С чем вы родились

После шести лет пребывания Шигараки у Инко родился ребенок. У нее был сын Изуку. И после шести месяцев материнства, сравнивая свое время с Мицуки и Нонкин, она обнаружила, что Изуку был очень… своеобразным. Во-первых, Изуку больше не разрешалось прикасаться к другому человеку. В прошлый раз, когда он схватил Нонкин палец, он сломал его. Ему было всего шесть месяцев. Поэтому Хисаши и Инко оба решили убедиться, что ребенок может научиться контролировать свою силу. Во-вторых, он никогда не спал. Буквально никогда. Он не спал ни разу. Она задавалась вопросом, сможет ли он вообще. В-третьих, он никогда не ел без принуждения. Он не голодал. Но они заставляли его есть, чтобы он мог хотя бы знать, как. Форт был скорее родительским выбором, чем сам Изуку. Она не хотела, чтобы мир нуждался в нем в таком юном возрасте. Она не хотела, чтобы его обвиняли в вещах, не зависящих от него. Она не хотела, чтобы его воспитывали, чтобы ему поклонялись. Поэтому она приняла решение, за которое, как она знала, некоторые возненавидят ее. Она спрятала его подальше. Только ее семья и близкие друзья знали о его существовании. И из-за этого он никогда не выходил из дома. Может быть, она была ужасной матерью, но для него было так много препятствий. Он не мог контролировать свои силы... причуды? Он может навредить кому-нибудь! Его могут... обнаружить, и его жизнь уже никогда не будет прежней. Она бы знала. Она пыталась жить нормальной жизнью после того, как ее величайшая тайна попала на первую полосу. Но это не сработало.

***

На второй день рождения Изуку они поняли, что Изуку менее похож на человека, чем Инко и Хисаши. Может быть, это потому, что он вырос, зная, кем он был. Возможно, в его жизни было меньше людей, которых можно было скопировать. Она не знала. Но его зрачки меняли цвет в зависимости от его эмоций. Его веснушки были яркими и очаровательными. Его зеленые глаза, как и ее, светились. Его зубы были острыми и алмазоподобными. Его кровь тоже была... странной. На его лице, шее и груди его кровь была неоново-розовой. В его плечах и желудке его кровь была оранжевой и в основном желтой. Кровь из его бицепсов и бедер была неоново-зеленой. На предплечьях и икрах была ярко-синяя кровь, а на ладонях и ступнях текла ярко-фиолетовая кровь. Тем не менее, его кожа была совершенно нормальной, как будто под ней была красная кровь, она была немного бледнее оливковой, чем у нее. Торт стоял на кухонном острове, а Бакуго Кацуки, Акасу Хирума и Шигараки Изуку сидели на полу в гостиной, смеясь и играя. Новости играют фоном. Все трое рисовали на листе бумаги мелками, разбросанными по всему полу. Кацуки закончил первым и заявил, что это гонка. Затем он бросился к своей матери, выкрикивая имя Всемогущего. Они давно не видели Тошинори, но она знала, что ему польстит двухлетний мальчик, нарисовавший фигурку на множестве случайных цветных пятен. — Очень хорошо, — сказала Мицуки, прежде чем сделать снимок. Кацуки зарычал на нее, прежде чем вернуться к Хируме и Изуку. Изуку нарисовал кучу зеленых каракулей, говоря им, что это автопортрет, что было очень мило, и она не могла не улыбнуться. Хирума нарисовал цветок (вроде.) Когда наступил ужин, малыши были пристегнуты ремнями к своим стульчикам. Взрослые смеются между собой. — Где Хибики? — спросила Инко. — Вообще-то я его весь день не видела, наверное, до поздна на работе, — сказала Нонкин. — Не должен быть, сегодня было спокойно, — сказал Хисаши. Инко постоянно забывала, что Хибики работал на Хисаши. — Хм, — сказала Нонкин нервным голосом. — В последнее время было тяжело. Мы много ссорились. — Ой, прости! — сказала Инко. — Не надо. Я обычно виноват в любом случае. Я всегда слишком много делаю из вещей. — Ну, если это важно для тебя, тогда ты должен это озвучить. На самом деле нельзя делать из вещей слишком много, — сказала Мицуки. Нонкин, похоже, не слишком убедилась и сменила тему разговора. — Так как же Изуку приспосабливается к своему всемогуществу, получает больше контроля? — Она спросила. Инко не была уверена, нравится ли ей слово «всемогущество», но, вероятно, это было самое подходящее слово. — Лучше, — ответил за них Хисаши. — У него еще не было лихорадки, поэтому он не переутомляется и не подавляет себя. Но он по-прежнему не должен делать ничего, что требует какой-либо силы. — Он знает, что может навредить кому-то, поэтому он все еще очень боится прикоснуться к кому-либо, — сказала тогда Инко. — Даже нам, но я не думаю, что он понимает, что мы не пострадаем.

***

Несколько дней спустя Изуку смеялся над Каччаном, когда мальчик хвастался, что умеет читать. Это было очень впечатляюще. Изуку тоже умел читать, но он не хотел отнимать момент у Каччана. — Я могу написать свое имя! — воскликнула Хирума, скрестив руки на груди. — Я тоже могу, Косички! — крикнул Каччан. — Перестань называть меня так, Каччан! — Когда ты перестанешь называть меня Каччан… Косички, — ухмыльнулся он. Хирума хихикнула, ее черные косички беспорядочно развевались, пока она вызывающе качала головой. — Я хочу прозвище! — Изуку закричал, чувствуя себя обделенным. — Деку! — Каччан рассмеялся. — ЭЙ! — Изуку игриво закричал, зная, что это значит, и это было альтернативное прочтение его имени. — Забавно, потому что ты притворяешься Деку. Изуку знал, что его следует оскорбить, но улыбнулся своему новому прозвищу. У него было прозвище, и это было все, что мог усвоить его двухлетний мозг. — Папы все еще нет, — сказала Хирума, поднимая с пола розовый мелок. — Мама боится. — Почему дядя Хибики ушел? — спросил Изуку. — Я не знаю. Мама не говорит мне почему. — Изуку нахмурился, в последний раз, когда он видел дядю Хибики, тот громко разговаривал со своим отцом. Они казались злыми друг на друга. — Я буду героем! — резко закричал Каччан, меняя тему разговора и роняя на пол оранжевый мелок. — Как Всемогущий! — Всемогущий? — спросил Изуку. — Ты много говоришь о нем. Кто он? — Лучший герой в мире! Он всегда побеждает! Я хочу быть как Всемогущий! Какую бы причуду я ни получил, я буду лучшим! — Что делают герои? — спросил он, когда Каччан вытащил из своего красного рюкзака куклу человека со светлыми, как у кролика, волосами. — Они помогают людям! — сказала Хирума. — Они бьют злодеев! — крикнул Каччан. — Злодеи? — Плохие парни, — сказала Хирума, дергая свои за волосы. — Они… причиняют людям боль. Герои спасают других от плохих парней и других плохих вещей. — Вау! — сказал Изуку, глядя на куклу Каччана. — Это Всемогущий! Изуку с благоговением посмотрел на куклу, потом подумал о героях. Он думал о злодеях. Зачем кому-то хотеть причинять людям боль? Люди были потрясающими! Он хотел быть частью народа! Его огорчало, что это не так. — Могу ли я стать героем? — он спросил. — Ага! Но у тебя должна быть хорошая причуда! — сказал Каччан. Изуку улыбнулся, возможно, у него нет причуды... но это не значит, что он бессилен. — Кто худший злодей? — спросил он. — Я слышал, что его зовут Все За Одного, — сказала Хирума. — Хотя никто не знает, как он выглядит. — Что он делал? — Не знаю, — ответила Хирума, — я знаю только, что он причинял людям боль. Действительно сильную. Мама сказала, что он не человек. — Я тоже буду героем! Каччан и я будем лучшими! И мы победим Всех За Одного, — заявил он, шепелявя на «р». Каччан просиял ему. — А ты, Косички? — спросил Каччан. Она промычала, прежде чем мягко улыбнуться им обоим. — Я не знаю, — только и сказала она. На самом деле это не имело значения, потому что с этого момента все, чего хотел Изуку — быть героем.

***

Мальчик чувствовал себя странно. Уставшим? Да... уставшим. Все было действительно ярко, когда он открыл глаза. Больно. Как только свет улегся, он понял, что все вокруг размыто. Он поднял свою маленькую голову и увидел человека. Кровь засохла на щеке мужчины. Решимость сверкала в запавших глазах. Мальчик хотел заговорить, но у него не было слов. Он держал рот на замке. Мужчина бежит с мальчиком на руках. — Все будет хорошо, — добродушно проговорил мужчина. — Я обещаю тебе это. Прости, что не смог спасти тебя, малыш. Мне жаль, что они схватили тебя... Мне жаль, что они схватили ее. Мальчик хотел бы знать, что это значит. Но он этого не знал. Кто она? Был ли мальчик, малышом? Это было его собственное имя? Нет, взрослые называют других детей малышами. Сколько лет было мальчику? Три. Он знал, что ему три года. Но это было все. — Я больше не могу тебе помочь, — сказал мужчина. — Я слаб. Я бесполезен. Я не могу защитить тебя. Почему это было так больно? Почему мальчику захотелось ударить мужчину по руке и заплакать? Мальчик не знал. Мальчик не знал этого человека. Может быть, он сделал? Мужчина был важен? — Я надеюсь, что тот, кто растит тебя, будет намного лучше меня. — Мужчина пробежал мимо забора к двери дома. Он опустил мальчика. Мужчина позвонил в дверь, а затем скрылся.

***

Мицуки открыла дверь и увидел мальчика. У него были угольно-черные волосы, красные глаза, мало чем отличающиеся от Кацуки, и одеяло, укрывавшее его хрупкое трясущееся тело. Была зима, поэтому она впустила его. — Кто ты? — спросила она, положив руку ему на плечо. Мальчик вздрогнул. Отказ говорить. Он покачал головой. Поджав губы, Мицуки взяла мальчика за руку. Она подвела его к дивану, где Кацуки играл со своей фигуркой Всемогущего. — Кто это? — спросил Кацуки. — Я не знаю. Но не будь хоришим, веди себя нормально, он кажется напуганным. — Кацуки пожал плечами, и мальчик сел рядом с ним. — Как тебя зовут? — спросил Кацуки, это было язвительно, и она знала, что ей нужно работать над его поведением. Сейчас ему три года, так что ей придется разобраться с этим позже. Мальчик снова покачал головой. — Ты не собираешься мне рассказывать? — Кацуки казался искренне оскорбленным. Мальчик снова покачал головой. — Я… — прохрипел он. — Я не знаю. Слезы катились из багровых глаз мальчика. — О, — голос Кацуки упал, и впервые ее сын выглядел искренним. Рассказав Масару о ситуации, он пошел звонить в полицию. Она пошла посмотреть на двух мальчиков. Они сидели в основном в тишине. — Я думаю, что мои родители мертвы, — сказал мальчик, не пропуская ни секунды. Это было своего рода навязчивое известие от такого маленького ребенка. — Хотя я не знаю. Я ничего не помню. Это пугает меня. — Звучит пугающе, — сказал Кацуки. Он нахмурился и передал мальчику лист бумаги. — Мы можем придумать тебе новое имя? Я умею писать. Глаза мальчика загорелись. Она почувствовала, как улыбка коснулась ее губ. Гордится своим сыном. — Хорошо, дай мне крутое слово! — потребовал Катсуки. — Не мог бы ты? Кацуки закатил глаза: — Хорошо, как насчет слова острый? — Острый? — Да острый! Это крутое слово. Ножи острые! Почему ее сын должен был быть таким жестоким? Кацуки на листе бумаги красным карандашом нацарапал 鋭 на бумаге удивительно хорошим почерком. — Есть другие идеи? — спросил Кацуки. — Ну, человек, который привел меня сюда, я думаю, он был героем, он назвал меня малышом. — Я не знаю кандзи «малыш», но я знаю «ребенок». Затем Кацуки написал 児 на листе бумаги. Затем Кацуки по прихоти добавил последнее, 郎. Это означало мужчину или сына. Читаем все вместе 鋭児郎 (Эйджиро). — Эйдзиро, — громко сказал Кацуки с добротой, которую она никогда не слышала от своего маленького сына. — Тебе нравится это? Мальчик, теперь уже Эйджиро, кивнул. Звезды в его глазах. Мицуки не могла сдержать ухмылку на лице и была рада камерам видеонаблюдения в доме, записывающим этот момент. Она все равно схватила телефон и сделала фото для своей книги «Память Кацуки» . В тот момент она гордилась им. Когда прибыли офицеры, они сказали им, что в нескольких кварталах от них произошло нападение злодея. Убитая женщина определенно была его матерью. Они опознали мальчика как Кенаку Акио. Отец неизвестен, и никакой другой семьи, кроме матери. Но Акио отзывался только на Эйджиро. Так что на самом деле не имело значения, кем он был. Его также собирались забрать из службы по уходу за детьми и разобраться с его ситуацией по закону. Мицуки надеялся, что ему удастся жить в любящей семье.

***

Несколько дней спустя, после множества юридических дел, Эйджиро ничего не понял. Эми и Юко усыновили его. Это были две очень приятные женщины. Киришима Эми была хирургом в соседней больнице. Киришима Юко была генеральным директором компании, которая продавала всевозможные товары для искусства профессионального уровня. В основном скетчбуки и акварели. Он не очень хорошо их знал, во всяком случае, пока, но уже любил их. Ему нравилось, как Эми пахла лавандой и была добра ко всем, как бы она ни раздражалась, но была терпелива и никогда не кричала. Ему нравилось, что Юко была строгой, но защищающей. Она сохраняла спокойствие, когда Эми была довольно опрометчивой. Ему нравилось, как она пахла жасминовым чаем. Ему нравилось, как они все еще готовили ему мясо, в то время как Юко была вегетарианкой. Эми не была, но не было ни одного приготовленного животного. Ему нравилось, как они сохранили имя Эйджиро, которое, как он знал, было дано ему от мальчика, о котором он почти ничего не помнил. Со временем он просто знал, что его имя было дано ему его ровесником. Эй был опечален тем фактом, что он, вероятно, никогда больше не встретится с мальчиком. Это было его самое раннее воспоминание, но оно было смутным, и его мамы вставили в рамку лист бумаги, на котором красным карандашом было написано его имя кандзи. Это единственное, что осталось у него с той ночи. О, и лицо героя, который его спас. Алый бунтарь. Он стал его поклонником в тот момент, когда узнал его имя.

***

Тенсей наблюдал за своим младшим братом, который с улыбкой облизывал ванильное мороженое. Это был один из тех редких моментов, когда не было ни экзаменов, ни школьных занятий, ни стажировки. Поэтому он использовал его, чтобы провести время со своим младшим братом. Его друзья Шота и Хизаши тренировались, а Немури занималась своими делами в другом месте. — Тебе это нравится? — спросил он Тенью. Тенья вежливо кивнул, не говоря ни слова. Улыбка тронула губы Тенсея. Но это быстро рассеялось, когда он увидел девушку, плачущую на земле, держась за колено. Это была довольно пустая улица, поэтому Тенсей и выбрал ее. Он предположил, что тот, кто наблюдал за девушкой, был в магазине, но она казалась обиженной. Тенсей подошел к девушке, совершенно забыв сказать Тенье. Было глупо оставлять трехлетнего ребенка одного, но он особо и не думал. — Ты в порядке? — спросил он ее. Она покачала головой, ее черные косички вытерли ей лицо. Теперь, когда он подумал об этом, она выглядела как Шота, но он отбросил эту мысль и увидел ее исцарапанное колено. Он вытащил из кармана пластырь. Он снял защитный чехол и осторожно прижал его к ее колену. — Где твои родители? — спросил он ее. — Тетя приглядывает за мной, — сказала она. — Но мне это сейчас не нужно. Ее улыбка была неожиданной, очень похожей на натянутую улыбку Шоты. Была ли она связана с ним, так как? — Это твой брат? — спросил голос позади него. Он обернулся и увидел... Ох. Ух ты. Шигараки Инко с улыбкой на лице держит Тенью на руках. — Он потерял тебя из виду. Спасибо за помощь Хируме. Она передала его его брату, который одарил Тенсея слезливой улыбкой. Конечно, Тенья будет волноваться. У Тенсея только что закончился выпуск. Немного поругавшись, Тенсей вспомнил, кто был прямо перед ним. Бог.. богиня. Настоящее божество. Запыхавшись, он осторожно поставил Теню на землю и поклонился. — Спасибо, — сказал он. — Все, что я сделал, это помогла твоему брату найти тебя. Ты помог ей с расцарапанным коленом. Мне пришлось бежать за пластырем, но их не было. Ты спасатель! Он действительно не знал, как реагировать на похвалу бога. Она была Шигараки Инко, богиней доброты и материнства... которая была раскрыта (богиней чего она была) в прошлом году. Она была одной из самых могущественных богинь. Поэтому он снова поклонился. — Спасибо за похвалу, я приму ее с уважением, — сказал он. — Пожалуйста, не кланяйся, — сказала она с мольбой в глазах. Он сразу перестал кланяться. Он не собирался проявлять неуважение к богу. Его семья каждую субботу ходила в церковь, молясь всем благожелательным богам. Нана, Кессэки, Инко, Шинаки, Кизенко, Кагами, Исаму и Юми. Это были милостивые боги с известными титулами. Он знал, что муж Инко был богом, но никто не знал, каким именно. Кизенко был богом рыцарства и защиты, он также был известен как Герой Алый Бунтарь. Однако он исчез. Кагами была богиней платонической любви и чистоты. Ее муж Исаму был богом чести и разума. Их дочь Юми, хотя и была ровесницей Теньи, была богиней женской красоты и романтики. Ииды все еще молились духу Наны, хотя она была мертва, она была богиней неба и доверия. Кессэки была богиней надежды и счастья. Шинаки был богом честности и света. Ииды не молились полубогам, зная, что они всего лишь люди с усиленными причудами. Всемогущий был известным сыном Кессэки и был им уже несколько лет. После его объявили новым обладателем Один за Всех. Он был первым обладателем-полубогом и показывал, что он великий герой. — Ты, Иида Тенсей, не так ли? — спросила Шигараки Инко с улыбкой на лице. — О да, — сказал он, ошеломленный тем, что она знала его имя… если только это не было именем бога. Потом он вспомнил, что его семья на самом деле была довольно известной, и, возможно, из-за этого она знала его имя. — Ты знаешь Айзаву Шоту, верно? Шота? Что... — Да, он мой друг, — сказал он, задаваясь вопросом, как именно Шота был связан. — Раньше я нянчилась с ним. Его сестра — одна из моих самых близких подруг. На самом деле, это его племянница Хирума. Жаль, что ни один из них не разговаривал последние три года. «Растерянность» — недостаточно сильное слово, чтобы описать то, что он чувствовал. Например, как... Как Шота не упомянул об этом? Краем глаза он увидел Тенью и... как ее звали... Хируму, играющих. Он хвастался двигателями в своих икрах, а она просто глазела на них с улыбкой. Она рассказала о причуде своего друга, не сказав, есть ли причуда у нее самой. — Тетя, — сказала девушка Шигараки Инко, дергая свою юбку. — Могу я показать ему свою причуду? Тенсей увидел хмурое выражение лица Шигараки Инко. — Прости, Хирума, но я не думаю, что ему это очень понравится, — сказала она, погладив ее по голове. Хирума надулся, но быстро побежал обратно к Тенье, чтобы поболтать о чем-то другом. — Ее причуда в том, что она может создать проекцию чьего-то самого большого страха. Мы узнали об этом вскоре после того, как ее отец был объявлен пропавшим без вести. Шота сказал Тенсею, что его зять исчез, когда дело было закрыто как профессиональными героями, так и полицией. Судя по всему, он был объявлен мертвым несколько недель назад. — Как она его активирует? Если вы не возражаете, я спрошу. — Он хотел оставаться максимально уважительным. Он знал, что она пыталась завязать нормальный разговор. Но разрешили ли ему вести нормальный разговор с богом? Он не знал, сможет ли он, человек. — Она смотрит на человека, но как только он активируется, она может отозвать его, когда ей заблагорассудится. Ей не нужно продолжать смотреть, как Шоте, когда он стирает причуду. Чем дольше она смотрит, тем больше проекция, — ответила Шигараки. — Это мощная причуда, — сказал он с благоговением. — Да, но я не думаю, что она хочет быть героем. Дети в дошкольном учреждении называли ее злодейкой. Я хочу вмешаться, но Нонкин попросила не делать этого. — Почему? — Она не хочет, чтобы дети знали, что она связана со мной. Обе мои подруги хотят, чтобы у их детей было как можно более нормальное детство, и если бы люди знали, если бы их одноклассники знали, с кем они дружили… Тенсей почувствовал прохладу воздуха вокруг себя и был уверен, что это была она. Он лишь немного нахмурился. Он почти снова поклонился, когда прощался. Но он помнил ее мольбу. Он взял Тенью за руку, и они вернулись в главное здание агентства героев Ииды.

***

Очако смотрела на Тринадцатую в новостях с трепетом. Она хотела быть такой. Героем. Она хотела помогать людям. Она также хотела помочь своим родителям. Какой бы ни была ее причуда, она кому-нибудь поможет. Если она станет героем, как Тринадцать, или поможет своим родителям. Она знала, что у большинства детей не бывает поездов, которые громко вылетают из окна, сотрясая пожарную лестницу. Она знала, что у большинства детей нет телевизоров, которые превращаются в статику, и нужен взрослый, который ударит кулаком, чтобы вернуть мерцание в нормальное состояние. Она знала, что большинство детей не слышат ночью криков и выстрелов. Не слышат фразы вроде «Отдавай мне денег!», «У меня есть семья!», «Я не хочу умирать!», «Выключи свою причуду!», «Мне придется тебя сейчас убить.», или «У нас была сделка, я дал тебе деньги, дай мне то, за что я заплатил!» Конечно, всякий раз, когда они слышали эти общие фразы, герои или полиция были там, чтобы закрыть это. Наверное, это была худшая часть бедной жизни. Им не хватило, чтобы жить вдали от опасности. У них не было достаточно денег, чтобы у нее была собственная спальня. К счастью, она была маленькой и могла спать с мамой и папой. Но они сказали ей, что когда она вырастет, это будет более жестко. Спальня и гостиная были такими же, сразу за кухней, за которой была входная дверь. Кровать на самом деле была диваном, они вытащили кровать ночью.

*

Однажды отец привел ее на работу. Ее мать была дома, больная гриппом. Она тоже хотела работать, слышала Очако, но папа настоял, чтобы она немного отдохнула. У нее была лихорадка. Когда они добрались до строительной площадки, посреди грязи стоял высокий мускулистый мужчина с седыми волосами. Лицо папы было кислым. Ей это не понравилось. — Эй, милая, как насчет того, чтобы пойти в парк и поиграть, пока я разговариваю с этим мужчиной. Хорошо? — он указал на ближайший парк. И она кивнула с улыбкой.

*

Скакать в парк было весело, она подошла к качелям, обвивая цепи своими мягкими пальцами. Ее пальцы еще не проявили никаких особенностей, но ее отец научил ее использовать четыре пальца для таких вещей, на всякий случай. Если ее причуда была чем-то похожа на его причуду, ей пришлось выработать привычку пользоваться четырьмя пальцами вместо пяти. Во всяком случае, так он сказал.

*

— Что ты делаешь? — спросил кто-то позади нее. — Качаюсь, — сладко сказала она. — Почему? — Потому что я хочу. — Ой. Я никогда раньше не был в парке. — Она обернулась в тот же миг. Она увидела маленького мальчика с рассеченными волосами. Половина его была красной, другая — белой, как снег. Его глаза тоже были странными. Один серебряный, как луна, а другой бирюзовый, как небо. — Кто ты? — спросила она. — Тодороки Шото, — сказал он без улыбки. — Урарака Очако, — ответила она. — Ты тоже здесь один? — Нет, меня мама привела, — сказал он. — Почему вы одна? — Мой папа сказал мне пойти сюда и поиграть, пока он разговаривает с дядей вон там. — Она указала на стройку через дорогу от них. Она задумалась над своими мыслями на мгновение, когда широкая улыбка украсила ее лицо. — Ты хочешь поиграть? Хочешь дружить? Он ничего не сказал. Совсем. Но потом кивнул. Она задавалась вопросом, почему он так долго не отвечал. Она спрыгнула с качелей. Так как она не умела качать, то только сидела на качелях, недалеко от земли. — Во что ты хочешь поиграть? — она спросила. — Я не знаю никаких игр, — сказал он. Она нахмурилась. — Как насчет того, чтобы притвориться!? — Притворяться? — Ага. Мы притворяемся теми, кем не являемся. Мы могли бы быть кем угодно. Королевские особы, животные, герои, что угодно! — Но мы не являемся ни тем, ни другим, — сказал он. — В этом-то и дело! — она хихикнула. — Иногда нам просто нужно быть теми, кем мы не являемся, чтобы повеселиться. — Но почему? — Я не знаю. Думаю, иногда нам надоедает то, что реально. Вот почему сны так забавны. Они никогда не имеют смысла и нереальны. — Сны — это весело? Мои страшные. — Страшные сны — это кошмары, — сказала она ему, когда они подошли к большому участку травы. Это было похоже на зеленую долину между двумя горными игровыми сооружениями. — Мне всегда снятся кошмары, — сказал Тодороки, хмурясь. — Прости, — сказала она, похлопав его по плечу. Он вздрогнул от ее прикосновения, поэтому она попятилась. — Не надо извиняться. Это не твоя вина. — ответил Шото. — Я знаю. Я просто плохо себя чувствую. Вот и все. Кошмары не доставляют удовольствия. Однажды мне приснился кошмар, что мои мама и папа пропали, потому что их забрал один из плохих людей по соседству, — сказала она ему, сидя на траве. — В моих кошмарах мой старший брат Тойя кричит. Отец снова заставил его закричать. Но так бывает и в реальной жизни. Наверное, моим худшим кошмаром было то, что мне приснилось пробуждение моей причуды, и она была недостаточно сильна, чтобы занять место Тои. Я хочу быть на его месте. — Она не поняла, она нахмурилась, прикусив губу. — Отец думает, что моя причуда будет лучше. Но это еще не пришло. У Тои есть хорошая причуда, но он получает от нее слишком много вреда. Он предсказывает, что моя причуда будет наполовину холодной, наполовину горячей, но она может быть слабой. — Я тоже не знаю своей причуды. Мы думаем, что это может быть гравитация, мэн... много... манип... маниппп... манипуляция или что-то в этом роде... — Ей потребовалось некоторое время, чтобы соединить звуки вместе, но ей удалось выговорить термин, который она услышала от своих родителей. — Хотя я не знаю, что это значит. — Она показала ему свои мягкие кончики пальцев. — Мне все еще жаль, что тебе снятся плохие кошмары. — Ты хочешь быть героем? — спросил он. Это была внезапная перемена в разговоре, к которой она не была готова. — Ага. Я хочу помогать людям. Но моя семья на первом месте, и я собираюсь помочь им, прежде чем стану героем. Хотя было бы круто спасать жизни, как Тринадцать. Есть так много героев, на которых стоит обратить внимание, понимаешь? Тебе не обязательно быть похожим на него. Ты можешь быть похожим на всяких героев, или пытаться быть совсем другим! Тодороки секунду смотрел на нее безучастно, прежде чем заплакать. О, нет. Она заставила его плакать. Но потом она также увидела улыбку на его лице. — Ты права, мама тоже так говорит. — Он вытер слезы, встал. Он подал ей руку, поднимая ее с травы. — Хорошо, давай поиграем. Мы можем быть героями! — Он сказал с тем, что на самом деле может быть улыбкой.

***

Это был первый раз, когда Тодороки Шото играл в такую ​​игру. Но и последний также. Она была его первым другом. И последний. Больше он ее никогда не видел. Он забыл о ней. Потому что это было последнее счастливое воспоминание в его жизни. И все плохое смыло его.

***

Инко извинилась перед сыном вскоре после того, как ему исполнилось четыре года. Она знала, как сильно он хотел быть героем. Но он не мог. Изуку был сложным, слишком сложным. Поэтому, когда слезы обожгли ее глаза, она побежала к своему сыну, глядя на видео Всемогущего, которое он обнаружил на своем ограниченном времени за компьютером в день. Это было со дня бомбежек, когда ее жизнь изменилась навсегда. Но видео было только тогда, когда Всемогущий вытаскивал людей из зданий. Улыбка на его лице, когда он смеялся, давая людям надежду, что все будет хорошо. Вот почему было так больно хватать Изуку за плечи и обхватывать руками его маленькое тело. — Прости, Изуку, — заплакала она. — Мне очень жаль. Из нее вырвались рыдания, когда она почувствовала, как маленькие кулачки Изуку сжались в ее юбке и он заплакал.

*

— Я мог бы спасти столько людей! Если ты... Если ты просто дашь мне шанс! — воскликнул он. — Изуку я… — Я не понимаю! Почему я никогда не выходил из дома? Почему я встретил только девять человек? Ты сказала мне, что я опасен! Но я не знаю, что это значит? — его крики были как пуля в ее сердце. Он упал ей на живот, она обернулась и увидела Хисаши в дверном косяке. Его красные глаза пронзили ее, но остальная часть его тела была окутана тенями. Он выглядел... ужасающе. — Почему мне нельзя прикасаться к Каччану или Хируме? Почему я не могу обнять тетю Мицуки и Нонкин или дядю Масару? Они могут обнять меня, они могут схватить меня за руки, но я не могу их! Я знаю, ты сказал, что это может навредить им, но почему мы ничего не делаем, чтобы я этого не сделал? — Ему было всего четыре года, но он был прав. Изуку был прав. Инко глубоко вздохнула, вытерая слезы. — Мы поможем вам получить контроль, — сказала она. — Мы поможем тебе стать героем.

***

Вскоре после того, как Изуку исполнилось шесть лет. Его отцу удалось помочь ему контролировать свое всемогущество настолько, что он не мог никому причинить вреда. Но он как будто выключал его, он все еще не мог использовать его, не причинив большого вреда. Но, по крайней мере, он мог отключить его. Но он не мог держать это слишком долго, или его начинало тошнить.

*

Вскоре после этого жизнь Изуку изменилась навсегда. Он рисовал какой-то фан-арт Всемогущего в своем альбоме на диване. Это было не здорово, не в долгосрочной перспективе. Но он пытался. Искусство было чем-то, что заставляло его чувствовать себя нормальным. Это также было отличным средством от стресса. Его рука размазала графит, и когда он уже собирался схватить свой ластик марки Юко, телевизор на заднем плане эхом отозвался словами, которые заставили его уронить блокнот на пол. Механический карандаш разбился в его сцепленных руках. Шигараки Хисаши оказался Все За Одного. Изуку думал, что никогда не забудет, как его родители кричали друг на друга. Его мама плакала на полу от новостей. Бросала вещи в Хисаши с помощью телекинеза, когда тот вернулся домой. Изуку думал, что никогда не забудет шторм снаружи, который бушевал и ревел громом, когда они кричали друг на друга. Он думал, что момент, когда глаза его матери вспыхнут холодным гневом, способным пронзить и убить мужчину взглядом и попросить отца о разводе, останется в памяти навсегда. Нет, все это было спутано в смутную сеть деталей, не имевших никакого смысла. Как сон наяву, который просто случается, и вы не можете его контролировать. Он помнил, как они бежали к дому тети Мицуки, мамины глаза были опухшими и испуганными. Мицуки только кивнул и впустил их, даже не задав вопросов. — Я собираюсь спрятаться, — сказала мама тете Мицуки. — Я собираюсь изменить свою и Изуку фамилию, и мы найдем дом. Он не может навредить нам, это не то, о чем я беспокоюсь... я просто... я просто не хочу внимания ни к чему из этого. Я не хочу этого. — Мы здесь для вас, — сказала тетя Мицуки. — И если этот мудак хотя бы подумает о том, чтобы попытаться найти вас, я врежу ему в гребаный нос!

*

В тот день мама и его тети о многом говорили. Но единственное воспоминание, которое было ясным, насколько это возможно, было, когда тетя Нонкин была на кухне тети Мицуки и готовила что-то, что пахло для него очень приятно. — Что я? — спросила их мама с навязчивым голосом. Тетя Мицуки бросила обеспокоенный взгляд на тетю Нонкин. — Я знаю, что я богиня, очевидно. Но... он был... он был королем богов... я... — Голос мамы сорвался на рыдание, и Изуку понял, что она снова плачет. Каччан, который был рядом с ним, внезапно замолчал. Он ворчал Изуку о чем-то неслышном. — Да, — сказал Мицуки. — Мы собирались спросить тебя об этом. Не знал, как. Мама тупо посмотрела на них, гортанно всхлипывая, когда они остановились. Изуку огляделся и увидел, что все изменились в поведении. Они могли чувствовать что-то, чего не мог он. Мицуки упал на пол, задыхаясь от того, что Изуку удивляется дыханию. Ему нравилось дышать, и он знал, что ей нужно дышать. Но она этого не делала. Нонкин уронила ложку в руке на пол, и ее вдруг затрясло. Изуку повернулся к Каччану, он тихо плакал. Слезы катятся по его лицу. Но он был как статуя. В его глазах было что-то такое, чего Изуку никогда раньше не видел. Что-то, чего он не мог понять. Поэтому он тоже начал плакать. — Дыши, — прохрипела тетя Нонкин. — Инко, мы не можем помочь тебе, когда ты так манипулируешь воздухом. Мы… Мама кивнула, вдыхая... потом выдыхая... потом вдыхая. Как она его учила. Каччан, тетя Мицуки и тетя Нонкин встали, глубоко вздохнув. — Хорошо, — сказала тетя Нонкин. — Ты в порядке? Мама отрицательно покачала головой, все еще очень сильно плача. — Изу... Изуку... он принц богов. — Она икнула. Изуку не совсем понял, что это значит. Но она выплюнула это, как когда выплевывает плохие слова, которые могут сказать только Каччан и взрослые.

***

Он помнил, что это заняло какое-то время. Некоторое время он жил с Каччаном, но когда тетя Нонкин и Хирума ушли, тетя Нонкин сказала ему, что они нашли маленькую квартирку в квартале или двух отсюда, в которой он и мама могли жить. Мама пошла туда через час и сказала ему, что они больше не Шигараки. Тетя Мицуки сказала что-то о Шимуре или Мегамису, но мама отрицательно покачала головой. — Мидория, на самом деле. Это была девичья фамилия моей мамы, — сказала им мама.

*

Нонкин подстригла маме волосы. Она сделала боб с перьями, а волосы покрасила в каштановый цвет. Она хорошо смотрелась с каштановыми волосами, но совсем по-другому. Как совсем другой человек. Он знал, что в этом суть, но это тревожило. Она также начала носить очки. Фальшивые конечно. Но это было странно. К счастью, ему вообще не нужно было менять свой внешний вид. Никто не знал, что он уже существует. Когда Изуку наконец понял, насколько это серьезно. Как плохо отец относился к людям. Он перестал называть Хисаши папой. Нет. Он не был отцом Изуку. Они просто делили одну кровь. Хисаши сделал его больным. Он... убивал людей. Невинных людей. За свою двадцатысячелетнюю жизнь Хисаши так многих ранил и убил. Изуку задумался, насколько сильно он виноват. Даже если он прожил всего шесть.

*

Изуку держал карандаш в руке. Папа радостно улыбнулся ему. — Сожмите его! Сожми, но не сломай, — сказал ему папа. Изуку смог, и впервые за эту неделю ему это удалось. Папа улыбнулся. — Я люблю тебя, сынок! Ты так хорошо справился! — сказал папа. — Я люблю тебя, Изуку, знай это. Я бы отдал тебе весь мир, но он у тебя уже есть. Изуку не понимал его слов, когда он их произносил. Просто смеясь вместе с ним. Он думал, что это какой-то дрянной способ показать отеческую любовь, но, оглядываясь назад, он был жесток по отношению ко всем остальным. Предполагая, что мир принадлежит Изуку. Это не так. В мире было так много людей. Изуку вспоминал каждый раз, когда Хисаши говорил ему, что готов убить ради него. Каждый раз у него был этот ужасающий взгляд в его глазах. Каждый раз, когда он злился... О, как Изуку ненавидел, когда Хисаши злился. Теперь, когда он знал лучше, он понял, что каждый раз, когда Хисаши злился на него или маму, Все За Одного убивали так много людей. Он всегда смотрел на это как на какое-то ужасное совпадение, что он тоже частично ничего не замечал. Изуку ненавидел Хисаши. Но больше всего он ненавидел этого человека за то, что на него работал дядя Хибики. Это означало, что дядя Хибики, скорее всего, был злодеем. Он слышал, как тетя Нонкин и мама обсуждали это. Но им сказали, что Все За Одного убили Хибики, когда он считался мертвым. Что означало... что означало... Хисаши убил отца Хирумы.

***

К семи годам Изуку начал ходить в школу, гораздо лучше контролируя свои способности. Не хорошо, но лучше. Мало того, он встретил Всемогущего!!! Оказывается, герой узнал маму даже со всеми изменениями во внешности. Изуку не был уверен, как это произошло, но вскоре после того, как они начали встречаться. Это было тайно, чтобы мама не привлекала внимания. А Всемогущий хотел личной жизни.

*

Однако прямо сейчас он держал желтый рюкзак, с благоговением глядя на школу. Это было оно. Он собирался встретиться с реальными людьми. Он знал только восемь с половиной и очень хотел, чтобы это число росло. — ДЕКУ, ТЫ ДОЛЖЕН НАЧАТЬ СКОРО ХОДИТЬ, БЛЯДСКИЙ ТВОЙ СТАРИК! — Каччан закричал, но на его лице была улыбка. — Это Каччан! Я иду в школу! — Я знаю. Косички уже внутри. Нам тоже лучше уйти, — сказал Каччан. Изуку вошел внутрь с улыбкой на лице. Он был так взволнован.

https://i.postimg.cc/fL7C21Yb/Untitled-Artwork-3-2.jpg

***

Кацуки не собирался указывать на это. Но как только они вошли внутрь. Все смотрели. Деку не обращал на это внимания, и это было хорошо. Было бы трудно сказать ему, что все могут чувствовать его присутствие. Интенсивность была близка к подавляющей. Было бы наивно игнорировать только что вошедшего маленького мальчика, который буквально вибрировал от силы. Каждый мог это почувствовать. Даже Кацуки, у которого была терпимость к этому, был несколько ошеломлен. Однако он не собирался позволить этому помешать ему стать величайшим героем. Деку может быть могущественным и тоже хочет быть героем, но на Кацуки повлияла атмосфера трех богов, которая меняет человека. Он все еще был человеком, но не был на том же уровне, что и остальные статисты. Да, он знал, что в мире есть и другие боги. Он прекрасно знал об этом. Но три бога, которых он знал, были чертовой королевской семьей богов. Примерно через секунду он понял, что все говорили об ауре Деку, но не совсем осознавали, что это был он. Они просто чувствовали это и недоумевали, откуда это взялось. Деку выглядел странно, так что это могло быть от него, но не настолько. Он был маленьким, поэтому подавляющая сила не подходила под его описание. Они вошли в класс. К счастью, там было всего несколько учеников, и Косички была одной из них. Она сверкнула им улыбкой с несколькими отсутствующими зубами. Ее волосы были распущены, что его бесило. Они сидели вместе и болтали о ерунде, в основном о героях. Раздраженный Каччан встал. Он решил добавить свой собственный драматический талант и добавил космические булочки, а затем косички. На самом деле ей это нравилось, что еще больше разозлило его, но он не собирался ничего говорить. — Отлично выглядишь Каччан! — она сказала. — Да пошла ты, — огрызнулся он. Она закатила глаза. — Сначала ты. Через несколько минут весь класс собрался вместе, и их учитель начал урок. — Мы собираемся сыграть в игру с именами. Все скажите свое имя, пожалуйста, ваш любимый цвет и причуду. Понятно? — ласково сказал их учитель. Это немного раздражало, но он проигнорировал это. Косички, находящиеся вверху списка, идут первыми по алфавиту. — Акасу Хирума. Мой любимый цвет - фиолетовый. Моя причуда... Проекция фобии. Я... я могу спроецировать чей-то... хм... чей-то... самый большой страх, просто глядя на них. — Косички кусали губу, глаза смотрели в пол. Ее плечи сгорбились вперед, а фарфоровые щеки побагровели. — О, — пискнула их учительница, и Кацуки захотелось взорвать ее за снисходительный тон. Косичка уже ненавидела свою причуду, и ей не нужно было покровительствовать за это. — Бакуго? — Затем учитель спросил. Закатив глаза, он монотонно сказал: — Я Бакуго Кацуки. — С дерьмовой ухмылкой он продолжил. — Мне нравится чертов красный, чертов черный и чертов оранжевый. Моя причуда чертовски лучше, чем у остальных здешних придурков. Я выделяю нитроглицерин, как пот с ладоней, и я могу поджечь его по желанию. — Язык, пожалуйста, и хотя твоя причуда звучит потрясающе, у каждого есть потенциал, — сказал учитель. Он издевался над ней. — Я буду величайшим героем в гребаном мире, не испытывай меня. — Из его рук с легкостью вылетели искры, и он увидел благоговение в ее глазах. Она больше не стала комментировать его словарный запас.

*

Она спускалась по списку, пока не было названо имя Мидория. Вот только Деку не обращал внимания. Он делал заметки о причудах, потому что нашел вторую любимую вещь после рисования, и это был анализ причуд. Она позвала его несколько раз, пока Кацуки не проявил инициативу, «легко» схватил его за руку и запястье и произвел «небольшой» взрыв. — ДЕКУ! ОБРАТИТЕ ВНИМАНИЕ! — он закричал. Класс сотрясся от силы взрыва, Деку оторвался от блокнота и застенчиво улыбнулся. Его рука была покрыта пурпурной и синей кровью, смешанной вместе, но на ней не было ни ран, ни ожогов. — Я Мидория Изуку, — начал он, не обращая внимания на демонстрацию Кацуки силы, которой не должен обладать ни один семилетний ребенок. — Мой любимый цвет - зеленый. На самом деле любой зеленый, но мой любимый — бирюзово-зеленый. Я беспричудный. Класс разразился смехом после нескольких невыносимых секунд молчания. Учительница скрестила руки на груди, на ее лице застыло недовольное выражение. У нее была синяя кожа и желтые отметины на щеках, так что это было довольно страшно. Хотя Каччан мог сказать по легкому шоку в ее алых склерах и белых глазах, она была слаба, и поэтому он не был напуган. — Во-первых, Бакуго, это было невероятно опасно, не говоря уже о незаконности . Кто-то мог серьезно пострадать. Во-вторых, Мидория, я предпочитаю, чтобы ты не лгал в этом классе. У тебя явно есть причуда. — Хорошо. Я не... не совсем. — Деку вытер неоновую кровь о штаны. — Я имею в виду, я думаю, вы могли бы назвать это причудой. Мои физические возможности улучшены. У меня также есть небольшой телекинез, и если я сконцентрируюсь, то смогу создавать слабые силовые поля. Вот и все, ничего особенного. Из всего этого больше всего это разозлило Кацуки. Ничего особенного? Его дерьмо! Что он пытался сделать? Он только что получил удар от атак Кацуки, стряхивая его, как будто ничего не было. Что он получил, небрежно назвав Кацуки слабым? Он не был! Деку лучше начать понимать, что он особенный, а не кто-то другой, потому что Катсуки знал, что Деку знает, что все слабее его. Даже гребаный Всемогущий. Поэтому он посмотрел на своего друга. Деку бросил на него растерянный взгляд, прежде чем пожал плечами. — Так в чем твоя причуда? — Энки Сэнсэй сказал... он понял, прочитав имя на ее груди. Она нахмурила брови, глядя на Деку одновременно с раздражением и тем, что, по мнению Кацуки, могло быть сомнением. — У вас не может быть всех этих трех причуд. На этот раз я ожидаю честности, Мидория. — Я был только честен в том, что я могу сделать, сэнсэй, — Деку холодно взглянул на нее. — В моем деле сказано, что я без причуды, как по закону. Потому что, как бы вы это ни называли, причудой или нет, это сложно. Вам нужно научное объяснение причудам, а у меня его пока нет. И у неё нет имени. Назовите это тремя причудами или одной, они связаны. Я думаю, вы могли бы сказать, что некоторые люди с причудами гидрокинеза также иногда имеют криокинез или жидкостную мутацию. Несколько способностей под одним причудливым фактором. Или мутация животного, которая позволяет пользователю делать все, что может делать это животное. Например, мутация кошки может иметь отличный слух и ночное зрение, но при других обстоятельствах это будут разные вещи. Кацуки знал, что это было сформулированное оправдание. Как будто Деку ожидал именно этого вопроса. Кацуки также знал, что им придется солгать. Много. Кацуки ненавидел ложь. Он скорее скажет правду и обидит кого-нибудь, чем солжет и будет по уши в дерьме. Но если бы он тоже, он бы. Он понял, что некоторые секреты лучше держать в секрете, например, причуду Деку. Кацуки увидел, что их учительница была как удовлетворена ответом, так и удивлена. И продолжала двигаться вниз по списку, хотя подозрительный блеск в ее странных глазах не исчезал. Остальной урок прошел гладко, как и весь оставшийся день. По-видимому, никто на самом деле не понял, что Деку был тем, кто менял воздух всякий раз, когда заходил в комнату. То, что вы могли бы почувствовать, если бы он был рядом, и насколько далеко, насколько толстой была его аура. Но, возможно, это было потому, что Кацуки и Хирума знали его достаточно хорошо, чтобы заметить небольшие различия. Они знали его достаточно хорошо, чтобы чувствовать его эмоции, не глядя на цвет его зрачков. Весь день они были ярко-голубыми от волнения.

***

Через полтора месяца Изуку ко всему привык. Он начал скучать. Не говоря уже о том, что ему было все труднее контролировать свою причуду... У него вошло в привычку называть свои способности причудой для простоты. Хотя технически он был беспричудным. За месяц до школы Изуку узнал, что может создавать силовые поля. Сначала они были довольно слабыми, маленькими и требовали большой концентрации. Теперь он обнаружил, что случайно создает прочные как железо силовые поля размером со щит. Вот чем они были на данный момент, щитами. Они не могли выдержать взрыв Каччана, поэтому были довольно слабыми. Его телекинез не был похож на его матери, он отличался во многом. Самое тяжелое, что он смог поднять, был его рюкзак. Что было совсем не тяжело. Все, что он держал там, это блокнот для анализа причуд, его альбом для рисования, пенал Всемогущего, его телефон, беспроводные наушники, Всемошущий USB, пенал Всемогущего, его энциклопедия причуд ограниченного издания в твердом переплете с более чем двумя тысячами страниц известных причуд и описаний. на протяжении многих лет, что также было подписано автором. Ему по-прежнему не разрешали делать много вещей. Учителя тянули его в библиотеку в школе во время спортзала. Во время перемен всегда дежурил учитель. Мама сказала ему, что они наполовину солгали, а его медицинские записи говорят школе, что его причуда слишком нестабильна, чтобы он принимал участие в чем-либо физическом. Только недавно они изменили его юридический документ, чтобы утверждать, что он не был беспричудным. Было много работы по созданию юридического лица для того, кто не должен существовать.

*

Он сидел на траве во время перерыва. Хирума и Каччан играют с несколькими другими. Они играли в вышибалы. Каччан выигрывал со счетом 12:0. Изуку вел счет. Хирума подбежал к краю поля, чтобы сделать глоток из ее бутылки с водой. — Вы можете отвлечь Танаку-сенсей? — спросил Хирума, когда она швырнула металлическую бутылку с водой на землю, и она точно приземлилась на клочок клевера в пышной траве. — Ага, а зачем тебе, чтобы я ее отвлек? — Каччан хочет использовать свою причуду. — Она ухмыльнулась ему. — Нам наскучили вышибалы, и мы хотим увидеть самый большой взрыв, который он может сделать. Держу пари, что все мое пособие вдвое больше, чем у него. Он пожал плечами. Он бы поспорил, что даже больше, но его работа заключалась в том, чтобы отвлечь учителя, а не делать ставок. Он бежал так быстро, как только мог человек, что было мучительно медленно, и добрался до Танаки-сенсей. Ее серебристо-светлые волосы были собраны в низкий хвост, а руки в карманах нефритового платья. — Привет, Мидория, — сказала она, даже не оборачиваясь. У нее была крутая причуда, которая позволяла ей чувствовать здоровье других, прикасаясь к ним. — Мне не очень хорошо, — солгал он. Она повернулась к нему, приподняв бровь. — Что ты имеешь в виду? — он пожал плечами, и она схватила его за руку. Ее бледно-зеленые глаза стали молочно-белыми, как всегда, когда она активировала свою причуду. — Я ничего не чувствую, — сказала она, ее глаза снова стали нормальными и отстранились. — Действительно? Клянусь, я… — Нет ничего плохого. Ты в полном здравии, Мидория, — сказала она, скрестив руки. Ладно, может, заявление о том, что он плохо себя чувствует, было плохой отговоркой. Зная, что он знал, что с ним все в порядке. И в чем была ее причуда. — Как работает ваша причуда? Я хочу это записать! — спросил он, пытаясь выиграть как можно больше времени. — Когда я прикасаюсь к кому-то, он говорит мне, что не так. — Как? Это как слова, переданные в ваш мозг? Или вы просто знаете? Насколько это конкретно? — Я просто знаю и… — ее голос стих, когда оглушительный грохот сотряс землю. Он повернул голову, мир замедлился. Взрыв Каччана пронесся над полем. Он был выше самой школы и рос в размерах. Изуку побежал со скоростью, которую не мог выдержать ни один человек. Сначала он схватил Хируму, а затем благополучно поместил ее рядом с Танакой-сенсей на асфальте игровой площадки. Танака-сенсей даже не поняла, что сделал Изуку. Затем он схватил детей, играющих с Каччаном и Хирумой. Он помчался на другую сторону детской площадки. Он спас девушку с косами. Он подобрал мальчика в старой бейсболке. Он пронесся по детской площадке, время казалось медленным. Гонка со взрывом. Взрыв все еще исходил от руки Каччана. Ему нужно было, чтобы зажигание остановилось, прежде чем он сможет добраться до него. Но проблема была в том, что он мог слышать начало леденящего кровь крика в замедленной съемке. Он должен был спасти Каччана, но он пока не мог спасти его. Так он спас всех остальных. Когда все на детской площадке, кроме него самого и Каччана, уже не были в радиусе медленно нарастающего взрыва. Он схватил Каччана за руку. Изуку увидел, что они покрыты волдырями, малиновая кровь прилипла к рукам Изуку. Он видел, как кровь текла из ушей его друга. Изуку подбежал к группе людей на асфальте. Страх бушует в глубине его желудка. Он обнаружил, что собирает самое большое силовое поле, которое ему еще только предстояло создать. Все еще только щит, но щит достаточно большой, чтобы защитить их от обломков асфальта и кусков грязи, которые разрывались на части. Затем щит разрушился от взрыва. Взрыв был колоссальным. Изуку схватил ближайшего к месту взрыва человека, которым оказался Каччан. Он обнял его, повернувшись, сам стал щитом. Он уничтожил все поле, на котором они играли. Также много асфальта. Когда пыль рассеялась, Изуку остался единственным, кто не потерял сознание. Но он хотел потерять его. Он дышал поверхностно. Раньше он никогда не нуждался в дыхании, но теперь ему казалось, что это все, что ему было нужно. Он впервые почувствовал свое сердце в груди. Оно стучало по его костям. Его желудок был в горле. Его колени подкосились, и земля под ним качалась. Он упал. Он сильно упал, и это было больно. Никогда не было больно падать. Он никогда не падал. Он замерзал. Он вздрогнул, когда его зубы начали стучать. За исключением того, что он вытирал пот со лба. У него никогда раньше не было пота. Мир был туманным. Размывался. Но Изуку не заснул. Он просто смотрел. Не совсем там, потому что вдалеке были сирены. Синий и красный свет мерцали в уголке его глаза. Голоса были приглушены. Но он слышал их, когда они пытались привлечь его внимание. Он слабо посмотрел вверх. Но звон в ушах был слишком сильным, чтобы он мог функционировать.

***

Кацуки очнулся в колючей больничной рубашке. Его веки отяжелели, но он не устал. Он огляделся и увидел, что к нему подключены всевозможные капельницы. Он лениво повернул голову к кардиомонитору, и ему показалось, что он подает звуковой сигнал из того, что он видел в кино, но тот не издал ни звука. Он хотел поднять руки, но боль пронзила его запястья. Так что он сел и не мог игнорировать то, что было жутко тихо. Он даже не слышал шороха ткани, когда двигался. Он посмотрел на свои руки и увидел паутину от ожогов, тянущуюся от его ладоней и чуть ниже локтя. Они были похожи на перчатки, изодранные на предплечье. Он медленно взял одну, свою доминирующую, и согнул пальцы. Было чертовски больно, но он справился.

https://i.postimg.cc/pTvYFk3M/Untitled-Artwork-5-1.jpg

Его губы дрожали, слезы обжигали глаза. Когда он почувствовал руку на своем плече. Подпрыгнув, доктор искренне ему улыбнулся. Он кивнул Кацуки, поджимая губы. Он указал на руки Кацуки и покачал головой. Кацуки задавался вопросом, почему этот человек был слишком труслив, чтобы говорить, но сам Кацуки был лишен слов. Доктор сел на табуретку, которую пододвинул к кровати, и Кацуки знал, что должен был раздаваться звук ударов по полу. Но их не было. Доктор взял блокнот. Тихо вздохнул, схватил ручку и что-то записал. Нет, он притворялся. Кацуки не слышал, как ручка коснулась бумаги. Он посмотрел вниз, доктор тряс его ногой, постукивая ногой. Кацуки не мог этого слышать. Он ничего не слышал. — Я не слышу, — сказал он, но голос не раздался. — Я НЕ СЛЫШУ! — он закричал. Он продолжал кричать, но его голос не звучал. Доктор наморщил лоб, подошел к Кацуки и показал ему блокнот. Это не было медицинской чушью, как ожидал Кацуки. Это была записка к нему. — Взрыв, который ты устроил, навсегда повредил оба твоих уха. У тебя было серьезное повреждение нервов рук и ушей, но мы смогли достаточно вылечить твои руки, так что вам нужно будет беспокоиться только о том, что вас напугают. Не волнуйтесь, ваши потовые железы в порядке, и с вашей причудой все в порядке. Но твои уши нельзя было спасти. Ты по-прежнему сможешь слышать со слуховыми аппаратами, но без них вы будете полностью глухими. Я бы посоветовал язык жестов, но это нужно обсудить с родителями. Слезы полились рекой, Кацуки не был таким плаксой, как Деку. Он не знал, то ли тихо плачет, то ли кричит. Доктор хмуро посмотрел на него, сжав губы и раскаявшись. Кацуки не хотел его жалости. Это была его собственная вина. Это была его вина. Косички? Другие? Они тоже пострадали? — Хирума? — он успел сказать. Надеюсь звук появился. — Ты и мальчик по имени Мидория Изуку были единственными госпитализированными, — написал доктор на бумаге. Кацуки уставился на него. Деку? Как? Деку не должен был пострадать? Он даже не был рядом с Кацуки во время пожара. — Как? Доктор сложил бумагу и написал на обороте: — У него была очень сильная лихорадка после того, как ему удалось всех спасти. Должно быть, он истощил себя своей причудой. Он добрался до всех до того, как взрыв успел кого-то ранить. Он спас тебя прямо в самый последний момент, по словам прохожих, наблюдавших за школой. Кацуки нахмурился. Деку, вероятно, тоже спас его. Взрыв был слишком большим и мощным, чтобы просто повредить его руки. Он должен быть мертв. Деку из всех мог спасти Кацуки. В другой жизни он, вероятно, рассердился бы на Деку за это. Но не в этой. Кацуки, вероятно, никогда не признается в этом. Но Деку был как его младший брат. Иногда они ссорились, но ничего серьезного. Кацуки хотел быть лучше него. Хотел быть лучшим, но Деку был болезненным напоминанием о том, что это никогда не будет возможно. Он был... он был практически всемогущ. Не совсем, но близко. Так что Кацуки тоже видел в Деку своего соперника. Оба хотят быть лучшими героями в мире, но Кацуки даже не стал лучше, чем такие герои, как Всемогущий… Пока. Однако Кацуки не собирался позволять этому остановить его. Он собирался сделать все, что мог. Ему было семь лет, и он собирался продолжать. Продолжайте пытаться. Он собирался стать чертовски лучшим героем во всей чертовой вселенной. Он собирался превзойти и Всемогущего, и Деку. Бакуго Кацуки никогда не собирался сдаваться. Глухой или со шрамами, ему было наплевать. Он собирался это сделать. Он стиснул зубы и поднес нежную руку к лицу, вытирая слезы. Он был удивлен, что они не были перевязаны, но, возможно, им больше не нужны были бинты. Он не собирался позволять боли остановить его.

***

Мицуки с облегчением узнала, что ее сына не обвинят в незаконном использовании причуды и не исключат из школы. Поскольку Изуку смог спасти всех, никто не знал, насколько серьезной была ситуация. Она легко заплатила за нанесенный ущерб. В школе ей сказали, что многие дети любят хвастаться своими причудами, и никто не ожидал, что причуда Кацуки будет такой разрушительной. Они сказали ей, что это не его вина, потому что, судя по повреждениям, которые он перенес, он понятия не имел. Школа прощала его и говорила ей, что ее сын достаточно наказан. Сначала она хотела наорать на сына. Сейчас нет. Нет. Она хочет крепко обнять его и сказать, что все будет хорошо. Она уже учила буквы на языке жестов. Она завидовала Инко, Хисаши и даже Изуку с их способностью понимать все человеческие языки. Она была в ярости. Так зла. Но она испугалась. Испугана. Она больше не хотела наказывать сына за причиненный им ущерб, ведь он уже был за это наказан. Как сказали в школе. Ему было всего семь. Всего семь, и у него были шрамы до предплечий, и когда она впервые увидела их, ее вырвало, и у нее закружилась голова. Не из-за того, как они выглядели. Нет. Это было потому, что это ее ребенок, ее ребенок, которого прооперировали после того, как его плоть, нервы и сухожилия были сожжены дотла и почти невозможно вылечить современной медициной. Почти. Буквально слава богам за Исцеляющую девочку! Его руки и кисти были спасены. Ему также сделали пересадку кожи, чтобы предотвратить новый шок. Но шрамы все равно останутся заметными на всю оставшуюся жизнь. Хотя его уши не пострадали, как его руки. Шум и отдача, вызванная взрывом, повредили несколько нервов в его ушах вместе с барабанными перепонками. Это было невозможно исцелить. Они сделали все возможное. Она знала это. Она поблагодарила их за это. По крайней мере, он не совсем потерял слух, но без слуховых аппаратов он был бы полностью глухим.

*

Когда ее уведомили, что Кацуки не спит, она не смогла войти достаточно быстро. Когда она увидела его, он держал руки вместе, и он выглядел так, будто пытался заставить себя пройти через боль. Мицуки подумал, знает ли он, что она уже здесь. — Кац… — она остановилась, когда вспомнила, что он ее не слышит. Она выдохнула, подошла к нему и осторожно убрала его челку на затылок. Несколько секунд он смотрел на нее, но взгляд упал, и она увидела, как Кацуки сделал то, чего не делал уже очень давно. Он схватил ее за руку, потянул за нее, она опустилась на колени, и он обнял ее. Затем он уткнулся лицом в изгиб ее шеи и заплакал. Это было так мягко и нежно, если бы это был любой другой момент, она бы поклялась, что это был не ее сын. Горячие и липкие слезы потекли по ее щеке. Ее руки тряслись от того, как сильно она обнимала его. Ей хотелось дорожить объятиями, потому что с Кацуки они случались редко. Но она была так убита горем из-за него и по-настоящему огорчена, что не могла найти для этого силы в себе. Мицуки сглотнула сухую слюну, прислушиваясь к нежным всхлипываниям сына. Ее пальцы глубоко в его волосах, а другая рука крепко обвила его спину. Она тихо прошептала, зная, что он ее не слышит, но он должен чувствовать ее дыхание на своей шее. — Я люблю тебя, — прошептала она, и то, как его крошечные, испуганные руки упорно сжимали ткань ее рубашки, она знала, что он понял.

***

Изуку начал чувствовать себя лучше через две недели после инцидента. Он никогда не засыпал, что обеспокоило врачей, пока мама наполовину не солгала, сказав, что это часть его причуды. Сказав им, что Изуку ни разу в жизни не спал. Что было правдой. Он сел на больничную койку, чувствуя себя намного лучше. Он диссоциировал большую часть своей лихорадки несколько раз. Его память была неоднородной, и он понял, что его врач довольно рано изменился на знаменитую героиню, Исцеляющую Девочку. Как будто его мысли призвали ее, она вошла в комнату. — Мидория, приятно видеть улыбку на твоем лице. Ты выглядишь намного лучше, — сказала она. — Каччан? — прохрипел он, он не говорил с тех пор, как у него началась лихорадка. — Бакуго Кацуки проснулся день назад, с ним все будет в порядке. Мама рассказала ему, что случилось, и он не мог на нее отреагировать. Не во время лихорадки. Она также сказала ему, что у него слишком высокая температура, чтобы его выписали. — Он? — Да. Не беспокойся о своем друге. Все хорошо. — Почему вы мой врач? Разве это не большая проблема? — грубо спросил он. Она смеялась. — Потому что я заслуживаю доверия. Я знакомая Всемогущего, а это значит, что твоя мама доверяла мне некоторые из твоих секретов, — ответила она. Значит, Исцеляющая Девушка знала, кем он был? — Ты знаешь, кто я? — он спросил. — Конечно да, я знаю, кто ты. — Я не человек. Это делает меня «что», а не «кто». — Ну, мой босс тоже не человек, и я очень сильно считаю его кем. — Твой босс — бог? — Нет нет. Он мышь, — сказала она с улыбкой. Он не мог не рассмеяться. — Подождите, вы серьезно? Она кивнула. Она подошла к нему, нерешительно положила руку ему на голову. Потом мимо него градусник. Она рассказала ему об этом, и когда он запищал, он вытащил его и увидел, что на нем написано тридцать шесть градусов блочными цифрами. — Теперь ты в порядке. Ее улыбка померкла, и она серьезно посмотрела на него. — Я хочу сказать вам это, если вы когда-нибудь обнаружите у себя лихорадку. Не ходите лишний раз в больницу. На самом деле, постарайтесь вообще избегать людей. Его плечи опустились, когда он попятился. — Я что-нибудь сделал? — Ничего серьезного. Но когда лихорадка была в самом разгаре, в больнице несколько раз отключалась электроэнергия. Мидория, ты осознаешь свою ауру или присутствие? Он кивнул, он не знал ее серьезности. Он знал, что она существует. Он слышал, как дети в школе говорили об этом, не зная, что это был он. Каччан и Хирума всегда говорили, что дети преувеличивают. — Были времена, когда твое присутствие было настолько угнетающим, что все замерали. Всем, в том числе и тем, у кого к нему терпимость. Это длилось всего несколько секунд, но в больнице это опасно. Я подумала, что ты должен знать. Он кивнул, радуясь, что ничего особенного не произошло. Но страшно, что что-то может.

***

Кацуки получил специальные черные слуховые аппараты с оранжевыми вставками примерно через год после того, как привык к ощущениям в слуховых аппаратах. Он не мог включать их слишком громко, иначе у него звенело в ушах, а это было хуже, чем быть глухим. Теперь он довольно хорошо обращался жестами, на самом деле, он предпочитал их, потому что его слух все еще был дерьмовым из-за слуховых аппаратов. Он довольно хорошо мог читать по губам, а Косичка и Деку знали язык жестов, так что он мог легко общаться с ними.

*

Он сидел со своей домашней работой, пока папа смотрел заранее записанный бой Всемогущего. Почему Кацуки на самом деле было все равно. Он медленно занимался математикой, а когда закончил, тонко практиковал свою причуду. На самом деле он очень хорошо контролировал силу взрыва, просто он не собирался делать самый большой взрыв в ближайшее время. Это было слишком саморазрушительно. Слишком большой риск для себя. Его взгляд метнулся к шрамам на руках, которые теперь не болели. У них просто было очень заметное напоминание о его ошибке в тот день. Визг старой карги от радости заставил его прекратить делать то, что он делал. Раздраженный, он пошел на кухню. Редко когда он действительно мог слышать что-то из другой комнаты. — Что за чертовщина? — Он подписал. Мама бросила на него кислый взгляд, но не выдержала. Широкая улыбка растянулась на губах. — Никогда в это не поверишь! — обратилась она к папе, когда он вошел. — Что? — он спросил. — Тошинори сделал предложение Инко. Я знаю, что скоро, но я так счастлива! — Кто, черт возьми, такой Тошинори? — спросил Кацуки. — Всемогущий, — сказал папа, как будто это было совершенно нормально. — Какого хрена Всемогущий делает предложение тете Инко? — Они встречаются уже год и несколько месяцев. Когда ты любишь кого-то, иногда ты просто знаешь. — Я знаю, — рявкнул он, подписывая. Он встречался со Всемогущим несколько раз, но был сбит с толку, почему это вообще происходит? Разве выходить замуж за самого известного героя, скрывая свою личность, не было опасно и чертовски глупо? Или Кацуки слишком много в это вчитывался? Ему, черт возьми, было все равно, на самом деле, но он не мог отрицать глупость. Как будто читает его мысли его мама сказала. — Свадьба не будет публичной. Это будет в мэрии, и Изуку будет единственным свидетелем. В конце мы поужинаем все вместе. Но я счастлива. Но во время этого ужина, клянусь богами, Кацуки, ты будешь вести себя наилучшим образом. Он раздраженно цокнул языком. — Ага-ага, что угодно. — Кацуки! — Черт возьми, что? Она зажимала нос, мотала головой. — Пожалуйста, не будь сопляком!

***

Свадьба была простой. Это не было причудливо, в отличие от ужина после. Это было даже не медленно. Просто так получилось. Это не помешало Изуку немного поплакать. На его лице застыла широкая улыбка. Тошинори или же Всемогущий по закону был его отчимом. "Как это вообще произошло?" Он поймал себя на том, что спрашивает. Тошинори был отличным отцом. Он был забавным, защитным, добрым, нежным. Он также честен. Он был честен с Изуку и мамой. Это было больше, чем Хисаши когда-либо. Тошинори был отцом, которого Изуку всегда хотел иметь. Поэтому, когда он оступился за неделю до того, как все это произошло, и назвал его папой. Он не остановился. Тошинори был его отцом, кровным или нет, Изуку было все равно.

***

Хирума дразнила Каччана и Деку. Они были так одержимы тем, чтобы быть героями, и она нашла это довольно забавным. Она знала, что они будут одними из лучших. Она знала, что у них обоих был большой потенциал. Она никогда не станет отрицать, что оба превзойдут Тошинори или Всемогущего. Ей просто было смешно, что они не могли понять, почему она не хочет быть героем. Они уважали ее и ее мнение. Но они не понимали. Хируме это показалось забавным. Потому что ее причуда явно не предназначалась для того, чтобы быть героем. Было бы глупо, если бы она стала одной из них. Она не сможет использовать свою причуду, чтобы успокоить мирных жителей или убрать завалы. Как только злодеи узнают о ее причуде, они поймут, что то, что она делает, ненастоящее. Другая проблема заключалась в том, что все, кроме двух ее друзей, называли ее причуду злодейской. Что ей суждено быть злодейкой. Суждено вселить страх в сердца невинных или какая-нибудь дешёвая злодейская крылатая фраза, которая заставила её съежиться. Хирума ненавидел свою причуду. Она ненавидела её всеми фибрами своей души. Так зачем становиться героем и щеголять ею, как роскошным спортивным автомобилем?

*

— Я вижу, ты приглушил мерч Всемогущего, — поддразнила она Деку. Она подписала, как она говорила. — Я подумал, что лицо моего отчима наклеено на все, что у меня было, может быть, немного странно, — рассмеялся Деку, двигая руками, имитируя свои слова. — Думаешь? — спросил Каччан. Когда прозвенел звонок. Хирума и Деку шли напротив Каччана, у которого был другой урок. Она держала руки в карманах своего школьного фуку. Деку читал книгу в коридоре, пока шел. — О чем книга? — Огненных причудах, — сказал он. — Огненных причудах? Книга такая большая, только об огненных причудах? Он многозначительно кивнул, и она рассмеялась над его навязчивой идеей.

*

— Злодейка! — крикнул другой одноклассник в коридоре. Она повернула голову, сердито глядя на того, кто сделал комментарий. Деку, казалось, не слышал. Она увидела Цубасу и его друзей. Его красные крылья парили над землей, пока он летел к ней. Они всегда пытались подлизаться к Каччану, но большую часть времени он говорил им отъебаться. — Что это было, Пиздец? — спросила она, отражая Каччана. Цубаса рассмеялся. — Ты даже говоришь как злодей. Ты злодей, Хирума. — Она не злодейка, — холодно сказал Деку, не отрываясь от книги. — Ты не можете отрицать это, ее причуду, ее поведение, все это! — Какие красивые слова, исходящие от человека, у которого нет мозгов, — огрызнулась на него Хирума. Цубаса начал смеяться, когда Деку уронил книгу на бок. — Она не злодейка. А теперь извини! Во-первых, тебя не определяет ваша причуда, а во-вторых, причуда не может быть ни героической, ни злодейской. Всегда есть хорошие и плохие способы его использования, это просто зависит от человека. Хирума почувствовал, как воздух напрягся, лишь немного. Она подняла глаза и увидела, что зрачки Деку стали темно-красными… о, черт, это означало, что он был зол. По-настоящему зол. Она повернулась к Цубасе, чья кожа блестела от пота. Его крылья замерли на месте, и он плюхнулся на землю, выглядя одновременно тошнотворным и головокружительным. — Какого черта? — вздохнул восьмилетний хулиган. Он задыхался. — Прости, — сказал Деку, и она услышала, как ему не хватало искренности, когда Цубаса втянула воздух. —Я не хотел этого делать. Но я все равно попрошу тебя извиниться перед ней. Цубаса подтянулся и посмотрел на Деку со страхом, что Хирума уже привык к чувствам и больше ничего не признает. Когда ты растешь среди трех с половиной самых могущественных существ в мире, ты привыкаешь к страху. Ее причуда была буквально построена вокруг страха. Она взглянула на Цубасу, который все еще смотрел на маленького мальчика рядом с ней. Затем он быстро склонил голову к ней, его плечи поднялись в защитную стойку. — Я… извини, — пропищал он с охваченными ужасом глазами. Она пожала плечами. На самом деле он не это имел в виду. Он просто боялся Деку. Поэтому она кивнула и продолжила идти рядом с другом, а слезы хлынули из ее глаз.

*

Они остановились, когда ее зеленоволосый друг увидел ее слезы. Деку, который был все еще ниже ее роста, легонько положил руки ей на плечи, едва касаясь ее, но странно интенсивно. — Ты в порядке? — он спросил. Она отрицательно покачала головой и сама упала на землю. Ее колени ослабли, и она больше не могла держать себя в руках. — Он прав… Я злодей. Я... Моя причуда... Моя причуда злодейская. — Нет, — мягко сказал Деку, в его большие зеленые глаза хлынула вода. — Ты одна из самых приятных людей, которых я знаю. Ты не злодейка. — Но… я никому не могу с этим помочь. Я ненавижу это, Деку! Я хочу, чтобы это ушло. Я хочу, чтобы это ушло! Забери это. — Я не могу, — сказал он, мягко заправляя прядь ее черных волос за ухо. — Я не могу отнять это. Я бы хотел, но не могу. Рыдая, она обвила его руками, она уткнулась головой в изгиб его шеи. Дать волю эмоциям, сдерживаемым за последние четыре года. Он ничего не сказал. Он просто плакал вместе с ней. Он сжал ее несколько сильно, но не неудобно. Она знала, как сильно он старался не сжимать её слишком сильно, и ценила это. — Я знаю, — всхлипнула она, ее голос приглушался воротником его белой рубашки. — Я знаю, и мне жаль, что я попросила. — Не надо извиняться, — сказал он. — Не нужно ни о чем сожалеть. — Извини, что я беспорядок, — она проигнорировала его. — Тебе позволено быть беспорядком, ты знаешь это, верно? Тебе не нужно все время быть в порядке. Она плакала еще сильнее, но теперь все было в порядке. Она не чувствовала себя одинокой. Она крепче обняла мальчика, которого любила как брата. В каком-то смысле он был. — Я знаю, — всхлипнула она. — Я люблю тебя, — сказал он ей, и это заставило ее плакать еще немного, но также и улыбнуться. — Я тоже люблю тебя, Деку. Ты мой герой. Ты и Каччан. Вы оба мои герои, и вы должны мне кое-что пообещать, хорошо? — сказала она, глядя на него, лежащего на полу. — Ага? — Пообещайте мне, что вы измените это, чтобы людей больше не судили по их причудам. Обещай оставаться моим героем, Деку. Ее голос был шепотом. На мгновение он выглядел потрясенным, и она почувствовала удивление в воздухе. Она также чувствовала сомнение в его ауре. Но он осушил ее улыбкой. Доброй. Она знала, как много она просит от него. Но он был Изуку... он мог сделать что угодно... верно? — Хорошо, обещаю.

***

Два года спустя Изуку смотрел в окно. Его домашняя работа закончилась перед ним. За окном пылало солнце в красочном небе, вот-вот зайдет. Он повернулся от заката к маме на кухне, готовящей кацудон. Она кружилась с улыбкой на лице, наслаждаясь прошедшим днем. Она грациозно хватала ингредиенты, пока они смеялись вместе. Сейчас были только они вдвоем. Изуку достал свой анализ причуды, набросал одного из новых героев, которых он видел в новостях, прежде чем он записал заметки и вопросы об их причуде. Спокойствие было приятным. Из кухонных динамиков тихо играет пианино. Все, что они делали сейчас, это ждали, когда папа вернется домой.

Именно это он и делал во время первой битвы между Всемогущим и Все За Одного.

https://i.postimg.cc/MTtRjwy1/Untitled-Artwork-6-2.jpg

***

Кацуки ужинал со своими родителями. Мама обсуждала фотосессию и предстоящее дефиле. Папа говорил о проектах, которые он считал многообещающими. Кацуки, однако, проигнорировал взмахи их рук, глядя наружу. Он поковырялся в еде, прежде чем грубо извиниться и уйти в свою комнату. Он продолжал работать над идеей своего геройского костюма, набрасывая планы, думая при этом как о практичности, так и о мобильности. Не говоря уже об эстетике. Но это был последний шаг.

Именно это он и делал во время первой битвы между Всемогущим и Все За Одного.

https://i.postimg.cc/HL98fmvF/Untitled-Artwork-9.jpg

***

Хирума говорила с мамой о своей мечте стать журналисткой, когда ее прервал стук в дверь. Она подошла, схватила холодную серебряную ручку, повернула ее и распахнула тяжелую дверь. Тот, кого она увидела в дверном косяке, заставил ее маму уронить деревянную ложку, которой она готовила. — Хибики? – прошептала мама. — Времени мало, — хрипло пробормотал он. — Что? Ты был мертв? Я... — Голос мамы затих, когда... папа... поджал губы. — Мы должны идти. Он хочет, чтобы мы умерли. Он сейчас отвлекся. — Какого черта? Он бросил на них обоих суровый взгляд. — Мы должны идти. Все За Одного... он хочет, чтобы мы умерли. Я совершил ошибку, и он больше не женат на ней. Ни у кого из нас нет причин оставаться в живых. Соберите необходимое. Мы собираемся! Хирума растерянно посмотрела на маму, но она кивнула. Они собрали все, что могли, но все, чего она действительно хотела, это попрощаться с Каччаном и Деку. Она больше никогда их не увидит.

Именно это она делала во время первой битвы между Всемогущим и Все За Одного.

https://i.postimg.cc/HxPngkwv/Untitled-Artwork-10-1.jpg

***

Очако отжималась в гостиной. Ей нужно было быть в форме, если она хотела поступить в UA, даже если это было через четыре года. Да, ей было десять лет. Да, ей нужно было подготовиться. Это было для ее семьи.

Именно это она делала во время первой битвы между Всемогущим и Все За Одного.

https://i.postimg.cc/tRKPZB6S/Untitled-Artwork.jpg

***

Шото блокировал кулак отца, но cнова потерпел неудачу. Он позволил слою льда покрыть землю, но этот трюк Старатель знал слишком хорошо. Он предвидел это. Он легко побеждал Шото. Как всегда. В отличие от Тои, который теперь был лишь отдаленным воспоминанием, Шото никогда не кричал. Он не хотел, чтобы Нацуо и Фуюми слышали. Он знал, насколько это больно.

Именно это он и делал во время первой битвы между Всемогущим и Все За Одного.

https://i.postimg.cc/dVvynD4G/Untitled-Artwork-1.jpg

***

Эйджиро помогал маме готовить ужин, так как у второй мамы была ночная смена. Он смеялся, рассказывая о своем дне в школе и неудачной попытке нарезать овощи кубиками. Солнце садилось и бросало красивые лучи оранжевого света в окна их квартиры.

Именно это он и делал во время первой битвы между Всемогущим и Все За Одного.

https://i.postimg.cc/R0pJMd9T/Untitled-Artwork-8.jpg

***

Момо исследовала новую молекулярную косметику, когда горничная постучала в дверь. — Яойорозу-сан, вас пригласили на ужин. — Спасибо. — Она поклонилась, закрыла книгу и сунула ее под мышку. Затем она грациозно прыгнула к стеклянной лестнице, напевая под звук внутреннего водопада под ней. Ее ноги замерзли на мраморном полу. Она поправила свое шелковое платье и вошла в столовую, чтобы увидеть улыбки на лицах обоих родителей при ее входе.

Именно это она делала во время первой битвы между Всемогущим и Все За Одного.

https://i.postimg.cc/Fz3YVQSP/Untitled-Artwork-10.jpg

***

Тенья помогал своему брату Тенсею написать речь шафера на свадьбе двух его друзей, Шоты и Хизаши. Тенья закатил глаза, услышав количество плохих каламбуров, на которых настаивал Тенсей. Когда его брат встал, чтобы набрать воды, Тенья исправил все грамматические ошибки. Он посмеялся про себя над тем, сколько их было.

Именно это он и делал во время первой битвы между Всемогущим и Все За Одного.

https://i.postimg.cc/rwQKJjdL/Untitled-Artwork-26.jpg

***

Денки делал наброски в своем альбоме, когда смотрел видеоуроки на YouTube о том, как рисовать складки на одежде. Он жевал жвачку, откладывая домашнее задание. Кабель свисал изо рта, когда он заряжал свой телефон.

Именно это он и делал во время первой битвы между Всемогущим и Все За Одного.

***

Киока писала песню. Перебирая струны своей акустической гитары, добавляя слова к мелодии, которая застряла у нее в голове. Она раскачивалась взад-вперед, меняя тональность с ми на соль, обратно на минор, а затем на фа.

Именно это она делала во время первой битвы между Всемогущим и Все За Одного.

***

Юга улыбнулся, зная, что будет скучать по Пэрис. Запах, люди, язык. Он будет скучать по архитектуре, по еде и по своему дому, который находился в центре города и рядом с милой маленькой пекарней на углу, где подавали прекрасных монахинь и булочки Убе. Хорошие булочки Убе, которые можно найти в настоящей китайской пекарне. Однако он уже давно не был в Китае, так что, возможно, он пожалеет об этом заявлении, если когда-нибудь посетит его снова. Но когда дело доходит до Парижа, самого настоящего дома, который он когда-либо знал, он знал, что будет скучать по нему. Но он с радостью вернулся в Японию, и его родители, кажется, в полном восторге от того, что переехали поближе к своей работе в штаб-квартиру и смогли более непосредственно работать на своего босса. Он встречает свою маму возле Фонтана Стравинского, и она держит коричневый бумажный пакет с золотой игнией кондитерской Boulangerie, которую он так любил. Позади нее были плавающие красные губы фонтана, извергающие воду в огромный бассейн, и хотя Юга искренне презирал вид этого конкретного фонтана, его матери он нравился. Ей нравилась его хаотичность, абстрактность, и ей нравился его цвет. Так что это место стало их местом, их фонтаном, и Юга давным-давно смирился с этим. Итак, Юга сидел со своей матерью, наслаждаясь их последними днями в Париже, поедая булочки Убе из их любимой кондитерской Boulangerie в их любимом месте в Париже. Юге будет этого не хватать.

Именно это он и делал во время первой битвы между Всемогущим и Все За Одного.

***

Мина ждала, когда папа заберет ее с танцев. Она чувствовала приближение бури, когда солнце полностью скрылось. Полумесяц на востоке. Она чувствовала запах дождя в воздухе, и Мина ожидала, что гром прогремит в любую минуту. Вот только бури не было. Судя по отсутствию облаков на сапфировом небе. Хоть что-то было. Что-то холодное и что-то плохое. Отец остановился рядом с ней в своем синем универсале. По дороге домой Мина рассказала папе о своем школьном дне. Она рассказала ему о том, как ненавидит математику всеми фибрами своей души. Она развлекалась тем, что наука — это весело, она даже стала партнером хорошего мальчика, которого не очень хорошо знала, его звали Киришима Эйджиро. Она говорила о танцевальном занятии. Как она была, вероятно, намного лучше. Она сделала паузу, прежде чем успокоить свой голос и заговорила с ним осторожно и медленно, ее голос никогда раньше не звучал так предчувствующе. — Папа, я думаю, что-то грядет. Что-то плохое.

Именно это она делала во время первой битвы между Всемогущим и Все За Одного.

***

Тору была на пижамной вечеринке в доме своей лучшей подруги. Говорили о мальчиках. Она делала макияж одной из девочек, так как все они играли в игру «Правда и действие». Затем отключилось электричество. Она была единственной, кто не визжал. Она бросилась в бой и спросила подругу, есть ли резервный генератор. Когда она вышла из комнаты, чтобы разобраться с этим, как ее подруга направилась в подвал, крепко обняв ее невидимую руку, когда свет решил снова включиться. Она засмеялась со своей подругой и ее друзьями, которые последовали за ней, и они продолжили свои игры.

Именно это она делала во время первой битвы между Всемогущим и Все За Одного.

***

Минору смотрел старый комедийный сериал, когда услышал снаружи леденящий кровь крик. Крича сам, он выглянул в окно. Он там никого не видел. То, что он увидел, было лужей крови. Страх трепетал, он потянулся к телефону. Он позвонил родителям, не зная, что делать. В конце концов, ему было всего десять.

Именно это он и делал во время первой битвы между Всемогущим и Все За Одного.

***

Коджи расчесывал своего кролика, а у него на коленях мурлыкал кот. Он наслаждался их обществом. На его лице была улыбка, а потом мама позвала его обедать.

Именно это он и делал во время первой битвы между Всемогущим и Все За Одного.

***

Ханта разговаривал по телефону со своими друзьями. Они говорили о героях, о том, что они все будут ими. Однако Ханта был единственным, кто планировал отправиться в UA. Его друзья не думали, что смогут, хотя он сказал им, что у всех у них есть хорошие причуды. Ему сказали, что он единственный, у кого есть шанс поступить в престижную школу героев. Возможно, они были правы, но он хотел, чтобы они хотя бы попытались. Однако Ханта больше не настаивал на этом, и они смеялись над именами героев и будущим, которого, вероятно, никогда не существовало.

Именно это он и делал во время первой битвы между Всемогущим и Все За Одного.

***

Рикидо пек торт, пробуя новый рецепт. Вытащил из духовки, поставил на плиту остывать. Он подошел к холодильнику и взял ингредиенты для глазури. Он работал над этим в течение следующих двух часов.

Именно это он и делал во время первой битвы между Всемогущим и Все За Одного.

***

Цую готовила ужин для своих братьев и сестер, ее родители в командировке. Ей может быть и десять, но у нее очень хорошее чувство ответственности. Родители доверяли ей. Она поставила тарелки с раменом на стол. Она прошла в гостиную, открыв окно. Сентябрьской ночью, когда дул воздух, она почувствовала приближение бури. Она не могла пожать плечами. Обычно она радовалась дождю. Она была бы в восторге, но не могла избавиться от этого чувства страха. — Что случилось, Цу? — спросила ее сестра. — Керо? — Она потрясенно обернулась. — О, я просто чувствую себя… не в своей тарелке. Они обедали в тишине.

Именно это она делала во время первой битвы между Всемогущим и Все За Одного.

***

Маширао подметал полы в семейном додзё, когда двери, которые, как он знал, он запер, распахнулись от ветра. Он поставил метлу к стене. Он подошел к дверям и снова запер их. Он взял метлу, его хвост напрягся. Он продолжал подметать. Затем зазвенел колокольчик, который звонил, когда открывались двустворчатые двери. Маширао повернул голову и увидел, что дверь, которую он только что запер, снова открыта. Наморщив лоб, он больше не опустил метлу. Его хватка сжалась вокруг рукоятки, пот выступил на ладони. Он снова закрыл двери. Он медленно вставил ключ в отверстие и запер дверь. Он закончил подметать пол, икота прекратилась. Когда его папа спустился. Маширао снова повесил метлу на крюк, когда снова услышал звонок в дверь. — Ты не запер дверь? — спросил его папа. Маширао не ответил, он просто смотрел, как ветер несет листья по полу, который он только что подмел, от двери, которую он трижды запирал ранее. — Масирао? — спросил его папа. — У меня есть домашнее задание в последнюю минуту, — его голос дрожал, — ты можешь его запереть? — Конечно, приятель, дай мне ключ. — Он так и сделал и пошел наверх, надеясь забыть о двери.

Именно это он и делал во время первой битвы между Всемогущим и Все За Одного.

***

Фумикаге ел нарезанные яблоки, пока делал домашнее задание по английскому. Все огни были включены, но Темная Тень, тем не менее, смогла помочь. Время от времени ворует кусочек яблока. Все было отлично. Верно?

Именно это он и делал во время первой битвы между Всемогущим и Все За Одного.

***

Мезо помогал своей младшей сестре с ее школьным проектом. Это было все о семейной истории, и он сделал проект за несколько лет до этого. Она приклеила семейные фотографии на голубой картон. Когда он вырезал ее тексты из документа Google, который она распечатала. Вместе они усердно работали. Она дразнила, что он не может стричь по прямой линии, и он взъерошил ее длинные белые волосы.

Именно это он и делал во время первой битвы между Всемогущим и Все За Одного.

***

Хитоши увидел девушку с несколькими чемоданами. Она держалась за то, что, как он думал, могло быть рукой ее матери. Он шел к своей квартире, когда услышал ее плач. Она была его возраста. Десятилетний. Он подошел к ней, и рядом с ней остановилась черная машина. За рулем мужчина с голубыми волосами и желтыми рептильными глазами, затуманенными очками. — Хирума, Нонкин, садитесь! — строго сказал мужчина. Девушка и ее мать кивнули. Хитоши лишь склонил голову набок. Что-то было не так. Может быть, это был страх в глазах обеих девушек. Суровый холодный взгляд мужчины. Хитоши попятился. Но он продолжал смотреть. — Что это значит? — спросила девушка. — Это означает, что я сожалею. Это означает, что мир должен знать, что нас больше нет. Хитоши сглотнул. Ушли? Что это значит? Машина уехала, и Хитоши поймал себя на том, что тупо смотрит туда, где она стояла. Он вытащил свой телефон и рассказал маме и папе, что произошло.

Именно это он и делал во время первой битвы между Всемогущим и Все За Одного.

***

Томура возился с элементами управления своей игрой, рассказывая Кирогури терминологию. Портальный человек, казалось, неохотно понял, пока он чистил стекло Гленкерна. — У нас есть приказ найти Акасу, — сказал Томура. — Я говорю, что мы сначала отправляем слабых NPC. Если они потерпят неудачу, мы можем отправить настоящих игроков. — Хорошо, я договорюсь о встрече с Гираном. Томура улыбнулся, добиваясь своего. Он отложил контроллер и взял фотографию сына своего приемного отца. Предполагаемый младший брат Томуры, его биологический двоюродный брат. Что бы он ни сделал, чтобы встретиться с ним! — Я когда-нибудь встречусь с Маленьким Изуку? — спросил Томура. — Когда хозяин разрешит, да. Просто пока нет, — хмыкнул Кирогури. Улыбка Томуры сменилась какой-то кислой. Он превратил фотографию в пыль, положив пятый палец на край. Несмотря на то, что маленький Изуку ненавидел Учителя (он вообще помнил Учителя?), Учитель благоволил ему. Был ли это из-за кровного родства или Томура был недостаточно хорош? Это заставило его хотеть убить мальчика. Мальчик хотел быть героем. Он хотел стать следующим Всемогущим. Тем не менее, Томура был здесь, исполняя каждое желание Учителя, будучи лучшим сыном, чем Маленький Изуку когда-либо мог. — Мастеру нужен путь к отступлению, Шигараки Томура, я вернусь. С этим Тенко Томура был один.

Именно это он и делал во время первой битвы между Всемогущим и Все За Одного.

***

Тошинори почувствовал привкус крови во рту, когда нанес последний удар по Все За Одного. Этот бой был за Нану. За Инко. За Изуку. За него самого. Тошинори вложил в это все. Он встал, схватившись за живот или за то, что от него осталось. Хисаши лежит на земле без сознания. Он выиграл. Тошинори победил. Он споткнулся от этой катастрофы, кровь и желчь смешались у него во рту. Когда он увидел расплывчатую желтую фигуру. — ТОШИ! ТЫ БЕСПОЛЕЗНЫЙ ИДИОТ! — Гран Торино закричал, в его голосе звучала тревога. — Ты не дрался с ним в одиночку, не так ли? Ты в порядке? — Все для….бессознательного….там. — он невнятно проговорил свои слова, указав на поле битвы. Гран Торино вздохнул, когда Тоши начал падать на землю. Гран Торино исчез в зияющем кратере, где сражались Тошинори и Хисаши. Целый город пал, но, к счастью, год назад этот город был покинут после особенно жестокой битвы со злодеями. Он чувствовал, как его руки поддерживают его, пока мир качался под ним. Мирай был рядом с ним. — Почему ты… — слезы были в глазах его помощнтка. — Почему ты сражался с богом? — Я… — он не смог закончить фразу, так как начал кашлять кровью в горле. Мирай издал гортанный звук беспокойства. — Ночноглаз! Всемогущий! Он пропал! — испуганно сказал Гран Торино. Тошинори знал, что живой он или нет, злодей был не в том состоянии, чтобы сделать ход в ближайшее время. Тошинори был готов к бою. Он принес один из предметов, созданных, чтобы ранить бога. Это замедлило их исцеляющий фактор, поэтому есть вероятность, что бог будет умирать медленно, а не исцеляться быстро. Все За Одного больше не могли быть бессмертными. Это было... Это было невозможно. — Нам нужно отвезти тебя в больницу, — слабо сказал Мирай, его глаза были грустными, а лицо исказилось в скорбном выражении. Последнее, что Тоши увидел перед тем, как мир исчез, были губы его друга, и слезы текли по его лицу.

***

Инко побежала в больницу. Изуку рядом с ней. Она побежала к стойке регистрации, слишком сильно ударив руками по металлическому столу. Отпечатки ее ладоней оставили заметные вмятины, но ей было все равно. Там был ее муж. Еле живой. Она сглотнула с несдерживаемым ужасом и посмотрела в глаза доктору. — Мне нужно увидеть его, — выплюнула она, — мне нужно увидеть его сейчас же. — Кто? — спросила медсестра, ее темно-синие глаза размером с тарелку смотрели на отпечатки ладоней Инко. — Яги Тошинори. Я его жена! Дайте мне его увидеть! — Посещение ограничено на данный момент! – пропищала женщина, широко раскрыв глаза и дрожа. Все почувствовали вихрь эмоций, которые испытывала сама Инко, потому что она проецировала все это на них. Только, может быть, в сто раз хуже. Она посмотрела на медсестру, гнев и страх исходили из ее сердца: — Мне нужно его увидеть, пожалуйста! — Прошло некоторое время с тех пор, как она позволила этому голосу выскользнуть, но ей опять же было все равно. Медсестра, спотыкаясь, встала со стула, и Инко услышала стук ее зубов. Она слабо кивнула, но позволила Инко и Изуку следовать за ней к лифту.

***

Тошинори впервые проснулся в чем-то, похожем на стеклянный ящик. Он лениво повернул голову и увидел, что Инко держит Изуку на стуле. Инко крепко спала, в отличие от Изуку, который со слезами на глазах улыбнулся ему, стараясь не разбудить ее. Тошинори считал мальчика своим сыном с того дня, как они встретились. С тех пор прошло три года, а это чувство только усилилось. Он любил Изуку как сына. Он никогда не забудет радость, которую он испытал, тепло, которое разлилось по нему, когда Изуку случайно назвал его папой в тот первый раз. Потом это стало чем-то вроде шутки, а где-то за эти три года стало по-настоящему. Мидория Изуку был сыном Тошинори во всем, кроме крови. Так что, увидев мягкую улыбку облегчения на лице мальчика, он отвлекся от боли, бушующей в его теле. — Как ты держишься? — спросил Изуку. — Мне бывало лучше, а тебе? — Волновался. — Прости, мой мальчик, — сказал он, прежде чем закашляться кровью в руку. Изуку вздрогнул, но и только. Он наблюдал, как Изуку прикусил губу секунду или две. — Не сожалей. Я не могу представить, какую боль ты испытываешь. Мне жаль, что меня не было рядом, чтобы помочь или… — сказал Изуку. — Не все в твоей власти, мой мальчик. Тебе тоже не о чем сожалеть. — Я должен был быть в состоянии… — Ты не знал. Я не сказал тебе именно по этой причине. Ты бы попытался помочь, что является нарушением закона. И он твой отец... Я не хотел этого для тебя. — Он не мой отец, — отрезал Изуку. — Он никогда не будет моим отцом. Тошинори натянуто улыбнулся и решил отвлечься от этого разговора, чтобы избавить Изуку от трудностей. — Со мной все будет в порядке, — сказал Тоши, жалея, что не может ободряюще встряхнуть кудри Изуку. — Через два дня я буду как новенький. Я обещаю. Операция не такая уж большая проблема. Я уже прошел через одну сегодня. На этот раз Изуку натянуто улыбнулся, понимая, что Тоши лжет. Изуку слышал биение его сердца. Тошинори уже никогда не будет в порядке. Это был слон в комнате, которого они предпочли бы игнорировать. — Тоши? — сказала Инко, вставая со стула. — Ты проснулся?

***

Когда Тошинори проснулся во второй раз, Мирай, Гран Торино и Исцеляющая Девушка были там. На их лицах застыли торжественные выражения. Мирай объяснил свое видение. Он объяснил, что, по его мнению, должен делать Всемогущий. Но Тошинори хотел продолжать. Мир по-прежнему нуждался в нем. Так что, когда он собрал столько сил, сколько мог, чтобы уйти, прихрамывая, когда его губа дрожала, и Мирай кричал ему вслед, что он умрет. Ужасно при этом. Он не мог отрицать горькую правду о том, что Мирай беспокоился о будущем Всемогущего, символа мира. Не Тошинори. Мирай беспокоился о Один За Всех. Не Тошинори. Поэтому он, спотыкаясь, ушел, изо всех сил стараясь сохранить достоинство. Он должен был быть героем. Он должен был продолжать идти. Миру нужен был их символ мира и герой. Он не мог просто уйти в отставку из-за одного боя, доказавшего, что он не непобедим. Он сражался с настоящим богом, конечно же, это могло привести к некоторым травмам! Он не собирался сдаваться сейчас, потому что чуть не проиграл бой. Он был бы героем. Он будет Всемогущим, пока Один За Всех не станет полностью пустым в его душе и не уничтожит его тело. — По крайней мере, подумайте о преемнике! — Мирай закричал ему вслед. — Пожалуйста, я не хочу, чтобы ты умер! Он не хотел, чтобы Всемогущий умер. — Я не готов к преемнику. Мне нужно найти бога или полубога. Мне нужно… — он закашлялся. — Мне нужно найти кого-то с сердцем героя. — Мы можем найти, их так много… — МИРАИ ОТПУСТИ МЕНЯ! — он закричал. — Позвольте мне дожить свои последние дни как герой. — У тебя есть семья, Тоши, — наконец сказал помощник. — Я знаю. Вот почему я должен продолжать пытаться сохранить мир в безопасности и быть достойным их. Прощай, Ночноглаз, — сказал он, когда его форма превратилась в скелет, что было очень похоже на то, что он делал до «Один за всех».

*

Через день он подписал документы о выписке и снова вернулся домой. С женой и сыном. Они не дрались с ним, когда он стал героем. Герой, которым он был и всегда будет. Он был рад, потому что, если бы кто-то из них попытался остановить его, он бы проиграл.

***

Изуку пришел в школу через неделю. Каччан сидел один. Что было странно. Обычно там была Хирума. Может быть, она опаздывала. Он сел рядом со своим другом. Натянутая улыбка, а Каччан лишь хмыкнул. Изуку знал, что это ворчание было приветствием для Каччана — искренним. Изуку практически свободно говорил тоном Бакуго Кацуки. — Хирума здесь? — он подписал. — Нет, Косички не было здесь всю неделю, — отрезал Каччан, не удосужившись подписать. Что-то было не так, Изуку мог сказать. — Ты в порядке? — подписал он. Каччан посмотрел на него. — Я чертовски в порядке, отойди от меня! — Затем взгляд Изуку остановился на руках Каччана, которые просто подписали «нет». — Ты хочешь поговорить об этом? — он спросил. Каччан покачал головой, рыча. Значит, Хирумы не было здесь всю неделю? Почему она не была в школе? Они бы знали, если бы она была больна. Изуку поджал губы. Он достал свой альбом и начал рисовать Хируму с прической, которую она приняла после того, как Каччан сделал ей прическу в тот раз. Черные, как ворон, косички Сейлор Мун, челка все еще небрежно падает ей на лицо. Посещаемость прошла нормально, он был слишком увлечен тем, что он делал, чтобы заметить, что его зовут по имени, поэтому Каччан слегка дунул Изуку в руку, чтобы привлечь его внимание. — Здесь! — он сказал. Он не был уверен, почему учителя были так расстроены этим, взрыв всегда был слабым. Изуку начал понимать, что он, вероятно, не сможет отличить сильный взрыв от слабого. Конечно, он умел уловить разницу и услышать разницу, но почувствовать разницу не так уж и сильно.

***

Прошла еще неделя, а Хирумы все еще не было в школе. Он рассказал об этом маме, и она сказала ему, что Хирума и тетя Нонкин были признаны пропавшими без вести полторы недели назад. Воздух покинул его. Он посмотрел на мать, разъяренный тем, что она не сказала ему раньше. Но больше всего грустно, что он понятия не имел, где одна из его лучших подруг и в безопасности ли она. Она была ему как младшая сестра. Когда он начал плакать, он вспомнил что-то важное. Что-то, о чем они кратко говорили, когда упоминались Хисаси или Хибики. Хибики работал на Хисаши. Они оба были злодеями. — Могли ли у Хибики быть неприятности с Хисаши? Может ли это быть связано? — Он спросил. Выражение лица мамы подсказало ему, что он не первый, кто так думает. Она рассказала ему подробности дела. Над этим делом работали Агентство Иидатен, Сотриголова, Сущий Мик, Полночь, Меткий Стрелок и папа. Что дало ему каплю надежды. Но если замешаны Все За Одного, смогут ли они ее найти? Могли ли они спасти ее? Хисаши был мертв, ну, так и должно было быть. Но что, если... что, если он не был?

***

Густые слезы катились из глаз Изуку, когда восемь месяцев спустя Хирума и тетя Нонкин были объявлены мертвыми. На похоронах он держал маму за руку. Он стоял натянуто, задаваясь вопросом, мог ли он спасти ее. Он задавался вопросом, была ли это его вина. Судя по всему, ее убил его биологический отец. Хисаши убил их обоих перед битвой со Всемогущим. Ненависть расцвела в его сердце, но он не позволил ей сильно разгореться. Он смотрел, как брат тети Нонкин произносил панегирик. Он звучал монотонно и безразлично, но Изуку не мог отрицать печаль в его взгляде. Это был акт, мужчина сдерживал свои эмоции. Мужчина рассказал им, как они с тетей Нонкин расстались, после того, как для него началась старшая школа, он действительно не разговаривал с ней так же. Затем, в конце концов, они потеряли все связи. Он сказал, как бы он хотел, чтобы он приложил больше усилий. Изуку отключился от всего остального. Он никак не мог найти причину быть там. Она была объявлена ​​мертвой. Они так и не нашли ее тело. Может быть, она была жива. Может быть, Хирума была там. Возможно, он был в отрицании. Он определенно был в отрицании. Когда за окном грянул гром. Дождь бьет сильно, как камни. Все отреагировали на это. — Кажется, это уместно, — подумал Деку. Небо плакало, когда умерла девушка, названная в честь самого Дня. Он тоже плакал. Рыдал, пока не смог. Сейчас он просто молчал. Его тело трясло от гнева и печали. Когда похороны закончились, он вернулся домой. Земля впервые содрогнулась в ответ на его эмоции. Его трясло так сильно, что в новостях это пошло как очень слабое землетрясение в городе, в котором он жил. По всему городу. Земля сильно тряслась. Стекло бы разбилось. Вещи падали, когда он стал слишком эмоциональным. Он не хотел быть опасным для других. Так что в конце концов он полностью закрылся. Подделал улыбку. Сосредоточился на любимых занятиях. Он записался на дополнительные занятия по искусству. Он проанализировал каждое место преступления, которое смог. В основном это сражения между злодеями и героями или когда герои особенно зависят от своих причуд. Он присоединился к додзё, чтобы научиться рукопашному бою. Он был могущественным, конечно, но силу можно было перехитрить. Ему нужно было знать, как драться. И в конце концов мама заставила его пойти на терапию. Ему не нравилось, что она так поступила, но он не протестовал. Он не ненавидел ее за это. Он никогда не смог бы. Но он действительно ненавидел открываться. Когда он это делал, случались плохие вещи. А если бы кто-то пострадал? Он хотел, чтобы он был нормальным. Он хотел, чтобы он мог молиться, чтобы быть нормальным. Но как он мог молиться богу?

***

Она отказалась делать прическу по-другому. Она расчесала его и завязала. Глядя на поддельное имя перед ней. Хирума усмехнулась. Кэролайн Коннорс, что это было за имя? Она жила в Америке и за восемь месяцев отточила свой американский акцент, уже бегло говоря по-английски. Ей не нужен был американский акцент, но она хотела его. Слишком подходит, чтобы вписаться. Вместе с жизнью на улице с мамой и папой. Наконец-то они нашли дешевую квартиру для жилья. У папы был друг в штатах, который ухитрился выдать им поддельные документы и всевозможную помощь в инсценировке их смерти. В том числе специальные предметы, которые маскировали свое присутствие от богов. Судя по всему, этот парень многим помог выйти из-под стражи Все За Одного, так что знал, что делал. Она улыбнулась полароидному изображению Каччана и Деку, приклеенных к зеркалу перед ней. Она скучала по ним. Ей хотелось попрощаться. Может быть, это было еще глупее, но она молилась ему. Он был богом, Деку. Она понятия не имела, сработало это или нет, но делала это каждую ночь, пока мама не нашла ее.

*

— Я молюсь Инко, — сказала мама однажды ночью. — Действительно? — Она говорила мне, что чувствует это, чувствует, когда люди молятся ей. Она могла чувствовать слова. Она чувствовала мольбу. Хотя она никогда их не слышала. Я знаю, что она понятия не имеет, что это я и что я говорю, но я обращаюсь к ней. — Итак, Деку… — Он это чувствует. О чем вы молитесь? — Я молюсь, чтобы он знал, что я хотел попрощаться.

***

Изуку разговаривал со своей учительницей рисования, она была восторженной женщиной из Англии. У нее были выцветшие фиолетовые дреды, но ее натуральные черные волосы проступали у корней. Она давала ему советы относительно перспективы в среде, о которой он прямо просил. Была середина июня, а среда означала, что Изуку после этого должен был пройти сеанс терапии. Он несколько откладывал встречи с доктором Номурой, и ему нравилось общество мисс Иноры. — Я рекомендую использовать линейку, чтобы делать ориентиры, — сказала она ему с широкой улыбкой, ее голос гремел и, возможно, был слишком громким на его вкус. Но он вырос с Каччаном, а его отчимом был Всемогущий. Громкость не была чем-то, что его слишком беспокоило в этот момент. — Изуку, — сказала мама из-за дверного косяка. — Мы должны идти. Он издал стон, прежде чем помахать мисс Иноре и последовал за своей мамой. Каччан ждал его снаружи, что не имело особого смысла, но он не стал давить. — Привет, — сказал он своему другу, подписывая свои слова. — Привет, — сказал Каччан. Его голос, как обычно, резкий, но ему не хватает своей обычной громкости. На самом деле, то, что Каччан вообще здоровался, было странно. Но со времен Хирумы они оба вели себя странно. — Сегодня к тебе присоединится Кацуки, — сказала мама с натянутой улыбкой на лице. Она казалась обеспокоенной, и, если Изуку был честен с собой, он тоже. — Подожди, вместе… как в одно и то же время? — спросил он, задаваясь вопросом, разрешено ли это вообще. — Нет, чертов идиот! — крикнул Каччан. — Я наблюдаюсь у другого врача. Доктора Чиба. — подписал он другую часть, и Изуку поймал себя на том, что безучастно смотрит на своего друга. Доктор Чиба больше специализировался на управлении гневом, но, как и доктор Номура, знал, как справляться с горем, и работал в основном с детьми, у которых были сильные причуды. Это должно было быть... интересно. Десятилетний и одиннадцатилетний мальчики забрались в машину, болтая о чем-то, о чем они оба знали, как говорить. Ослабление напряжения. Они заботились друг о друге. Но с тех пор, как Хирума... Это было тяжело. Очень тяжело. — Я видел интервью Всемогущего, — подписал Каччан. — То же самое, папа хорошо сделал, что избежал вопроса об ограничении времени, — сказал Изуку. Каччан усмехнулся, ненавидя разговоры об ограничении времени. Этот Всемогущий уже не был тем героем, которым был когда-то, хотя по-прежнему ужасно хорошо справлялся со своей работой. Изуку не был дураком. Он знал, что Каччан завидует тому, что Всемогущий стал папой Изуку. Каччану сказали называть его дядя Тошинори или дядя Тоши, но он никогда не переставал называть его Всемогущим. Он не хотел, чтобы герой, которого они оба поставили на пьедестал, умер или рассеялся. Даже если он все еще был героем номер один. — Так как… — начал Каккан, его голос дрожал так, как Изуку никогда раньше не слышал. — Как ты делаешь это? Изуку несколько раз моргнул, глядя на блондина. Была уязвимость, свидетелем которой он был, которую он даже не видел, когда Каччан собирался быть глухим до конца своей жизни. Уязвимость, которую он даже не видел на похоронах. Частично это было из-за того, что Каччан отказывался верить, что Хирума действительно мертва. Она считалась мертвой, и Каччан, будучи упрямым, огрызался на любого, кто был достаточно глуп, чтобы поверить, что она действительно мертва. Изуку, с другой стороны… Конечно, он сдерживал свои эмоции. Конечно, он отвлекал себя как мог. Конечно, он так и не смог произнести слова о том, что она мертва, он знал, что это так. Он знал, что Хирумы больше нет. — Ты… ты рассказываешь им, что чувствуешь, — только и смог сказать Изуку. — И ты должен делать это честно. — Ты? — спросил Каччан, его голос был слишком искренним и слишком спокойным, чтобы звучать как Каччан. Изуку ответил молча, не говоря ни слова, притворяясь, что не слышит и не видит вопроса, который задал Каччан, когда они оба знали, что он спросил. Потому что ответ был... нет.

***

Кацуки вошел в здание. Это было белое здание со слишком большим количеством окон, а стены внутри были увешаны отвратительными детскими позитивными плакатами. Мама сказала ему, что он должен сделать это хотя бы один раз. На что он ответил криком на нее, а она кричала в ответ, пока не выключил слуховой аппарат. Она ударила его по голове. Это не причиняло ему боли, но он все равно не оценил этого. Это заткнуло его, потому что он знал, что она делала это только тогда, когда ей нужно было, чтобы он заткнулся. Он проиграл после того, как она поставила ему ультиматум. И обычно она была сплошной болтовней, но на этот раз он знал, что это не так. Он знал, что это был один из немногих случаев, когда ему не сойдет с рук то, что он хочет, если он будет достаточно спорить с ней. Так что это привело его к тому моменту, когда он обнаружил, что крепко держит руку Деку. Не зная, зачем он тоже нужен. Не зная, почему он был в абсолютном ужасе, он находил утешение в том, что держал за руку кого-то, кто был похож на его младшего брата. Он держал его за руку, пока не встретил высокую женщину. Она выглядела нормально, если бы не четыре руки. Кроме того, у нее были карамельные волосы, собранные в пучок, бледно-зеленые глаза, крючковатый нос и кожа цвета слоновой кости. — Ты, должно быть, Бакуго Кацуки? — спросила она голосом, который был чертовски сладким, но в то же время резким, как гвоздь. В ответ он прищурился, вырвав свою руку из руки Деку. Он увидел, как ее глаза метнулись к шрамам на его руках, но быстро повернулись к нему, и ее улыбка внезапно стала напряженной. — Я доктор Чиба Джун, — сказала она ему, протягивая руку для рукопожатия. Он уставился на неё, и она убрала её, возможно, через три-четыре минуты терпеливо ожидая, пока он возьмет руку. — Ты должен был взять её, — осторожно подписал Деку. — Отъебись, — махнул он ему и увидел, как доктор Чиба поджала губы. — Ты предпочитаешь подписывать? — спросила она, с легкостью двигая двумя из четырех своих рук... Ошарашенный, он уставился на нее, но отвечать отказался. В этот момент вошел мужчина, который выглядел так, словно вышел из старого черно-белого фильма, с серебристой кожей, в черном свитере, серых брюках и с белыми волосами, собранными в пучок. — Мидория! — воскликнул он с ликующей улыбкой, но спокойным тоном. Деку посмотрел на него. Собрав самую фальшивую улыбку, которую Каччан когда-либо видел на веснушчатом мальчике. — Пока, Каччан, увидимся через полчаса, — сказал он. Кацуки увидел, как Деку наморщил лоб, и торжественно помахал. Каччан засунул руки в карманы, не желая махать в ответ.

*

Доктор Чиба проводила его до своего кабинета. Шелк ее желтой блузки с цветочным принтом отражал флуоресцентные лампы на потолке, пока она шла. Он не говорил. Не стал даже пытаться. Ее кабинет был похож на весь дом тети Инко. Болезненная чистота. На ее деревянном столе стояла банка с механическими карандашами одного цвета и марки. Степлер идеально выровнен с верхним углом рядом с ним. Ее ноутбук был в центре, ее зеленый блокнот на спирали с принтом листьев рядом, и шариковая ручка, аккуратно прикрепленная к кольцам. Она села за свой стол в офисное кресло с мягкой подушкой, а затем жестом указала на такое же самое кресло напротив нее. Он долго не принимал ее, но она терпеливо ждала. — Ты бы предпочёл, чтобы я называл тебя Бакуго или Кацуки? Или как твой друг назвал тебя, Каччан? — Мне плевать, — рявкнул он на нее. Скрестив руки, когда она подписала. Она кивнула и продолжила. — Хорошо, Бакуго, мы можем начать, как хочешь. Как прошел день? У тебя есть что-нибудь, что тебе нравится делать? — Какого хрена? Разве ты не собираешься спросить, как я, черт возьми, себя чувствую? — Ты хочешь этого? — она спросила. Он не ответил. Он просто смотрел на нее, презрительно прищурив глаза. — Нет, я даже не хочу, блядь, быть здесь! — наконец сказал он. Она кивнула. — Могу ли я спросить вас кое о чем? — Черт возьми что? — Как ты думаешь, почему ты здесь? — Потому что все думают, что она умерла, и они думают, что я просто отрицаю это, — подписал он ей, Кацуки понял, что еще нет, не ей. — Но мне не нужно быть здесь, потому что она не мертва. Ее считают мертвой. Все остальные герои были просто дешевыми статистами, которым было все равно, что попробовать. — Кем были героями по делу? Он перечислил их, и она поджала губы. — Всемогущий был одним из тех героев, которых ты назвал, — прямо сказала она. Он кивнул. — Ты действительно думаешь, что он дешевый статист? — НЕТ! ОН САМЫЙ ЛУЧШИЙ В МИРЕ! — закричал он на нее, подписываясь вместе со своими словами. Она взглянула на него, и он ненавидел это. Это был взгляд жалости. Он не хотел жалости. У него был такой же вид, когда все узнали, что он будет глухим. Или когда люди увидели его покрытые шрамами руки. Но он каждый раз доказывал им, что он самый сильный человек, которого они, блядь, встречали каждый раз. Он не жалел. Он не собирался ее жалеть. — Мне станет лучше, — наконец сказал он. — Я стану сильнее. Я найду ее. Я собираюсь доказать, что она все еще жива. — Ты сильнее Всемогущего? — спросила она, говоря и подписывая, изображая удивление в голосе, которое он мог слышать только благодаря слуховым аппаратам, и он издевался над ней и выключал свои слуховые аппараты. — Нет. Но я буду! — Она кивнула ему и быстро записала что-то в своем блокноте, только еще больше разозлив его.

*

В конце концов. Он решил, что не собирается возвращаться. Он собирался сделать все, он не мог вернуться. Он ненавидел ее. Ненавидел ее так чертовски сильно. Его покрытые шрамами кулаки были сжаты, а когда Деку вышел, слезы были на его щеках. Только немного икает. Он подбежал к нему. — Я сказал правду, — сказал Деку так, словно это было худшее, что он мог сделать. — Я сказал правду, и все болит. — Какую правду? — он спросил. — Как я себя чувствую, — всхлипнул Деку, цепляясь за Кацуки. Кацуки вздрогнул от чистой силы, но не сопротивлялся. Может быть, потому что в глубине души он знал, что тоже не сможет, и еще глубже в душе он тоже не хотел. Деку обнял его, рыдая, выпучив глаза на рубашку Кацуки. Возможно, это было слишком тесно для Кацуки. Его ребра, вероятно, были в синяках, но он ничего не сказал. Он обхватил руками маленького мальчика, своего младшего брата, так сказать, и обнял его в ответ. Далеко не так тесно. Он не был большим любителем объятий. Он не был так силен физически, как Деку. Кацуки пытался предотвратить попадание соленой воды в свои глаза, но ему это не удалось, а он ненавидел неудачи. Поэтому он просто злился на себя за это. Они упали горячими и липкими, и с его губ сорвался тихий стон. Деку, должно быть, услышал, потому что сжался чуть крепче, и Кацуки поклялся, что больше не может дышать. — Воздух, — захныкал он, и объятия тут же изменились. Деку вообще перестал крепко обниматься. Его руки обмякли вокруг спины Кацуки, и он почувствовал, как они медленно падают по бокам Деку. Кацуки, не зная толком, что делать в подобных ситуациях, прижал руки Деку к земле и продолжал обнимать его. — Ты… хочешь обняться? — Деку икнул, все еще уткнувшись лицом в рубашку Кацуки. — Заткнись, ты как мой гребаный брат, да? — Видимо, это было правильно, потому что Деку снова обнял Кацуки. Не так мучительно, но все же болезненно. И все же Кацуки все еще не ненавидел это, что невероятно сбивало его с толку. — Что ты, блядь, сказал? — спросил он Деку, который подавил очередной всхлип, положив подбородок на плечо Кацуки, к счастью, сопляк больше не был в рубашке. Кацуки был на голову выше зеленоволосого ублюдка, о котором он действительно заботился, несмотря на то, что был всего на четыре месяца старше. Затем Кацуки почувствовал, как воздух в вестибюле изменился в ответ. От обычной атмосферы Деку он тоже слишком привык к ауре, настолько чертовски сильной, что он задохнулся от нее. Он чувствовал себя защищенным, он чувствовал себя в безопасности, но он также был удушающим и грустным. Это было чувство вины и, возможно, даже привкус гнева. Хотя в основном это была сила. Рассказывая всем в вестибюле, что тот, кто создавал эту атмосферу, был совершенно, полностью и ужасно могущественным. Кацуки посмотрел на людей позади него, они падали на землю или полностью замерзли. Некоторые спотыкались о то, что они делали. Но все медленно поворачивали головы на двух маленьких мальчиков, обнимавших друг друга, оба в слезах, некоторые уже смотрели. Но они смотрели на них, потому что они были единственными, кто не реагировал на это. Кацуки был в состоянии нормально функционировать, все привыкли к рыданиям Деку, но затем воздух снова изменился. И Кацуки не мог функционировать. Он издал всхлип боли. И отпустил Деку. Деку отстранился, и Кацуки внезапно понял, как крепко Деку снова держит его. Ребра болели, но не сильно. Он упал на землю, спотыкаясь под собственным весом и тяжестью воздуха. Он был прямо рядом с зеленоволосым богом, так что, возможно, это была единственная его реакция, которая была впечатляющей, но у него сильно закружилась голова. — Сделай… глубокий вдох, — прохрипел он. Деку кивнул, следуя его инструкциям. Равновесие Кацуки вернулось к нему, но ощущение в воздухе не изменилось. Все еще ошеломляюще, но каким-то образом все смогли функционировать. Может быть, это была не аура, которая мешала им двигаться или делать то, что им нужно, например, дышать, а просто воля Деку. Воля, которую он еще не знал, как контролировать. Деку никогда не пугал Кацуки. Ну, у него были незначительные способы. Но Кацуки никогда не боялся его, на самом деле. Сегодня. Он был напуган. Впервые он посмотрел на него с ужасом и сделал шаг назад. В ярости, на себя. Потому что действие заставило сердце Деку разбиться. Он видел это на лице веснушчатого мальчика, он видел это в зрачках его припухших красных изумрудно-зеленых глаз, потому что они стали более синими, а Кацуки даже не подозревал, что такое возможно. Но он чувствовал это в воздухе. Он чувствовал разбитое сердце в воздухе. Так что Кацуки проигнорировал мгновенный страх. Ужас сменился гневом, чувство, к которому он тоже был гораздо более привычен. — К черту это место, — сказал он, беря своего лучшего друга за руку. Деку натянуто улыбнулся, но это было искренне. Воздух хоть немного посветлел. Кацуки позволил себе сделать глубокий вдох. Деку передразнил его. Кацуки проигнорировал глаза секретаря и все взгляды, смотрящие на них, пока они выходили за дверь. Кацуки проигнорировал вину, которую он чувствовал к Деку, которая была в некоторой степени по отношению ко многим вещам, когда они шагнули под проливной дождь снаружи. Он проигнорировал то, что обвинял Деку в его глухоте и шрамах, даже если он логически знал, что Деку, даже будучи тем, кем он был, не мог спасти его от этого, и логически именно Деку спас его от судьбы намного хуже. Он проигнорировал это, поскольку они медленно промокли, ожидая, пока одна из их мам заберет их. Он проигнорировал обвинение Деку в том, что его собственный отец был причиной того, что у Всемогущего было всего три часа в день, чтобы быть Всемогущим, когда тетушка Инко остановилась на улице, ее брови нахмурились, когда она увидела их опухшие глаза. Он проигнорировал вину Деку за то, что он даже не попытался найти Хируму, которая не была мертва. Она не была мертва. Она не могла быть мертвой. Когда они забрались в машину, гром разбился снаружи. Он проигнорировал страх перед Деку. Они оба становились сильнее по мере того, как становились старше, и, по логике вещей, любой, кто говорил, что Кацуки не может стать больше, чем Деку, был прав, но Кацуки должен был стать еще сильнее. Они были равны. Деку больше не было. Он не был ниже Кацуки. Но однажды он будет. Кацуки взял Деку за руку, и Деку на мгновение замер. Он медленно сделал то же самое, и это было гораздо нежнее, чем объятия, от которых все еще болели его ребра. Кацуки размышлял о том, как, если бы Деку попытался, он мог бы сломать каждую кость в руках блондина с помощью того, что Деку счел бы очень легким сжатием. Это заставило Кацуки задуматься, сколько усилий Деку вкладывал в каждое действие и каждое прикосновение. Но потом и это проигнорировал. Он игнорировал все, что чувствовал. Он игнорировал это до тех пор, пока все это не превратилось в амбиции, гнев и что-то еще, что он не мог назвать, может быть, гордыню. Блондин игнорировал это до тех пор, пока намного позже, годом, если быть точным, когда все это вырвалось из него еще более разрушительным образом, чем его причуда. Потому что это разрушило то, о чем он действительно заботился.

Это разрушило его дружбу с Деку.

***

Изуку издал тихий стон, сорвавшийся с его губ, когда горячие уродливые слезы потекли по его лицу. Каччан кричал на него. Кричать на него как вслух, так и жестами. Солнце палило жарко, и руки Изуку сжались на лямках его сумки. — Я никогда не говорил, что ты такой, — всхлипнул он, когда кровь потекла по щеке Каччана. Это не оставит шрам. Изуку мог сказать. — Тогда перестань пытаться спасти меня. Перестань отмахиваться от меня. Перестаньте настаивать на том, что что-то слишком опасно! Я, черт возьми, справлюсь! — Блондин взревел, его красные глаза побагровели, когда они сузились. — Я никогда не отмахивался от тебя! — он сказал. Каччан бросил на него яростный взгляд. Каччану пришла в голову грандиозная идея попытаться взобраться на одну из мусорных гор на пляже Дагоба. Наперегонки с одним из парней, которые увязались за ним. Изуку сказал им, что это была плохая идея. Поэтому, когда Каччан был готов упасть, Изуку вскочил, поймал его и аккуратно поставил на землю. — А если ты поранишься? Я не буду так… — ТАК ТЫ СИЛЬНЕЕ МЕНЯ? — ДА! — закричал Изуку, а затем приложил руки ко рту, шокированный тем, что сказал. Каччан ударил его по лицу, Изуку не вздрогнул, когда из его носа хлынула неоново-розовая кровь. Однако он плакал немного сильнее во время действия. — Да пошел ты, — сказал Каччан, прежде чем уйти. — Я не хочу терять тебя тоже! — закричал он вдогонку своему другу. Каччан замер. Он обернулся, поджав губы. В его глазах был убийственный блеск, которого Изуку никогда раньше не видел направленным на него. — Если ты такой сильный, Деку, то какого хрена она мертва? — Изуку уставился на него. Он никогда раньше не признавал, что она умерла. Ни один из них не сказал этого вслух, а с похорон прошло так много месяцев. Губы задрожали. Изуку увидел выражение сожаления на лице Каччана, которое быстро сменилось уродливой ухмылкой. Изуку упал на землю, его руки раскололи асфальт, когда он поймал себя. Слезы обожгли его, и на мгновение он увидел, как кожа на руках мерцает от бледно-оливкового до неоново-фиолетового цвета, а внутри кружатся вселенные, но затем она вернулась обратно. Он рыдал, слезы падали на тротуар. Была ли это его вина? Он был... принцем богов. Он должен был быть в состоянии спасти ее. Каччан был прав, обвиняя его. Он поднял глаза и увидел, что блондин ушел. Оставив Изуку одного на пустой городской улице, когда начался дождь.