Мудрость обнимающая лотос

      Совет, как это часто бывает, когда много мудрых мужей собирается в одном месте, грозил затянуться. Все чаще звучало слово:«Казнь». Интересный будет поворот, не правда ли, глава Цзинь? От того, что мы оба знаем, ещё более удивительный и непревзойдённый.       На выходе меня встретили две молодые женщины в цветах Цзинь, судя по поясам, личные и самые близкие поверенные хозяйки Башни Золотого Карпа. Одна была повыше, старше. Приятные черты лица, милая улыбка. У той, что помладше – веселые глаза. – Госпожа Цзян, госпожи сопровождения, – они поклонились мне и моим девушкам. – Нас послала госпожа Цзинь, она просила вас к себе. Разумеется, ваши подопечные тоже приглашены. – Я не знаю, когда закончится совет… – задумчиво протянула я, оглядываясь на золоченые двери. – Я останусь тут, дождусь главу Цзян, сообщу ему, если он выйдет раньше, чем вы вернетесь, – выступила вперед молодая девушка и поклонилась. – Хорошо. Веди, – обратилась я к другой.       Мы шли по роскошным галереям и коридорам: золото и шелка, изящное искусство, запах драгоценных редких благовоний, власть и могущество – вот что было доступно глазу, куда ни взгляни.       Они подчиняли себе слабых, ломали их, потому что слабые рождены лишь стать почвой для сильных. Могущественным же – являли равенство и предложение дружбы. Жадных – манили утолением вечного голода. Героям сулили столь нужные им подвиги. А тем, кто привык вести другой бой, обещали нужную им тень. Ведь власть – это искусство менять лики.       Весь блеск и великолепие столицы земель Ланьлин говорили, что каждый здесь обретет то, что так долго искал. Под их крылом и цветами взрастет каждый талант. Глава Цзинь не упустит своего, чем и чьим бы оно ни было…       Покои госпожи Цзинь дохнули на меня тоской и страданием. Я быстро окинула их взглядом: темнота, даже в такой погожий день, разгонялась одним огоньком тлеющего светильника. Тяжелый, удушливый аромат ладана витал в воздухе. Все было пропитано горем и отчаянием.       Я увидела тень за богато вышитым балдахином. Тень, будто искаженную, словно принадлежащую призраку, очередному голодному духу, но не живой и сильной женщине. Заклинательнице, которой долгие годы не было равных. Сердце пробила навылет острая ядовитая игла. Наконец показалась тонкая, изящная рука, отбросила ткань. Бледное, измождённое лицо в свете свечи. И боль… Боль, которую я как мать не могла не понять, но не хотела даже представлять.       Прежде известная характером столь сильным, что ее побаивался сам глава. Когда она летела на мече, являлась самой неотвратимостью, когда ступала по земле – воплощенной грацией. Ненавидящая самой своей природой дела своего мужа. Гордая и смелая, была частой гостьей у почившей госпожи Юй. «Что же он с вами сделал, сияющая госпожа?»       Боль, понятная каждой женщине, хоть Небо и милосердно избавило меня от нее в моем браке.       Ненависть, понятная каждой женщине, что сражалась один на один с жестоким миром.       Отчаяние и пустота, что приходили в минуты одиночества, понятные каждой женщине, решившей взять от мира больше, чем отмерено законами предков.       Нам, таким как мы, никогда не было просто. Они создавали этот мир и закон под себя. И не у всех хватает сил увидеть равных среди садов… Я понимала ее так, как может понимать только женщина другую женщину.       Она села. Прежде молодое лицо, несмотря на возраст, теперь будто посеревшее, постаревшее на тысячу лет. Сейчас – будто треснувшая маска, выброшенная актером, потому что больше не нужна. Чинить – тратить силы. – Госпожа Цзинь, госпожа Цзян. Она кивнула, жестом приказала своим приближенным удалиться. Госпожа посмотрела на меня, потом на моих девушек, застывших в поклоне. – Здравствуйте, госпожа Цзян, – голос, словно поземка. – Признаться, давно хотела с вами переговорить. Но вы и есть Ветер, разве же его поймаешь… Присаживайтесь, – она похлопала по кровати рядом с собой. Я села рядом с ней. Девушки отошли к входной двери. – Простите, что не была на вашей свадьбе. – Я все понимаю, госпожа. Она улыбнулась мне. – Так приятно, после стольких лет, видеть в вас черты моей дорогой подруги. Вы истинная воспитанница госпожи Юй, – судорожный голос, давно осипший от рыданий, безмолвных или явных, уже не столь важно. Седина покрывала ее роскошные волосы. – Такие слова от вас, госпожа, мне греют сердце. – Еще в вашем детстве, глядя на вас, как вы… как вы были близки с моей дорогой А-Ли, с моей… – в ее голос вернулась жизнь лишь для того, чтобы раскрыться болью. Одинокая слеза скользнула из ее глаз. Она жестом попросила мою ладонь, крепко сжала. – Простите меня, госпожа Цзян. Еще в вашем детстве я знала, что вас ждет большое будущее. Но… – теперь в ней проявилась госпожа, – я не заставлю вас долго гадать, госпожа Цзян. Мне захотелось посмотреть на госпожу и женщину, успевшую сотворить столь много, и перевернуть столь много в этом мире, – в ее глазах загорелись искры жизни, а улыбка стала чуть лукавой. Лишь на один вдох. – Все так, госпожа Цзинь. – Ну, хоть кто-то из нас это сделает. Повторю снова, рада видеть в вас мою старую подругу. Я же, госпожа Цзян… Хотите предложить помощь? Я покачала головой: – Гуфэн не убедит того, кто не хочет жить сам, – мой голос едва дрогнул, слёзы хлынули из глаз. Она благодарно кивнула, не пряча своих. Наши руки снова сжали одна другую. – Спасибо. Все так. Спасибо, что понимаете, не играете в лицемерное спасение, не шлете мне лекарей, мази, травы и притирания. Не расточаете ядовитые обещания и лживое сочувствие. Другого от вас я и не ждала. И все же, спасибо. Он отдал А-Лина вам, даже не посоветовавшись со мной, лишил меня последнего лучика. Госпожа Цзян, я знаю, мне осталось недолго. Позвольте, хотя бы… – наши широкие рукава, пион и лотос, соприкоснулись, словно бы переплелись.       Две женщины. Две госпожи. Две жены. Две матери. Нужны ли лишние слова? – Госпожа, вам ли просить? – я не могла позволить ей договорить, униженно просить, как просит всякий сломленный. Не могла позволить этим словам сорваться с ее губ. Увидев этот ужас на моем лице, она покачала головой.       Смирение, острое как нож. – Для меня, госпожа Цзян, достоинство больше не имеет ценности. К чему эта побрякушка мне теперь, если оно ничего не исправит и никого не вернет? Оно нужно вам. У вас впереди долгий путь, а я… Все так, гуфэн не вернет меня к жизни. – Приезжайте в Пристань Лотоса, когда вам будет угодно. Насколько угодно. А-Лин уже учится приказывать. Он грозно топает ножкой. Посмотрите на то, как он учится. Я готовлюсь заниматься с ним каллиграфией. Ее теплая улыбка, полная жизни и благодарности, погасла, как падающая звезда. – Я вам верю, госпожа Цзян. Наше будущее в надежных руках. Это одно из лучших его решений, не считая свадьбы моих дорогих детей, сохранения вашей жизни и одобрения вашей свадьбы с главой Цзян. Я вижу ваше сердце, и этого достаточно. Я приеду взглянуть в последний раз. С помпезностью, – ее лицо скривилось от презрения. «Умереть как госпожа. Разве я могу вам в этом отказать?» – Берите с собой кого сочтете нужным, госпожа Цзинь. Вдохните свежий Ветер полной грудью, – обещание, которое не обернется правдой. Цепляться пальцами, как за стены глубокого земляного колодца, зная, что крышка сверху надежно заперта. – Спасибо, госпожа Цзян. Он передал вам письма? – Передал. Самый ценный дар. Дороже моей жизни. – Хорошо. Не смею вас больше задерживать, госпожа Цзян. Лишь одно… Я обернулась: – Да? Она сжала губы в линию.       – За нас всех, госпожа Цзян.       – За нас всех, госпожа Цзинь… Я поклонилась, пряча свою боль.

***

В одной из многочисленных галерей мне навстречу вышел глава Цзинь. «День бесед. Да что же это такое.» Мы раскланялись. – Были у госпожи Цзинь? – Госпожа изволила пригласить меня к себе.       Быстрая лёгкая улыбка, полная смятения и стыда. Улыбка нерадивого мужа, пытающегося сохранить приличия перед другим членом семьи, увидевшим неприятный секрет. Движение плечами, за которыми он скрывал свое недовольство. Еще бы – госпожа Цзян неожиданно оказалась там, где бы он хотел видеть меня меньше всего – в покоях его сломленной супруги. «Иногда плата за родство бывает и такой. Спасибо, что не справляешься о самочувствии.» – Совет окончен? – поспешила я вернуть разговор в рамки приличий. Цзинь Гуаньшань кивнул, выражая свою благодарность, и вмиг короче вздоха передо мной снова Верховный Заклинатель. В моих глаза блеснуло восхищение – сколь сложны и темны бы не были мои чувства по отношению к главе Цзинь, я не могла им не восхищаться. “Воистину, Небо не оставило свое дитя и в высшей степени милостиво ко мне, равно награждая меня достойными друзьями и достойными врагами.” – Прерван. Я искал вас для беседы. Не задержу надолго, госпожа Цзян, – он махнул ладонью в сторону золотого коридора из которого только что пришел. Девушки за моей спиной отступили на двадцать шагов. – Видели дворец Непревзойдённой Изящности? – поинтересовался господин Цзинь, когда мы медленно, шаг в шаг направились по коридору. – Не успела, господин Цзинь, буду рада взглянуть на него. – Пойдемте.       – Присаживайтесь, госпожа Цзян, – он указал на место рядом с собой, скамейку из белого нефрита под сенью смоковницы. – Благодарю. Роу и А-Лан замерли далеко от нас, совершенно не обращая внимания на царившее вокруг великолепие. Их задача – защитить. Угрозы не было, но быть готовыми к ней – их путь и их выбор. Я лишь помогла и приняла это. – Сад – само совершенство, – улыбнулась я, оглядываясь. Умиротворение, покой и созерцание, что должны были настичь любого, кто зашел сюда, не касались нас двоих. В иное время и будучи в одиночестве, я бы с удовольствием исследовала сад: исходила бы вдоль и поперек ровные дорожки, любуясь драгоценными белыми пионами, остановиась бы у одного из журчащих фонтанчиков, наслаждаясь прохладой в жаркий день. Обязательно направила бы свой шаг к одному из искусственных прудов, в которых плавали золотые карпы… – Благодарю. Госпожа Цзян… – его глаза вспыхнули опасным огнем, что нашел отражение в моей улыбке. – Ваш ход с Луаньцзань… Одним движением поднять бурю и унять ее. Встряхнуть, сделать всем видимое то, что мы хотели прятать, и тут же унять, скрыть, обернуть в милосердие. Право, иногда я начинаю переживать за свое место, – Цзинь Гуаньшань коротко рассмеялся, закинув голову назад и повел плечами. «Какая похвала. Как жаль, что она мне не нужна. Прибереги для сына.» И все же, в этой грубоватой остроте было принятие. Принятие за равную. Принятие, которое наконец было облечено в слова… – Вам не о чем тревожится, господин Цзинь. Меня вполне устраивает Лотос, – я с очаровательной улыбкой вернула ему остроту. Он снова рассмеялся, понимающе закивал головой. Я продолжила: – Вы же Верховный Заклинатель по праву и закону. Так изящно, тонко: рассыпать острое, раскаленное железо. Как истинный врач: пустить кровь и приложить лекарство, давая гною выйти. – И все же… Лотос теперь непогрешим, госпожа Цзян. – А разве было когда-то иначе? – с придыханием спросила я, наиграно округлив глаза. Цзинь Гуаньшань ухмыльнулся и покачал головой: – И будет впредь непогрешимым. Не при моей жизни, госпожа Цзян, свершиться иному. Большего обещать не могу. “Большее зависит от вас, госпожа Цзян, и только от вас” – сообщил мне его горящий взгляд. – Не при нашей, – я расправила шелк широких рукавов, придавая складкам изящную небрежность. Пристальный внимательный взгляд. – Пусть так. Но, считаю необходимым вас предупредить, госпожа Цзян: кое-кто поговаривал о возможности его Низвержения. Как хорошо, что это осталось всего лишь домыслами.       «Ты думал, я не знаю? Ты думал, что я позволю снова опуститься горькому черному пеплу и пламени чужой войны на Ляньхуа? Раз вы видите меня, то я вижу вас.» – Полагаю, кое-кто, говорящий о самой возможности Низвержения Лотоса, обладал не всей полнотой знания и полномочий. Их недостаток всегда рождает пересуды и домыслы, которые всегда интереснее правды, – я вздохнула и назидательно покачала головой. – Чем же? – вспыхнули глаза главы Цзинь. – Правда проста и неказиста. В рубище. Ложь всегда в пышных одеяниях. – И вам не хочется отомстить? – изящная провокация Верховного Заклинателя, столь открытая в своей простоте вызвала у меня лишь вежливую улбыку. – Зачем? «Небо, как же я жалею что не взяла веер. Теперь я понимаю, для чего А-Сан таскается со своими опахалами.» – Зачем же себя утруждать, когда каждый обрёл то, что искал? Я дала вам все козырные фишки в этой партии, господин Цзинь. Вам нужно лишь разыграть их только так, как умеете вы. Непревзойдённо. Вы нам – то, что должно быть нашим уже много лет. – Выше всяческих подозрений? – Всяческих, господин Цзинь. Цзинь Гуаньшань каркающе рассмеялся: – Вот так в лоб. А как же искусство, незаметность хода? – О нем в нашем с вами договоре речи не было, – моя улыбка, словно оскал. – А вот о верности семье была речь. О границе дозволенного. Как видите, ее перешагнула не я. Договор – это тот же устав. – Госпожа Цзян… Кто бы мог раньше сказать, что такой расчет, такой ум будет скрываться за столь нежной красотой. Я начинаю жалеть, что не имел тесной связи с Фэн Ксингом.       «Отец никогда бы не доверил тебе наше наследие. Даже близко не подошёл бы к воротам Башни, умирай мы от голода или другой напасти. Ваша задача была лишь помнить. И только. " – Однако, вы сохранили мне жизнь. – В память… – Не давайте ему впредь много власти, господин Цзинь. Это опасно для всех нас. И я показала насколько. – Наследник А-Лин, госпожа Цзян. Только он. Я озвучу это, обязательно. Просил бы вас присутствовать… Вы не позволили случиться ссоре между мной и главой Не. Взгляд стал серьёзным. Я кивнула в ответ. – Спасибо вам за это. «Все же хоть что-то семья для тебя значит!» – Я могу контролировать ту бурю, что поднимаю сама. Я вижу каждый камень, который вскидывает услужливый Ветер, каждую змею что шипит на земле. Потому что Ветер принадлежит Фэн, только Фэн, господин Цзинь. – Остальные, его посеяв, пожнут лишь бурю – это вы хотите мне сказать? – Да. Бурю, которая поглотит нас всех, из-за того, что поднявший ее не знает, как ей управлять. Ветер признал нас, но вы для него чужак, рискнувший позариться на то, что ему не принадлежит. – Воистину, Ветер бывает беспощаден в своих речах и песнях. Чужак, которого он сомнет, не глядя на ранг, – это вы хотите сказать? – Фэн всегда были хранителями и защитниками. А гнилые колосья стоит вырывать с корнем, чтобы они не отравили все поле спорыньей. На чьем поле бы они ни произрастали, под чьей тенью ни взошли. – Вы запомнили, – смешок, в котором едва слышна злоба. Вызов, которого так и не прозвучало. Искушение, которое было пройдено. – Мы с вами учимся друг у друга, госпожа Цзян. – К нашему общему удовольствию.Так было всегда, веками. Понимаю, попробовать стоило. Но все же… Каждому свое. – Учите меня смирению, госпожа Цзян? – Я советница, такая же, как глава Цзян. Мудрый совет, и только. Вы главенствуете – мы признаем. Вы распоряжаетесь – мы решаем. Вы ведёте – мы следуем. Однако если этот порядок нарушится…       «Не смей больше никогда трогать то, что не принадлежит тебе. Никогда больше не покушайся на то, что не будет твоим. Даже через Сюэ Яна. Ты задумал фарс, знаю. Играйтесь в свои камушки, но и близко не подходите к Юньмэн Цзян.» Понимающая ухмылка на его губах: – Как хорошо, что мы друг друга понимаем. – Не могу с вами не согласиться, глава Цзинь.

***

      Я замерла, разглядывая сад рядом с дворцом, вбирая в себя последние минуты созерцания перед возвращением. Я прошлась по дорожкам вдоль аккуратных, подстриженных кустов, не удержалась, прикоснулась кончиками пальцев к роскошным царственным пионам, чьи лепестки были нежнее шелка Небесной Императрицы. – Знал, что найду вас здесь, госпожа Цзян. – Господин Цзинь. Вежливые поклоны. Я вернула руку к драгоценным цветкам. Он внимательно разглядывал мое лицо. Спокойный, почти что выдержанный. Лёгкая улыбка тронула его губы. Я подняла на него взгляд. – Они совершенны. Оторваться от такой красоты невозможно. Вы просили о разговоре.       Гуанъяо вздохнул. В его облике теперь была сила. «И это неплохо», – я наклонилась, наслаждаясь волшебным медовым ароматом. – Не ищите во мне глумления, господин Цзинь. Не ищите ростовщика. В моих действиях ни то и ни другое, – я подняла на него глаза. Тень удивления мелькнула и пропала. Я позволила себе улыбку, кивнула в ответ. – Госпожа Цзян… Все же я имею право знать, почему вы так яростно решили выступать на моей стороне. Это весьма… Неожиданно. – Вашему уму я всегда отдавала должное, господин Цзинь. Его сложно не заметить, как и вашего упорства, – я снова прикоснулась к цветам. – Вы никогда ничего не делаете просто так. Я коротко рассмеялась. Он улыбнулся в ответ. – Рада, что вы это поняли. Хотите знать, почему вас не казнят, как того требовало грозное пение Бася и яростный гром Цзыдянь? И почему вы ничего мне не должны? – Да. Ведь и то, и другое весьма странно. – А глупости мы друг от друга не ждем. – И снисхождения, как мне казалось, тоже, – он встал рядом, заложил одну руку за спину, прикоснулся к цветку перед собой. – Не ждали и не ждем. Почему? – я резко подняла руку, изящным движением показав на широкий небосвод с единственным облаком. Он проследил взглядом за моей ладонью.       И я впервые увидела на его лице боль. Искреннюю, от того и страшную, и столь отчетливо, что губы сами растянулись в ухмылке. «Столь запятнан, что не смеешь, но как такому противиться. Понимаю.» – Все под Небесами. Они равно раскинулись над верными и неверными, над сильными и слабыми, над любящими и ненавидящими. Они равно слышат и героя, и преступника. И поровну дают казнь и прощение. В нашем случае Небеса, не я. Будь моя воля, и только моя, я бы спустила вас с лестницы Башни и подняла обратно несчётное количество раз. – Понимаю, госпожа Цзян. Наши желания, как и впредь, обоюдны. Извиняться, как вы понимаете, не стану. – Это и правда лишнее. Не стоит портить такой момент. Гуанъяо улыбнулся. – А Облака – любимые дети Неба, как и Ветер. С нас оно всегда спрашивает строго. – Господин Цзинь. – Госпожа Цзян. Два поклона. – Так облегчите, если уж не Ветру, то хотя бы Облаку ту любовь, которой награждает свое дитя суровое Небо. И еще, господин Цзинь… – Я весь во внимании, госпожа Цзян. – Попробуйте все же научиться столь ненавидимой вами чести, господин Цзинь. Тогда вы поймете, что это не оковы, а броня. Легкий ветерок тронул совершенные лепестки, унёс к Небу терпкий аромат.