он не мог использовать для этого все свои силы. Подождите. Нет. Что, если… Что, если он наполовину отключил свои способности, когда он сражался со злодеями, потому что они все стали сильнее. Он выкинул ужасающую идею из головы и вернулся к своему внезапно ставшему очень пугающим учителю. — Что-то не так? — спросил Изуку. — Нет, но есть кое-что, о чем нам нужно поговорить. — Голос Кумы-сенсея был строгим и серьезным, что обеспокоило Изуку. — Мы вчера говорили об этом с твоими родителями и… — Изуку перестал слушать, когда услышал это. Его родители. Разве они не сказали бы ему, если бы произошло что-то серьезное? Они вообще не вели себя странно. Возможно, это было не так уж и важно. Он снова включился, и его учитель сказал: — Это зависит от тебя, и это важное решение, но ты примешь его? — Э-э... извини... я не знаю, что вы там сказали. Я пропустил это. Можете ли вы повторить то, что сказали? — он спросил. Его учитель моргнул, глядя на него. — Нобелевская премия за причуды, Изуку. Тебя номинировали. Благодаря твоему прорыву в теории причуд, вы действительно можете получить одну из них. Ты примешь это? — спросил Кума-сенсей. Изуку посмотрел на своего учителя. Потом остатки разрушенного стрессового шарика у него в руке. Потом пустая комната вокруг него. Не совсем позволяя осознать то, что только что сказал ему его любимый учитель. Затем это ударило его. Как кирпич. Страх был единственной эмоцией, которую он чувствовал. В результате его зрачки стали очень бледно-оранжевыми. — Нет. — Изуку посмотрел на своего учителя. — Я не возьму её. Я не хочу этого. Я что? Нет… я… Нет… – Он закусил губу и зажмурился. — Нет, я не могу. — Ты уверены? Тебе нужно время, чтобы подумать? — Нет. — Его голос удивил его, и сотни других голосов отозвались эхом над ним. Его учитель, похоже, тоже был этим удивлен. Кума-сенсей вылез из кресла, в котором сидел. Изуку успокоился. Он робко извинился перед своим учителем, а затем спросил: — Разве у них нет многословного выбора, чтобы разобраться в этом… я имею в виду, кто победит? — Есть… я… думаю, ты просто особенный. Я имею в виду, что сказать, что ты, вероятно, самый умный человек в стране, было бы преуменьшением. — Изуку сглотнул и уставился в пол. — А что, если я не захочу? — спросил он дрожащим голосом. — Ты боишься, как тебя воспримут другие, не так ли? — Кума-сенсей встал, отодвигая стул на стол. Громко прозвенел предупредительный звонок о начале дня. — А кто нет? — спросил Изуку, телекинезом перетаскивая ближайший мусорный бак. — Так и есть. Но ты же не хочешь быть в центре внимания? — Я ненавижу это. — Мусорное ведро между ним и окном, он начал карандашом соскребать комок антистресса с руки и отправлять его в мусорное ведро. — Но ты хочешь быть героем? — Больше чем что либо! — он уронил карандаш на стол, мяч для снятия стресса выпал из его руки. Он с пристальным вниманием повернул голову к своему учителю. — Тогда тебе нужно будет участвовать в этом, быть героем. — Знающий взгляд учителя причинил боль, но он был прав. — Я знаю... просто... не так. — Изуку хотел оказаться в центре внимания благодаря героизму, а не интеллекту. Потому что он не был уверен, что его интеллект не был просто очередной причудой. Конечно, его учителя считали его причуды физическими, поэтому все считали, что это природный интеллект. Он не был так уверен. Много позже он узнал, что именно Мори Кагами номинировал его на эту знаменитую награду. Поэтому ему было довольно легко связаться с ней и сказать, что ему всего двенадцать, и он далеко не готов взять на себя такую ​​ответственность. Она не стала с ним спорить, и он был рад. Часть его задавалась вопросом, не знала ли она этого, потому что знала его секрет, другая часть задавалась вопросом, была ли она от природы хорошим человеком. Она использовала силу, которую имела, будучи одним из самых почитаемых богов, и его имя было стерто из номинаций. К счастью, вся ситуация была скрыта до конца школьного дня, но он не мог не задуматься о будущем. Будет ли он когда-нибудь к этому готов?

***

Очако закусила губу, глядя на оценки в бюллетене. Она получила двадцать два процента! Когда слезы потекли, она поняла, что высшая оценка в ее школе — тридцать семь. Ой? Она продолжала смотреть на остальные школы страны и поняла, что это смесь в основном десятичных и двадцатых процентов и всего, что между ними, а также иногда и тридцати. Те самые редкие сорок или пятьдесят. Фактически во всей стране только один студент получил оценку за сорок. Если быть точным, сорок три процента достались Тодороки Шото... Это имя звучало знакомо. Как? Она не знала и не настаивала на этом. Она поджала губы и увидела, что только пятьдесят (пятьдесят один процент) принадлежали Иида Тенья. Только шестьдесят или шестьдесят восемь процентов достались Яойородзу Момо, только семьдесят достались Бакуго Кацуки с семьюдесятью восемью процентами. Ни у кого не было очков в восьмидесяти или девяносто процентов. Но у кого-то была сотня. Мидория Изуку. Она всегда знала, что она не самый умный человек. Она умела разрабатывать стратегию и была быстрой на ногах, но ни в коем случае не была книжной смекалкой. Очако знала это, и ее это устраивало. Она всегда старалась улучшить свои оценки. Но получение всего лишь двадцати двух процентов не давало ей ощущения даже среднего интеллекта. Просто заставил ее почувствовать себя глупой. Однако она задавалась вопросом, насколько умным нужно быть, чтобы получить сотню, как это сделал Мидория. Или насколько умным нужно быть, чтобы получить сорок, как Тодороки. Если бы средний показатель составлял от двадцати до тридцати, то, вероятно, это было бы довольно умно.

*

Она вернулась домой, не желая рассказывать родителям о своих оценках. Их еще не было дома. Она сделала домашнее задание. Спала на диване, не обращая внимания на пустой желудок. Она проснулась, сделала несколько планок, отжиманий и несколько прыжков. Затем она попрактиковалась в использовании своей причуды на своих книгах, более тяжелых, предоставленных школой. Учебник по естествознанию был самым тяжелым, но сам по себе его было достаточно легко держать в воздухе. Все ее учебники вызывали у нее, возможно, легкую тошноту. Это было невозможно игнорировать, и она справилась с этим. Когда ее мама вошла в дверь, ее волосы растрепаны, но на лице сияет улыбка. Она бросилась обнимать Очако. — Мама? — спросила она в замешательстве. — Я так горжусь тобой! — кричала она. — Э-э… Почему? — спросила Очако в замешательстве, ее руки были прижаты к бокам от маминых медвежьих объятий. — Результаты стандартизированных тестов! - воскликнула ее мама. — У меня двадцать два… — Очако вырвалась из объятий и нахмурилась, глядя на маму, потому что либо мать ее жестоко высмеивала, что было непохоже на маму. Или это потому, что мама была искренне горда, что не имело смысла. — Знаете, как впечатляюще получить по ним оценку выше шестнадцати. Когда я была в твоем возрасте, у мне было двенадцать, а твоего отца — семнадцать, — объяснила его мама, смягчив выражение лица. Очако ошеломленно посмотрела на маму. Очако не слишком часто испытывала гордость, но это чувство заставляло ее чувствовать себя теплой и пушистой. Ее гордую улыбку было трудно скрыть. Она сияла. Улыбалась от уха до уха, когда ее мама заправила прядь волос Очако за левое ухо. — Ты молодец, я так горжусь тобой! — Спасибо, мама! — и Очако могла сказать это с гордостью.

*

Очако лежала рядом со своей мамой, которая прижималась к отцу на кровати. И если это была не жесткая неудобная кровать с царапанными простынями и самодельными одеялами, то это был уродливый, поросший мхом зеленый диван с большим количеством пятен от кофе, которые Очако не потрудилась сосчитать. Она лежала без сна, потому что ее что-то беспокоило. Воспоминание. Далекое и туманное. Как мечта. Мальчик с секущимися волосами и глазами. Не старше трёх. Она помнила мальчика, потому что имя Тодороки Шото было ей знакомо. Она лежала без сна, пытаясь уточнить детали дня, которые едва могла вспомнить в перспективе. Но она помнила его. Она вспомнила, как разговаривала с ним. Она помнила, как он плакал. Она просто не могла вспомнить почему.