Мудрость обнимающая лотос

Проводив А-Ян, я закрыла двери. Боль становилась нестерпимой. Если я не хочу провалиться в беспамятство, выдавая нас всех, нужно спешить... Я тяжело дышала, мне казалось, что мое горло в тисках. С трудом переставляя ноги, я добралась до спальни, принялась медленно разоблачаться дрожащими руками. Я слышала как Тьма шипит и извивается, запертая в сотне сокрытых свитков, как беспокойно ворочаются в своих амулетах прирученные твари и чудовища, как подрагивают уменьшенные накопители темной Ци. Все они стремились порвать наши путы, выбраться наружу. Разделить со мной горе утраты, и, как знать – отправиться мстить. Мертвый хор звучал у меня в ушах, каждый шаг давался будто бы через силу. Когда наконец я добралась до туго перевязанной груди, едва могла сдержать крик – острая боль пронзила мою руку. Торопливо, плохо слушающимися пальцами, я поспешила развязать бинты и тут же накрыла ими свитки. Закапала на пол кровь. Я посчитала дни – выходило на два больше, чем мы рассчитывали. Я прикоснулась к груди: там, где свитки прилегали к телу, темнел раскрывшимся цветком и кровил чудовищный ожог. "Темный Путь всегда оставляет свой след, сестричка. Коснувшись его раз, позволив ему увидеть себя, прежней ты уже не станешь." – прозвучал в моей голове голос А-Сяня. Я, борясь с тошнотой, схватила нижнюю одежду, разорвала ее на несколько больших лоскутов и обмакнула палец в кровящие трещины по неровным краям раны. Темным почерком чжуаньшу я бегло написала одно из сдерживающих заклятий на белоснежном лоскуте ткани. Быстро завернув артефакты и свитки в в лоскут, я приложила сверху кровящий палец, запечатывая. Стало легче. Будто бы горы упали с плеч. На дрожащих ногах, прихватив шкатулку с письмами, я поспешила к секретеру. Надежно все спрятав, я тяжело опустилась на пол, прислонившись головой к полированному дереву. Кровь медленно сворачивалась по краям рваной раны. "Всё... Всё закончилось. Я дома. Дома,”– билось в моей голове, пока я потерлась лбом о стенку секретера. Мысль отозвалась в душе оглушающей пустотой, а в теле – усталостью. Раны саднили. Из самых тайных уголков сердца поднималась волна страха, леденящего ужаса. А-Сянь мертв. Пал от руки своего брата. Я пережила суд, заключив сделку с Цзинь Гуаньшанем, ведь как бы ни были убедительны все мы – решающее слово сказали его уста. Только здесь, сейчас я начинала понимать слова Вэй Усяня – на наши с Цзян Чэном плечи легло больше, чем мы могли себе представить, там, на Луаньцзань, продумывая наши ходы до мелочей. Теперь начинается сложный год, год наполненный пристальными взглядами в сторону Пристани Лотоса. Я представила, как Ветер начинает потихоньку разносить слух о моем помиловании по нашему миру. Как поднимаются следом иные кривотолки, как судят и рядят о решении главы Цзян. Теперь мне предстоит убедить весь наш мир, все кланы – Великие и малые, что решение Цзян Чэна было верным, а пересуд надо мной едва не привел у чудовищной ошибке. Они едва не уничтожили последнюю из Фэн своими руками, едва не оставили себя во тьме невежества. Я отстранилась от секретера, села, положив запястья на колени. В голове все еще шумел мертвый хор голосов, тьма словно нехотя возвращалась в объятья сна. – Подготовить целый мир, всех нас, – пробормотала я обводя комнату печальным взглядом. Подготовить праведных Лань, могучих Не, хитроумных Цзинь и рассудительных Цзян к возвращению Старейшины Илина… подготовить их к тому, как и кем замкнется священное число пять. Дать им время. Я вслушивалась в мир, волей направляя свой медитативный слух дальше Ляньхуа. Совсем скоро грянут искажения, та тьма, что осталась здесь, осталась без нашего со Старейшиной направления и присмотра начнёт искажаться. Темная Ци будет изгибаться и извиваться, как пленный дракон, будет биться в руках оставшихся в живых темных заклинателей. Станет непослушной. Повлечет за собой смертельную опасность. В мире царила удручающая тишина – он словно приготовился к грядущим изменениям. Покорно замер перед ними. Для меня, как последней из Фэн, это был вопрос времени, когда Лань Лин Цзинь встанут во главе нашего мира. В Цзинь Гуаньшане есть все качества, присущие мудрому правителю – он хорошо знает, когда нужно отступить, принять совет от своих подчиненных, а когда следует действовать решительно. Его действия в сторону нас с Вэй Усянем не были безумием – он рискнул малыми силами, толком не восстановившись от недавной кампании, ударил по нам, уничтожая угрозу своей власти и своему положению. Да вот только нас со Старейшиной Илина не интересовала власть… хотя кто бы стал нас слушать? Темный Путь, всеми осуждаемая кривая дорожка – наш с ним выбор говорил им сам за себя. Что хорошего от нас следовало ждать? Но мы знали, что скрывалось за внешним стягом, расшитым нитью благородных намерений. Жажда ещё большей власти – ведь если у нас, двоих сирот и изгоев получилось, то отчего же не получится у него, Верховного Заклинателя? Я с усталым вздохом потерла шею, прикрыла глаза. Как тогда, на Луаньцзань, так и теперь, в Ляньхуа я чувствовала смутную угрозу исходящую именно от Мен Яо. А его поведение во время моего заключения только усиливало мои волнения. Будучи воином, я привыкла доверять своим рефлексам, что любовно взращивали во мне мои наставники. Мот навыки не раз спасали мне жизнь – и во время Низвержения Солнца, и дальше. Когда мы с А-Сянем начали свое путешествие во тьме. Пламя ян не давало нам сбиться с пути, а мне забыть о том, что ни одной тьме не по силам тягаться с истинной преданностью. Сначала меня учили отец и матушка, потом Цзян Фенмянь… проверкой их уроков стала война. Где я обратила на себя пристальное внимание главы Не. Не Минцзюэ. Мой генерал, что принял решение, едва только увидел меня, своего десятника на привязи. Мой генерал, что внес свою лепту в мое помилование. “Солдат много, а воинов мало” – вспомнила я его фразу, брошенную мне в прекрасных охотничьих угодьях. Воинов мало… немногим должно понимать разницу. Мудрецы говорят – "из славного железа не делают гвозди, а достойный человек не пойдет в солдаты". Но что им известно об этом? Война – это путь искусного обмана. Война – это смысл и часть жизни. Перед глазами стояла картинка – открытые двери в Залу Беседы. Мен Яо, что только что получил двусмысленный комплемент, порадовал мол отца своими ошибками. И тяжёлый, пристальный взгляд Не Минцзюэ в сторону приблудного сына Верховного Заклинателя. Буря от предательства Мен Яо долетала даже до нас, до биваков десятников. Тогда ему на помощь поспешил Лань Сичэнь, что убедил всех остальных не делать поспешных выводов. Обратил внимание на хитрость Мен Яо, что убедил самого Вэнь Жоханя в своей преданности. Как по мне это было сделать несложно – ум и сердце главы Цишань Вэнь уже были разъедены властью темного железа. Он едва ли осознавал сам себя, что для него – служкой больше, служкой меньше. С тихим выдохом я открыла глаза, передо мной, на стене висела картина. Гора Куньлунь, одно из мест обитания небожителей. Я улыбнулась, видя как лучи солнца подчёркивают неровные штрихи, что легли на бумагу. Я рисовала ее… когда? Я не могла сейчас вспомнить. Это было в далекой, прошлой жизни, до того как на Ляньхуа опустился горький пепел войны. Я поднялась на ноги, вспомнив о приготовленной для меня моей служанкой купальне. Не стоит задерживаться. Ещё не скоро в сердцах и умах заклинателей будут рождаться вопросы о штурме Луаньцзань. Мне нужно удержаться на тонкой грани между военной хитростью и ложью, не запятнать себя больше, чем уже есть. Мне нужно удержаться на грани между доказательствами и оправданиями. Позволить себе второго я не могу. Не бросить тени больше, чем уже есть и на Юньмэн Цзян… хотя бы сейчас, в ближайший год. Силы постепенно возвращались ко мне. Тело все еще ныло, но уже не так сильно. Кровь из ран на груди остановилась. Я опустила взгляд на грудь, взметнула к ране ладонь, в следующий же миг воздух задрожал от тихого, исцеляющего напева гуфэн.

***

А-Ян вернулась быстро. Я еще наслаждалась водой после долгой дороги, как услышала ее шаги. – Госпожа, все исполнено. Мастер писал, а его подмастерье мне читал. Так он написал, что заказ трудный, но он будет работать день и ночь. Заказ требует искусства его предков, ему нужно посоветоваться с ними. Просил подождать неделю. Он пришлет своего подмастерье. Я потребовала записку. Она на столе, госпожа, – деловито отчиталась мне служанка. Я улыбнулась, окатила себя из нефритового черпака: – Какая ты смышленая, А-Ян. Нам надо удалить с господином Цзян некоторые дела, и я с радостью посмотрю на твоего сынишку. – Спасибо, госпожа Фэн! – "Неделя... Хорошо, буду обновлять каждые два дня," – задумалась я, запрокидывая голову назад. Дрожащие ладони легли на бортик ванны. Я погрузилась в себя, внтуренним взглядом изучала меридианы, понимая, что восстановление потребует больших усердий, чем короткая медитация. Я погрузилась в воду, вслушиваясь в ее суету за стеной. Такие простые, милые сердцу звуки, словно и правда не было ничего. Словно я – благородная госпожа, которая пользуется плодами своего положения, а из забот у нее лишь наряды, да поиск достойного мужа. Покой. Это то что нужно сейчас, чтобы накопить силы. Покой, вопреки всему. Я с фырканьем вынырнула из воды и мотнула головой. Тут же до меня донесся голос А-Ян: – Я пока вам одежду приготовлю. Вы ведь голодная? Я хихикнула от ее умения уместить в одной фразе рассказ и вопрос и отозвалась: – Нет. К ужину тоже не жди, передай господину Цзян – я погружусь в медитацию. – Как прикажете.

***

Негоже появляться перед предками клана Цзян в расстроенных чувствах. Выйдя из купальни, я бросила взгляд на приготовленный наряд и замерла. Я могла поспорить, что над этим заказом трудились одни из лучших швей – слои зелёного и голубого шелка, расшитого черной нитью по вороту и рукавам. Узоры Ветра бежали по ткани рябью, напоминая всем кто их видел о клане Фэн. Напоминая мне самой. Я осмотрела пояс, и заметила траурную ленту – он, как и раньше, оставлял за мной выбор. “Шицзе” – с болью подумала я, прикасаясь к белой ленте. Сердце предательски дрогнуло – я думаю о своем будущем, тогда как она… я покачала головой. Я, как всегда, все сделаю по своему. Я понесу свой траур так, как сочту нужным и ни верхний, ни нижний миры не посмеют упрекнуть меня в бесчестье. Я повернулась к А-Ян, вопросительно посмотрела на мою сторону. Служанка хлопотала у столика - начищала зеркало, расставляла баночки с косметикой в строгом порядке. – Ой, госпожа, я тут, – всплеснула руками она, когда заметила мой испытующий взгляд. Она шагнула ближе, замерла напротив: – Господин Цзян распорядился, и вот, записка, – отчиталась А-Ян. Я нахмурилась, открывая сложенный листок. "Я взял на себя смелость. Цвета достойных – достойной." Я бросила беспомощный взгляд на А-Ян, потом снова на наряд. Цвета достойных – достойной. Цзян Чэн и думать не смел, что я откажу ему. Я знала, что толкает нас к опасной поспешности – и признавала, что в этой скорости была не только горячая, обжигающая обоих уже много лет жажда обладания друг другом. Каждый из нас желал воплотить в жизнь то обещание, что мы закрепили короткой ночью, полной отчаянных ласк ещё на Луаньцзань. В одной из пещер, скрытые от всего мира проливным дождём и барьером заклятий, уставшие от ярости, с которой мы вцепились друг друга, сквозь стоны мы пообещали. Если вдруг нити наших путей смогут слиться воедино, мы сделаем всё, чтобы залечить раны друг друга. Мы сделаем всё, чтобы у наших детей было то, чего мы оба были лишены… Дети, свадьба, продолжение рода. Грудь словно пробила на вылет стрела. Я покачнулась, вцепилась в шелк рукава. Подвески, висящие на поясе тут же зазвенели – колокольчики, что при ходьбе должны были напоминать о ветре, ударились о нефритовый диск Би. Короткий, чистый звук поплыл по комнате. – Что с вами, госпожа? Вам плохо? – А-Ян тут же обхватила меня за плечи, с тревогой уставилась на меня.. Я нахмурилась и покачала головой, и снова повернулась в сторону наряда. Фэн. Ветер. Если я надену его сегодня, это будет значить, что я смирилась. Он сделал для этого всё – поддержал наш план, внося свои изменения, тонко использовал все детали мозаики. Гребень... Зал предков... Но не я ли решила сегодня не уходить? Не я ли, вернувшись в Пристань, решила остаться? Так что же это: непокоренный дух, или женское своеволие? "Определенно, медитация". – А-Ян, пока оставь меня. Я позову тебя, когда приму решение о наряде. И зажги еще сандала, – сухо бросила я, и прошествовала мимо нее к подушке для медитации.

***

Наступил вечер. Я легко вышла из медитации, огляделась. Теперь я не сомневалась... Но прежде... Пока А-Ян все готовила, я примотала к предплечью два предмета. Один – символ моего позора, а другой – символ надежды. "Посмотрим, чья сегодня возьмёт, господин Цзян". Кажется, мы совсем не изменились, разве что игры стали взрослыми.

***

Он ждал меня у входа в Залу: парадное одеяние, драгоценные украшения в волосах. На лице – вежливый интерес, но глаза ярко вспыхнули при виде меня. Придав своей позе горделивой небрежности, я плавно шагала к нему навстречу. Подвески на поясе мелодично звенели, одно легкое движение широкого рукава, и мелькнул диск Би из белого нефрита. Глаза пылали, губы изломились в улыбке. Я видела отражение своего огня в его глазах. Я замерла перед ним, вскидывая бровь. – Доброго вам вечера, господин Цзян. Он сегодня прекрасный, – я обвела мостики и переходы, коридоры и дворы, прудики с закрвышимися на ночь лотосами. Я видела, как мерцают лепестки – совсем недавно они завершили свою обычную, вечернюю песнь. Я слышала ее, находясь в своих покоях, но не смела выйти к ним, к поющим, совершенным цветкам, чтобы насладиться этой песней. Если предки Цзян примут меня, если они посмотрят на мое бесчестье сквозь пальцев... Я подавила свои терзания, спрятала их за широкой улыбкой. Улыбаться было чему, не смотря на белые ленты траура в наших поясах. Я и Цзян Чэн – мы стояли друг напротив друга, и не в силах были наглядеться, пусть и нарушая, в который уже раз, сотню правил пристойного поведения. "Шицзе, я знаю – твоя душа не станет сердиться на твоих А-Чжи и А-Чэна, от того что мы не льем слезы. Ты больше всего, и больше всех желала нашего единения. Моя А-Ли всегда мечтала встретить меня в алых одеяниях, и если, если..." Я мысленно запнулась и покачала головой. – Доброго вам вечера, госпожа Фэн. Вы выглядите прекрасно, – такой простой комплемент вызывал в моем теле волну жара, да так, что я невольно посмотрела на небо – не желает ли оно обрушится на меня за такую мою дерзость? Но небосвод оставался на месте, звёзды сверкали на его черном плаще белыми нефритами. Переведя на него взгляд, я заметила в его глазах те же искры пожара, что пылал внутри меня. Жажда обладания, давно уже подавленная и забытая, разгорелась вновь. Это пламя невозможно погасить, этот голод невозможно утолить. Я скользнула ближе, легко, невесомо пробежалась пальцами по воздуху над его рукавом, так, что случайный свидетель ничего бы и не понял. – Чего не избежать, то следует принять. Со всей покорностью и смирением, – я тяжело вздохнула, опуская взор вниз. – Вот как раз покорности и смирения я не жду от вас, госпожа Фэн, – он снисходительно наблюдал за мной. Я улыбнулась ему. – Госпожа изволит быть в хорошем настроении? Я повернулась, прошлась по мостику, прикоснулась к полукруглым перилам, кинула почти что ласковый взгляд на качающиеся лотосы. Его взгляд прожигал мою спину, а я проговорила, глядя на туман перед моими ногами: – Медитация придала мне сил. И мудрый суд господина Цзян,– я вздохнула, набираясь смелости. Резко повернулась к нему, в один миг становясь серьезной: – Но прежде всего, есть то, что следует решить и закрыть. Раз и навсегда. Цзян Чэн совладал со мной, наклонил голову в согласии. Я кинулась к нему, сжала в руках его запястья: – А-Чэн, в твоих руках мой позор и моя надежда. – Все так серьезно, моя фучжэнь? – в его глазах мелькнула тревога, он даже огляделся вокруг, словно ожидал нападения. – Очень, – с придыханием заверила я. – Я поэтому просила о разговоре в Зале предков. Это касается не только А-Сяня, но и меня. Это страшно, А-Чэн! Страшно! – я крепко зажмурилась, покачала головой, отошла на несколько шагов. Он проследил за мной взглядом, демонстративно поправил на руке Цзыдянь, всем своим видом показывая мне свое недовольство. Я вздохнула, подалась ближе к нему. Наши ладони сплелись, рукава переплелись. Роскошный шелк цветов Цзян и Фэн наложились друг на друга. Мы одновременно шагнули через порог, вместе принесли на алтарь подготовленные цветы, сделали подношения в виде овощей и фруктов, зажгли благовония, поклонились. Я скользила взглядом по поминальным табличкам. Я говорила не разумом, но сердцем. Поклон. Мы одновременно поставили благовония. Поклон. На краткий миг наши руки соприкоснулись, и мы тут же переплели пальцы. В этом отчаянном жесте было столько любви... Мы сжимали наши руки до побелевших костяшек, не отрывая взгляда от алтаря. Я готова была поклясться, что слышу голос госпожи Юй: "Вы можете вести себя прилично?". Голос, в котором была напускная сердитость. Голос, в коем звучали нотки, которые бы она не позволила услышать никому, кроме меня. После обряда я встала и закрыла двери. – Простите, господин Цзян, госпожа Юй, но это касается лишь нас, – я поклонилась алтарю и обернулась к своему спутнику. – Я слушаю тебя, моя фучжэнь, – он снова устремил взгляд на алтарь. – Матушка, отец, я уже преподнес ей гребень, и она приняла. "Долго тянули! Ну что за характеры! Нам стоило умереть, что бы вы наконец-то решились? Что за натуры!" Пламя перед памятными табличками чуть изогнулось. Я улыбнулась в ответ, поклонилась. – Сначала дело. Осталось еще одно. Письма А-Сяня к господину Лань. Я обещала их передать в самый подходящий момент. – И когда он настанет? – не скрывая своего недовольства поинтересовался Цзян Чэн. Я развела руками и пожала плечами, покачала головой, не удержалась и скорчила рожицу. Цзян Чэн в ответ прыснул и закатил глаза. – Хорошо. Это всё? – осведомился Цзян Чэн. – Да, я сегодня заказала сундук из белого нефрита. Оплатила. Через неделю он будет готов, – объявила я, проправляя рукав. Он шагнул ближе, тяжело вздохнул: – Фучжэнь, я хотел сделать это вместе с тобой... Ты опять все решила сама! Я удивилась его недовольству в голосе, но прежде чем успела задать вопрос, он продолжил: – Хорошо. Мы погрузим его в самую глубокую часть подземелья. Я все приготовил. – Спасибо, – я одарила его искренним поклоном. Он лишь раздражённо махнул рукой в ответ. Я вздохнула, набираясь сил. Мне предстояло не просто обнажить свой позор, мне предстояло показать то, насколько он меня ранил. Я должна предстать перед ним, перед госпожой Юй и господином Фенмянем как на ладони. Они должны увидеть не только мою уязвимость, мое бессилие, мою слабость. А я должна покорно принять их отвержение. Не вздумать протестовать, ни делом, ни помыслом. Ногти впились в ладони, болью я подстегнул себя, и, мотнув головой, вскинула ладонь в запрещающем жесте, когда почувствовала его пристуствие рядом со мной. Цзян Чэн подался ко мне не разбираясь, ему хватало лишь увидеть тень боли на моем лице, чтобы спешить унять ее, закрыть меня собой. Во мне нашлись силы смотреть ему прямо в глаза. Говорить то, что должно было быть нашептано только милосердной смерти. – А-Чэн. Теперь я прошу тебя... Прошу выслушать. От начала и до конца. И после решать, – я подарила ему поклон, не слушая его недовольные возгласы. – Перед именами госпожи Цзыюань и господина Фенмяня я говорю, – я поклонилась в сторону их памятных табличек, и снова повернулась к нему. Мой голос предстальски дрогнул: – Я не хочу уходить. Я металась, думала, решала. Я хотела бежать. Да, но пришлось признать глупость этой затеи, – я развела руками и в бессилии уронила ладони вдоль тела. Он спрятал улыбку в кулаке и кивнул. В груди от этого жеста поднялась робкая надежда, которую я тут же смяла без всякой жалости, растерла между пальцами как хрупкий цветок. Я качнулась вперед, и мелодичный звон моих подвесок наполнил Залу Предков погребальным колоколом. Я медленно шагнула в сторону, ближе к алтарю предков Цзян, мои дрожащие пальцы прикоснулись к жертвенным цветам на их алтаре. – Все переплелось так, что не распутать и не разрубить, – покачала я головой, наблюдая как поднимается вверх дымок благовоний. – Я... Я опозорена, А-Чэн, – я резко обернулась к нему, взмахнула рукавами, заложила руки за спину. Он стойко выдержал мой взгляд, ни черточки не дрогнуло на его лице. Глава Цзян вежливым жестом попросил меня продолжать. Надежда снова вспыхнула во мне, я робко шагнула вперед, изо всех сил, что были во мне держала себя прямо: – И не в силах отомстить за себя. Цзян Чэн в ответ было открыл рот, но я остановила его взмахом руки, да так и застыла, наблюдая как струится ткань широкого рукава. – Нет, я тебе не о нашем плане говорю. Госпожа Юй, господин Цзян, пусть слова мои прозвучат дерзко, пусть вы обрушите на меня свой гнев, но я хочу чтобы вы знали: каждое наше действие, все то, что привело меня и вашего сына к тому, что мы стоим сейчас здесь, а под толщей земли, под нашими ногами, покоится то, что прежде было… – я сбилась, я потерялась в словах, но лишь на миг, короче вдоха. – всё это продиктовано лишь верностью. Верностью девизу Юньмэн Цзян – “Стремись достичь невозможного”! – Мой голос предательски взлетел, выдвая всю бурю чувств, что поднялась волной в моей груди. Я стояла, закрывая собой Цзян Чэна и говорила, глядя на их имена: – Мы потеряли, все так. Но мы не могли позволить потерять другим, грядущим поколениям! И пусть наша дорога вам кажется неверной, пусть вы скажете мне, что дурное никогда не даст добрые плоды, я отвечу вам же – превыше всего в Юньмэн Цзян ценят свободу. Без нее не достичь невозможного. Я замерла, вслушиваясь в пространство – лишь ритм моего сердца, да ровный треск пламени был мне ответом. Я услышала его шаги, Цзян Чэн встал рядом со мной: – Тяньчжи, – прозвучал его голос так тихо, а в следующий же миг на мое плечо легла его ладонь. Я против воли обернулась на него: уважение и гордость читались на его лице. А ещё благодарность, сквозь которую проступала любовь. Такая большая, что мое сердце сжалось в груди. Я хотела закрыть его собой, защитить от гнева предков, но он не стал, как и раньше, прятаться за мной. Он замер рядом, плечом к плечу и молча взирал на их имена. Они словно вели между собой короткую, безмолвную беседу. Не желая мешать, я поклоном попросила прощения у предков Цзян, обняла себя за плечи, нервно прошлась взад-вперед. Я не смотрела в сторону алтаря, делала вид что не слышу, как громко трещит лампада у памятной таблички госпожи Юй. – Спасибо, – вдруг тихо прозвучал голос Цзян Чэна, он поклонился именам своих родителей и обренулся ко мне. – Ты о тюремщиках? – с показным равнодушием поинтересовался он, – Мы с А-Сянем их покарали! "Хоть что-то толковое он сделал, хоть какая-то польза клану Цзян!" "Цзян-фучжэнь, прошу тебя, давай их послушаем” – повисло в воздухе знакомыми голосами. Мы с Цзян Чэном переглянулись, улыбки скользнули по нашим лицам тенями. Надежда все ярче цвела в моей груди, вдруг Мне хотелось верить, что они видят и слышат нас. Если я войду в их род, я хочу быть чиста совестью, если не вышло женской честью. – Я поняла, да. Не о том. Видишь ли, кое что случилось, пока вы советовались в Зале Беседы. Ты был прав. Ко мне приходил Мен Яо. Дважды, – я выплюнула его имя с ненавистью и тут же покосилась в сторону алтаря. Цзян Чэн беспокойно оглядел залу, и кивнул мне, чтобы я продолжала. – Все было, как мы и думали. Посулы, обещание места в совете кланов, знания. Он даже обещал помочь восстановить мой урожденный клан. Он грозился, что терпение может закончиться. Ты, мой господин, видимо, устрашил всех в Зале, он упоминал что ты пылаешь гневом и требуешь своего, а клан Лань Линь Цзинь тянет мне руку из сострадания. Лицо А-Чэна пылало ненавистью, мне казалось, что лампады горят все сильнее. Чем больше я говорила, тем ярче горели костры. "Мен Яо, да как он посмел! " – снова услышала я госпожу Юй. Они, все трое, смотрели на меня, внимательно слушали меня. Я видела, как трепещет пламя в их лампадах, как бросает на их таблички изломанные тени. Я чувствовала как начинают сердиться предки Цзян, но во мне уже не оставалось сил верить, что их гнев падет не на меня. – Он просил свитки и артефакты. Но дело даже не в этом... Уходя, он сказал мне: "Госпоже известна некая госпожа Цзинь Яньли? Она глубоко о вас переживала и не хотела бы для вас страданий", – я вцепилась в траурную ленту пояса с такой силой, что еще миг и я услышу треск ткани. На моего господина было страшно смотреть – лицо перекосилось от ярости, кулаки сжались, плеть заискрилась. – Мен Яо... Да как он посмел, – выдохнул сын вслед за своей матерью. Я жестом попросила его замолчать, тот же жест был направлен в сторону вспыхнувшей лампады. Лишь мольба, искренняя, что рвалась изнутри меня была оправданием моей дерзости перед ликом предков. – Он пришел через два дня после визита Лань Ванцзи. Я... Госпожа Юй, простите меня, – я лбом коснулась пола в направлении таблички почившей госпожи. – Я... Я хотела во всем подражать вам в тот миг! Я сожгла его амулет, заставила задыхаться. Я сказала, что я выше, а А-Ли еще выше, и то, что я возьму на себя его воспитание. Я сказала что убью его, если он ещё раз позволит себе использовать мою шицзе или ее сына в своих делах. Я замерла, пристально глядя на ее имя, я ловила малейший намек, пыталась разгадать настроение предков Цзян. Подарив им еще один поклон, я поднялась на негнущихся ногах, жестом отказавшись от помощи Цзян Чэна. Осторожно подняла голову и прочла по его глазам: не смотря на весь свой гнев, что рвался наружу, он был благодарен мне за защиту имени нашей шицзе. – Иначе было нельзя! Я не жалею! Не жалею о том что сделала, даже если вы изгоните меня! – мой крик наполнил Залу Предков, ветер пронесся по зале, мягко, осторожно прикоснулся к жертвенным цветам, но не коснулся поминального огня перед табличками. Цзян Чэн стоял молча, но я слышала как грохочет в груди его сердце. По его лицу я видела, как он борется с желанием немедленно отправиться в Башню Золотого Карпа и расправиться с Мен Яо так, как он того заслуживает. А зная Цзян Чэна, я не сомневалась – казнь будет мучительной и долгой. Зная об этом, я шагнула к нему, шагнула словно в бездну, я заговорила, не давая себе ни шанса остановиться: – И это ещё не всё. Он пришел этой же ночью – простите, предки Цзян, – с девами из дома цветов. Они говорили, передавали весть… о том, что Верховный Заклинатель обещает... Обещает мне... Особое покровительство. Мой голос дрогнул, ноги подкосились. Я упала, сжимая себя за плечи, я упала перед ним, подтянула колени к подбородку. Я замотала головой из стороны в сторону, не в силах посмотреть ни на кого, не в силах оторвать свой взгляд он голубой ткани, что нятнулась на моих коленях. В этот момент я поняла – я не прощу, никогда то что Мен Яо сделал со мной. Как только прозвучат слова изгнания – я обернусь карающей бурей, я пройду все защитные барьеры и преграды. Я возьму его жизнь, пусть мне в тело вонзится и добрая сотня мечей заклинателей Цзинь. Смерть для меня теперь непозволительная роскошь. Так что же удержит меня от опрометчивого шага? Ветру полагается быть Ветром, и я буду парить в небесах. Я найду другой путь, чтобы подготовить почву для возвращения Старейшины из Тьмы. Мне только надо быть стойкой, только надо быть сильной, когда эти слова, полные ненависти и презрения сорвутся с его губ. Я приму их в себя, со всей покорностью приму! Но в слух, через всхлипы и стоны, через плач и боль я продолжала твердить: – А потом... Потом... Он сказал, что совет кланов передал меня в руки главы Цзян. Я выжила... Я решила, что... Я знаю, я должна была убить себя сразу. Он понял, что женская честь – единственное, что уязвимо из той брони, что мы сплели все вместе. Он глумился, и... И… – я дрожащей рукой нащупала под рукавом нож и резко выдернула его. – Он принес мне его из, как он выразился, милосердия. Слезы позора лились по моим щекам. Я страшилась даже посмотреть в сторону алтаря и моего молодого героя. Сила во мне таяла на глазах, мой голос сорвался, в отчаянии я шептала: – А-Чэн, я не могла по-другому, не могла... Это отребье, этот слизняк потянулся к ее имени! Как смолчать?! – я в бессилии тряхнула рукавами, и тут же повернулась в сторону алтаря. Я ползла вперед на коленях, не думая в этот миг ни о чем, кроме одного – лишь бы предки Цзян не подумали, что я постараюсь именем их дочери. Лишь бы не углядели того, чего не было и в помине. – Госпожа Юй, простите, простите меня! – я дважды ударилась лбом о доски пола, подняла залитое слезами лицо к их именам. – Господин Цзян Фенмянь, вы говорили мне сохранять благоразумие, вы говорили... говорили, что ученики клана Цзян сильны для невзгод мира, но я... я... я не смогла смыть позор со своего имени кровью. Ни своей, ни чужой. Я знаю, знаю, госпожа Юй, – я повернулась к ее имени, снова поклонилась, – ты растила меня не наложницей, но госпожой. Ты учила меня, что не пристало мне даже думать о таком пути! Я выше этого, я… Я помню, помню. Но у меня, у меня есть цель, госпожа. Я знала, – я с грустным смехом покачала головой, – я была не слепа, госпожа Юй. Пусть и поняла это не сразу. Вы растили меня будущей хозяйкой Пристани. Вы… вы хотели дать осиротевшей девочке дом. Но как, как мне теперь! – прорыдала я, прижимая ладони к сердцу. Я застыла, перевела дух, и проговорила не поднимая головы, словно хотела, чтобы мои слова впитались в потолок и стены Залы Предков, чтобы их приняла сама земля. – Разве вам нужна такая невестка? Молчание воцарилось в зале. Ни вдоха, ни удара сердца, ни треска фитилей в лампадах. И в этой тишине, удурчающей и тяжёлой за спиной раздались шаги. Цзян Чэн рухнул рядом со мной, словно подкошенный, однрм движением развернул меня к себе, прижал к своей груди. Я продолжала выть, уткнувшись лицом в его грудь, кричать, бить кулаками об пол. Я хотела, было оттолкнуть его, но он держал меня слишком крепко, слишком сильно прижимал к себе, лишая меня возможности двигаться, лишая возможности вздохнуть. Я хотела отползти прочь, взмахом рукавов призвать Ветер, вобрать в себя тот позор, что висел в воздухе залы, те слова, что оскорбляли предков Цзян. И его. Запереть позор внутри себя, позволить ему сожрать себя до основания. Пламя в лампадах выло и гудело, поминальный огонь отзывался на смятение царящее в наших душах. Мен Яо отрубил нам все тропки к воссоединению, теперь я это знала точно. Даже если он догадывался о том, что меня помилуют, он сделал все, чтобы я не смогла стать госпожой Цзян. Не смогла встать на его Пути преградой. Целое всегда распадается на части, ведь из них оно и состоит. Действие всегда порождает следующее дейстивие, и так по кругу… до бесконечности. – Тянь… Тяньчжи, – наконец, выдохнул он. Я с тихим всхлипом замотала головой, улучив момент я вырвалась, отползла прочь. Он так и застыл стоя на коленях, протягивая ко мне свои дрожащие руки. Пламя уже не выло, оно гудело с такой силой, что мне казалось вот-вот треснут и разлетятся позолоченные лампады. Прижавшись виском к резному лотосу, украшавшему створчатые двери, не глядя на него, я тихо поговорила: – Для тебя, только для тебя я лотос, – не дав себе замолчать, не дав страху взять над собой верх я продолжила, – но госпожа… госпожа ордена, хозяйка клана… она должна быть чиста для все-е-ех, – вырвалось из моей груди протяжным воплем. Я приложилась лбом к двери, дрожащая ладонь взметнулась к резкому лотосу, ткань рукава упала пологом. – Что скажут о Пристани? О тебе? О твоих предках, если.. если мы сейчас не отступим?! – Тишину нарушило гневное пение Цзыдянь.