Барышня-крестьянка

Переступив порог, я поклонилась в пояс Аглае Дмитриевне и поблагодарила её за возможность работать у неё ткачихой. Корова неустанно талдычила мне броситься к юбке вдовы и клясться ей в преданности делу, но я для себя ясно решила, что я может и нищенка, но отнюдь не дура и такими вещами заниматься не собираюсь. Аглая Дмитриевна оглядела меня с головы до босых ног, немым ужасом оценивая старые лохмотья, и сказала следовать за ней. Вдова была радушна и даже улыбнулась мне, приглашая войти в свой светлый и просторный дом. На первом этаже её большой избы совершенно не было стен внутри, и комната делилась на трапезную с длинным столом по левую руку от входной двери, где располагалась печь с настоящей кирпичной трубой, и на сердце работы рукоделия по правую руку- три огромных ткацких станка, занимающих почти всё свободное пространство. Целых три ткацких станка! Три! Даже представить не могу, сколько они стоят. Оборудование для ткачества было похоже на пустой деревянный куб, имеющий балки внутри и три педали снаружи. Вдова посвятила меня в этапы работы, рассказав, как нить проходит долгий путь от льняных колосьев, которые обмолачиваются, размачиваются, сушатся, затем проминаются, треплются и, наконец, расчёсываются, и всё это на разнообразных орудиях, что требует огромных затрат силы и времени, но это даже не половина работы. После обработки колосья льня превращаются в мягкий бесформенный комок - кудель, которую усидчивая пряха превращает в тоненькую ниточку и наматывает на веретено. Получившееся окрашивают, используя краски цветов или иногда ягод, и только после этого оно попадает в руки к ткачихе, которая кропотливым трудом делает из ниточек коврик, сарафан, рубаху, телогрейку или платочек. На нарах сидели две женщины, которые кропотливо делали ниточку на прялках, но только не таких, как моя, похожая на старый и разваливающийся кусок дерева, а на больших механических, с колесом. Одного взгляда на этот волшебный прибор было достаточно, чтобы моё сердце защемило от радости и предвкушения более лёгкой и менее болезненной работы для моих пальцев. Аглая Дмитриевна подвела меня к ткацкому станку и сказала, что я начну своё обучение сегодня же, и если она будет довольна моим трудолюбием и навыками, то впредь я буду работать исключительно ткачеством, а не прядением. Воодушевление от такой новости немного подпортилась ядовитыми взглядами прях, которые, судя по всему, сидели за веретёнами давно, но к станку их не подпускали. Но я думала только о том, какую помощь я окажу Мирославе и братьям, если буду усердно трудиться и твёрдо решила показать лучшее своё стремление Аглае Дмитриевне. Вдова подозвала румяную девушку, которая работала на одном из станков и попросила объяснить механизм работы, чтобы сегодня я смогла соткать на нём хотя бы маленькую тряпицу. Милая девушка любезно рассказала мне, каким образом нитки, закреплённые на передней части станка и присоединённые к одной балке, создают полотно. Наглядно показывая на коврике, который она ткала в тот момент, девица объяснила, что, нажимая на педали, ткачиха перемещает балки с нитками, которые и складываются в ткань, в руках она держала веретено, благодаря которому создавался узор. Таким образом, весь процесс создания полотна на деле был нетрудным, но усложнялся многоступенчатостью и количеством действий для одной ниточки. Я поняла, что, приноровившись к станку, смогу сделать то, что от меня просят. Задав пару вопросов, я тут же принялась ткать, сначала под полным контролем наставницы, а затем и самостоятельно. Я подхватила умение и знания на лету, будто раньше у меня был опыт ткачества. Сама не веря в относительно лёгкую работу и терпя желчные взгляды прях, я, сохраняя быстрый темп и аккуратность работы, сосредотачивалась только на рисунке платочка, который был моим первым заданием. Пару раз рукодельницы прерывались на обед, приглашая и меня, но так как с собой у меня было только яблоко и половина тухлой репки, я отказалась, думая поесть одной, но вскоре и вовсе забыла о еде. Стук ткацких станков, звук педалей и крутящихся колёс веретён позволял отвлечься и выполнять свои обязанности механически, погружаюсь в собственные мысли. За одной ниточкой вторая, за второй - третья… пятнадцатая… сорок третья… Что мы будем есть зимой? У Евлашки уже впадины под рёбрами, а еду взять негде… Что же станет с Мирославом и её дитя? Она недоедает больше всех… Как же там Володя? Тоже, должно быть, изводится работой, бедный мальчик… ...когда-нибудь мне хватит смелости посмотреть на верх печи? Я вздрогнула от прикосновения по плечу. - Прасковья? Шо же ты здесь? Окромя тебя ни одной девицы не осталось. Ночь на дворе, а ты всё ткёшь? - Аглая Дмитриевна посмотрела в мои глаза с искренним беспокойством и, кажется, страхом. - Простите меня, пожалуйста. Засиделась я, счёт времени потеряла. Если я вам не мешаю, могу я ещё посидеть за станком? Думаю, я почти закончила. - Что закончила? - она удивленно взглянула на мою работу. - Да вот, платочек… - Прасковьюшка! - Аглая Дмитриевна воскликнула так радостно и неожиданно, что я подпрыгнула от испуга. - Это ты соткала? - Да, Аглая Дмитриевна. Что исправить? Я готова до утра сидеть, если понадобится. - В своём ли ты уме, доченька? - я остолбенела от этого волшебного слова. - Это же загляденье! Ни одного петушка, ни одной торчащей ниточки, и это в первый-то раз! Сколько ты, говоришь, ткала? - Вот, утром пришла, и почти сразу за станок села. - Прасковьюшка! Умница! Какая же ты умница! - сердце защемило: «Неужели я так хорошо справилась?». - Это ты всего за один будень мне почти две пяди соткала! Чистых! Какая же ты умница, однозначно будешь за станком сидеть! - Аглая Дмитриевна рассматривала мою работу, исследуя каждый шов так, будто он озолотит её. - Я рада. - скромно отозвалась я. Вдова взглянула на меня добрыми глазами и пообещала, что вскоре я буду получать хорошие деньги, если продолжу работать усерднее. В благодарность за «дивно» выполненное задание она предложила мне лукошко крупных, спелых яблок. Разумеется, я не могла отказаться. Как обрадуются братья! Ведь они очень любят их. Думая об этом сейчас, я размышляю: что же стало началом конца? Встреча с Ольгой? Моё знакомство с Кабаном на извращённых играх в хлеву? Или смерть Отца? А может быть, само моё появление здесь? То самое мгновение, когда я ощутила себя лежащей на земле в закрытом хлеву? Я знаю, что меня разбило, но какое событие было началом всего этого? Я никогда об этом не узнаю. Возможно, началом конца стало регулярное посещение Кабаном дома Аглаи Дмитриевны, его заигрывания и приставания? Мне не кажется, что этот вариант неправильный. Даже воспоминания об этих днях вызывают тошноту и мурашки по коже от мерзости. Ведь это было крайне отвратительно. До боли отвратительно. Я посещала дом Аглаи Дмитриевны шесть дней в неделю, хотела приходить ежедневно, но она воспрещала так делать. Просыпаясь на рассвете вместе со всеми в доме, я носила из колодца вёдра, помогала Мирославе варить ржаную или пшеничную кашу, которая всегда была пресной и от воды на вкус не отличалась, затем завтракала, мыла общую посуду, прощалась с родными и направлялась ткать, в то время как они шли пахать. За станок я единственная садилась раньше всех, а уходила домой позже всех, но жаловаться не смела. Видела, какого в поле работать. Ужасно строгая и требовательная Аглая Дмитриевна была истинной управительницей и руководительницей, когда девушки были под её надзором, то горница сверкала, а прядение и ткачество осуществлялись быстро и аккуратно. Она была справедлива и не жалела награды за трудолюбие. Когда она впервые подозвала меня к себе и, похвалив за достойную работу, дала мешочек зерна и две буханки хлеба, я расплакалась. Еле стоя на ногах от такой радости, я долго и слёзно, сердечно благодарила её. За все мои достижения я получала крупу, капусту, огурцы, свёклу, корзинки яблок, горстки малины или черёмухи и даже соль и песок! Все продукты без исключения и отправляла домой, отдавая тем белобрысым мальчишкам, что общались с коровой и служили как почтальоны на деревне, в избе мы делили еду на всех. Мирослава и братья были настолько безудержно счастливы и милостивы, что зачастую оставались бодрыми до самой ночи, ожидая, когда я приду, чтобы вместе разделить трапезу. В большинстве случаев получалось так, что Отморозок, приходя домой, сжирал втрое больше положенной ему порции, из-за чего всем остальным, приходя с работы, приходилось довольствоваться остатками, но я впервые за долгое время почувствовала что-то близкое к сытости, поэтому ощущала себя даже более расслабленной и полной энергии, мальчики стали более весёлыми и румяными, а Мирослава от нашего счастья расцветала сама. За ткачеством пальцы уже не стирались, зато заметно мутнело зрение, ныла спина, плечи и шея. За прядением я хотя бы могла встать, сейчас же времени не было ни на еду, ни на нужды, ни на прогулки. Можно подумать, всего этого раньше было навалом. Неотрывно сидя за станком, я оттачивала мастерство, скорость, качество и аккуратность своих изделий. С каждым днём я увеличивала количество сотканного, и вроде как должна была радоваться, но почему-то мне становилось всё хуже и хуже. И это было плохим знаком. После такого состояния я всегда возвращалась к благодарности Корове и мнению, что вся моя жизнь и предназначение - мелкая работа и семья. И вновь всё к этому шло! И ведь правда, делала я это для родных, но до стадии почитания Коровы ещё не дошло, и приходилось отрезвлять себя от пугающих мыслей, которые проникали и углублялись всё сильнее. Чем больше я работала, тем громче кричал внутренний голос о приверженности Богу, полной покорности старшим семьи, поиске мужа, недостаточности моих усилий, моей ничтожности и бесполезности. Отвлекала я себя воспоминаниями о побоях Коровы и Отморозка, похотливости Кабана. Но чаще всего я думала о тёплых глазах Мирославы, её руках и словах. Одно лишь «лапушка» спасало меня от забвения. И было это не зря, помогало не забыться. Делясь с нами едой, Аглая Дмитриевна даже выделяла время на то, чтобы рассказать самые основные вещи о правилах сервировки стола, подаче блюд и этикете за столом. Я уважала вдову, и поэтому старалась выглядеть перед ней как можно лучше. Больше я не клала локти на стол, отныне держала спину и подбородок, мыла руки перед каждым приемом пищи и благодарила за еду перед и после трапезы, чем удивляла домочадцев и вызывала улыбку и одобрение у Мирославы. Во время нашей работы к нам зачастил наведываться сын старосты. В первые дни, мол, по делам, а потом просто так заходить стал. И он жутко действовал мне на нервы и отвлекал от работы, но игнорировать его было несложно. По началу. Сядет на нары, примется трещать что-то про свои деньги и достоинства, пофлиртует с пряхами, да уйдёт. Но чем дальше, тем хуже. Я помнила его силу и обиду на меня за тот случай в хлеву, поэтому не то что в глаза ему старалась не смотреть, даже голову в противоположную сторону отворачивала. Но ему-то всё неймётся. В первое время Кабан задавал мне глупые вопросы, но я его старательно не слушала и не отвечала. Затем он придумал кидать в меня чем-то лёгким: куском пряжи или комочком из ткани. Я не поворачивалась. И потом он повадился подходить ко моему станку и разговаривать! Что за наглость, сам-то и пальца в жизни не поднял, а мне работать не даёт. Я старательно опускала глаза и пропускала мимо ушей всё, что он завывал, но стало ещё хуже. Пряхи, которые до этого радостно висели на шее, хохотали и выслушивали россказни этого увальня, теперь открыто невзлюбили меня. До этого Кабан уделял внимание только им, но потом начал подсаживаться лишь к одной и обращаться только к ней. Какая досада. Да я бы вам этого вонючего козла задаром отдала! Сидит, потеет, плетёт бредни про своё величие и власть в деревне и его ничуть не смущает, что я за последние две недели и слова ему не сказала. Ни единого! Пряхи ужасно на меня взъелись, порой «случайно» толкали, проходя мимо, громким шёпотом обсуждали за спиной, однажды даже «невзначай» облили киселём. Но мне не было до этого дела. Я работала, а они хохотали, а значит, всё расставится по местам. Так, кстати говоря, и случилось. Тот случай с киселём я не простила и тут же влепила ей звонкую пощёчину, и сразу села за работу. Пряха вмиг раскраснелась и заревела, жалуясь на меня Аглае Дмитриевне и требуя наказания. Но она не так глупа, как эти бездельницы. Вдова начала осматривать работы прях, что по какой-то причине успокоило истерику. Как на месте увидела Аглая Дмитриевна, прялка плачущей была сломана, но она об этом ничего не сказала и просто сидела, пользуясь добротой работодательницы. Здесь уже вспыхнула вдова, освистывая женщину так, что слышала вся деревня. Прялки были дорогие и заморские, а потому имели особенную ценность. На той, что облила меня киселём, теперь висит большой долг, который она будет отрабатывать, скорее всего, лет семь. И я злорадствую и не стесняюсь. Больше ко мне открыто неприязнь не показывали. Но от этого становилось не сильно легче. Кабан продолжал ежедневно приходить, раздавать пару ласковых пряхам и усаживаться рядом со мной, постоянно обращаясь и задавая вопросы, рассказывая истории и повествуя о своём положении в деревне. Не столько этот бред, сколько его вонь была более невыносима. И, казалось, одна я это чувствовала. Спустя какое-то время к нам начали захаживать подруги Ольги, которые только и делали, что хохотали и хвастались подарками от барина. Глаша и Дуня не желали работать и приходили только посплетничать с пряхами, но, чтобы не злить Аглаю Дмитриевну, брали в руки пряжу и делали вид, будто формируют нитку. Подруги Ольги жаловались, что вдова долго их не прощала и не пускала в дом после одного случая, в котором, как они утверждали, они совсем не виноваты. Мне стало любопытно, и я впервые приняла участие в общем разговоре, спросив, что же такого произошло. По моей спине пробежали мурашки, когда Глаша рассказала, что у Аглаи Дмитриевны стали пропадать кудели примерно пять седмиц назад и она, уверенная в том, что крадут их подруги Ольги, выгнала их, не позволяя даже близко к ней подходить. Пазлы в моей голове сложились. Откуда у Коровы взяться куделям? Вся деревня знала о нашем нищем положении. И, самое главное, Аглая Дмитриевна открыто пренебрегала и брезгала Коровой при нашей с ней первой встрече у её дома, какие ещё могут быть доводы? Примерно пять недель назад и началось моё заточение в избе в роли затворницы-шелкопряда. Именно тогда Корова и начала таскать куделя из дома вдовы. Мне стало так стыдно после этого осознания, что даже пришлось приостановить работу, чтобы подышать. Моя мать крала пряжу. И зачем? Да, я сделала из них нитку, но мы те веретёна даже не продали. Неужели она сделала это для меня? А для чего ещё? В моей голове не укладывался ход мыслей Коровы. Да и плевать мне. Кто её поймёт? Чтобы иметь еду на столе, чтобы купить братьям тёплую одежду и обувь, чтобы вырастить будущего ребёнка Мирославы - для всего этого требовалось работать больше, становиться усерднее, покладистее, аккуратнее, талантливее и отчаяннее. Мне необходимо было стать лучше. Плевать я хотела на вечно болтающего россказни Кабана, на злющую и избивающую за любую провинность Корову, на днями отлынивающего от работы Отморозка. У меня были люди, о которых мне нужно было заботиться и поэтому ни на единого человека, кроме них, я не обращала внимания. На протяжении двух недель присутствия рядом этого вечно поющего о себе дифирамбы спесивце меня ежедневно одолевали мысли о том, чтобы задушить, наорать или хорошенько треснуть его по пустой башке, но воспоминания о разнице нашего роста и сил сильно осуждали мою ярость. Я проявила невероятную выдержку и стойкость, ни разу не посмотрев и не заговорив с Кабаном за всё время, но даже моё терпение исчерпаемо. Чтобы привлечь моё внимание, Кабан дёргал меня за косы, пытался погладить, ущипнуть за руки, пока я работаю и тщательно стараюсь не зареветь. Тело сковывал животный ужас, но я просто одёргивала запястья и продолжала ткать, выслушивая упрёки прях о том, какая я неблагодарная и дурная, раз позволяю себя так вести себя с «ох каким мужиком». Когда его присутствие было для меня физически невыносимо, я бегала наверх к Аглае Дмитриевне и просила прогнать его, но сын старосты, который никогда не был обременён работой, просто ошивался у окон, флиртуя с пряхами, которые были рады бросить не только веретёна, но и собственную семью ради одного его слова. «Почему он не заберёт на сеновал какую-нибудь из вешающихся на него девок? Он сам не устал полмесяца общаться всё равно что со стеной?», - негодовала я, в тысячный раз за эти полмесяца выслушивая его речи о собственной значимости и исключительности, на которые я изо всех сил старалась не обращать внимания. -… Ну а кто, если не я? – Кабан вновь принялся в привычной ему манере разговаривать так, будто жуёт язык. – Если опрокинулась телега али повалилась крыша, всегхда в перву очередь бегхут за мною. Девицы всечасно меня ищут если поломалось что, ведь я самый силач на деревни. Как приду, все сразу охают и ахают за меня. Да, работа тяжела. А кто, если не я? «Опять шарманку завёл. Сейчас заново то же самое будет рассказывать». - Степанушка, должно быть, изматываешься ты за весь день, так изводя-ту себя. – лестно пожалела его одна пряха, приложив руки к сердцу. Кабан скривил страдальческую рожу и промямлил что-то псевдоуничижительное, из-за чего девушки, сидевшие на нарах прямо за моей спиной, чтобы быть поближе к сыну старосты, который устроился на скамейке подле моего станка, вовсю принялись его переубеждать и хвалить. В этот самый момент спустилась румяная девушка, которая сразу села за свой ткацкий станок, бросив ядовитые замечания пряхам: - Агхлая Дмитренна злая сегходня, а вы, тетёхи, и половины работы не сделали! Вот она спустится, увидит вас и мигом за шиворот к родному дому приволóчет. Опростоволóситесь так, что даже за осла вас замуж не выдадут! - Ну что ты, не горячись так. – великодушно обратился к ней Кабан. – Если Агхлая Дмитренна и будет недовольна, то я всю вину на себя возьму. «Лучше бы он столько мылся, сколько болтал». - Ах, какой ты, Степанушка добрый! – заглядывали к нему в рот пряхи. - Да, всегхда помогху чем смогху. Люблю я добро делать, да. Такой я. – он взглянул на меня. – Тебе, Прашка, должно быть, и помощь моя ни во чём не нужна. Гховорят мне, у тебя самы лучши платки да платья получаются. Вот хочу сделать добро, а даже и не знаю как. Он продолжал смотреть на меня, тяжело дыша, ожидая ответа, но моё молчание уже две недели было несокрушимо. Пряхи заметно заёрзали и напряглись после его обращения ко мне. «Забирайте его себе. Я даже заплачу́, только уберите уже его от меня», - немым криком я пыталась достучаться до девушек. «Он ведь только и ищет, с кем бы… Точно!», - озарилось в моей голове. - Помочь, значит, хочешь? – стараясь делать голос как можно более низким произнесла я, не отрывая глаз и рук от ткачества. Продев нитку и положив иголку на полотно, я взглянула на его жирное и глупое от удивления лицо. – Если я о просьбе попрошу, исполнишь, самый добрый? - Нда… - он сглотнул. – Исполню. - Степан Авдеич, прошу вас. - я искала пути как сказать ему это как можно мягче и поэтому даже обратилась на «вы». - Возьмите одну из этих прекрасных девиц и пойдите с ней гулять. Только после этих слов я осознала, что, как только я подала голос, в горнице наступила полная тишина, которая теперь нарушалась лишь шорохом сарафанов и платков, которые пряхи поправляли на скорую руку, желая понравиться Степану. Изначально они были настроены враждебно, видимо, думая, что я буду просить себе, но моя просьба их зарумянила и приободрила. В абсолютно полом, как пустотелое старое дерево, черепе Кабана не проскользнуло ни единой мысли, и он продолжал глядеть в моё лицо с абсолютно идиотской рожей и круглыми глазами. Переступив через себя и мысленно удушая его куском собственной пряжи, я, натянув полуулыбку, вновь повторила для него: - Здесь такие очаровательные девушки собрались, одна краше другой, только взгляните. Они вас так слушали, так переживают о вас. Для них будет подарком, если вы прогуляетесь с кем-то из них. – я старалась подгадать просьбу, благодаря которой не попаду под гнев ни Кабана, ни прях, и, в случае чего, они будут бранить друг друга, но вконец отстанут от меня. - Я… - в кои-то веки промычал он. – Был бы рад. Кабан оглядел выпустивших наружу косы и подрумяненных лёгким пощипыванием по щекам девиц, которые, каждая, смотрели ему в глаза с мольбой и надеждой, совершенно случайно приподнимая сарафан, оголяя лодыжки. Спокойно выдохнув и порадовавшись внутри, что он не озверел от этой просьбы, я взяла в руки иглу и вот уже почти продела через нить, как услышала: - Прашка, прогхуляшся со мной? В безмолвной после этих слов горнице мне почудился звук ударов. Возможно, эти удары пропустило моё сердце, а может, это были мысленные атаки прях, сидевших за моей спиной. - Я работаю, Степан Авдеич. – сухо процедила я, чувствуя, что шея каменеет и плечи сжимаются, а сама я медленно превращаюсь в комок. – Какие красивые девушки сидят и не заняты. Все с вами, Степан Авдеич, готовы пойти. - Я же сказал, что просьбу твою исполню. Вот, я выбрал. С тобой пойду. – сразу выпрямился и защебетал он. - Степан Авдеич, я сижу за станком и от работы не отойду, меня Аглая Дмитриевна заругает. Прошу, возьмите кого из тех, что на нарах сидят. - А ты не бойся, девка, я с ней погховорю, не на круголёт ведь заберу, а так, туда-сюда. Верну, огхлянуться не успеешь. «Да за что же мне всё это? - взревела я внутри. – Отстань уже наконец от меня!». - Степан Авдеич, я не пойду. Для того, чтобы прокормить семью, мне нужно работать. - Так, хош, я тебе куплю чагхо-нить? – пряхи аж ахнули от негодования. - Нет, Степан Авдеич, мне от вас ничего не нужно. Вы обещались исполнить мою просьбу, и я попросила вас погулять с какой-нибудь из этих красавиц. - Так я уже выбрал. – Кабан, воняющий грязным телом и какой-то хмелью приблизился. Меня чуть не передёрнуло. - Степан Авдеич. – я повысила голос, грозно глянув в его потупившиеся глаза. – Я не пойду. Я за работой. Сходите с любой из тех, с кем вы болтали сегодня целый день. – я тут же осекалась, боясь, что его разозлит мой тон. - Да что ж ты ерепенишься! – он сдвинул брови, но не кричал. - Это я ерепенюсь? – ярость, кипевшая во мне вот уже столько времени, вырывалась наружу. – Ты обещался выполнить? Обещался. Так вот иди и гуляй, это сложно? - Я здесь решаю. – мужик заговорил басом, сжимая кулаки. – Что и с кем буду делать. - Замечательно. Иди и гуляй с кем хочешь. В чём проблема? - Я сказал, чтобы ты со мной пошла. – отёкший, тяжело дышащий мерзкий остолбень глядел на меня сверху вниз. - Не пойду. У меня, в отличие от некоторых, есть работа. – да, я осознанно выводила его. Но терпеть наличие этого вонючего животного рядом было уже невыносимо. Если я сейчас не скажу, никто уже за меня не скажет. - Ах ты, визгопряха! – он заорал, стукнув по стене кулаком. – Я тебе сёчас покажу, как с будущим старостой-то разгховаривать! – меня били достаточно часто для того, чтобы мои лопатки самопроизвольно сжимались от криков, но также и для того, чтобы понятие об отстаивании собственных границ закрепилось нерушимым стержнем внутри. Если с самого начала давать понять, что с тобой так обращаться нельзя, то, после пары избиений, криков и ссор, ценой собственных слёз и синяков ты докажешь, что ниже, чем это, ты не прогнешься. Лучше перетерпеть, чем в будущем растить ещё больший горб. - Степан. – я вскочила, глянув в мерзкую рожу. – Дома меня ждёт голодная семья, для которой я должна зарабатывать хлеб, но вынуждена слушать твои мерзкие россказни, которые только замедляют мою работу. Всё, что ты делаешь, это хохочешь с девками, так почему бы тебе не пойти с одной из них или хоть со всеми к своей чёртовой «берёзке»? - Я тебя так за волосы оттаскаю, что ты лысая останешься. – заговорил Кабан, глядя сверху вниз, но был уже не так жесток, как в хлеву или как тогда на поле, ко мне он не приближался, а просто странно смотрел. – А что, раз сами бросаются, не могу я с ними и к берёзке сходить? - Да хоть в яму их води, мне всё равно. – я не поняла, какой реакции от меня на этот вопрос он ожидал. – Делай что хочешь, только не приходи сюда больше. - Это ты мне, визгопряха, собака жалкая, будешь гховорить, куда мне не ходить? - Да, и если не поможет, позову Аглаю Дмитриевну. Это её дом. Она-то уж с тобой разберётся. - Ты совсем ополоумела, девка драная, мне это гховорить?! – он пошёл в мою сторону. – Да я тебе…! - Нет! – он занёс руку, когда румяная девушка оглушительным писком, режущим уши, остановила его. – Что вы здесь устроили?! Степан, ты бить её собрался? Ну-ка разошлись все немедля, а то я так закричу, что Агхлая Дмитриевна услышит. - А ну сгинь, кошёлка старая! Безсоромну девку надо уму-разуму кулаком учить, сюда подошла, визгопряха! - Только подойди, я закричу. – я была готова побежать от него в любую секунду, тучное тело явно бы не догнало меня, но кулаки у него были страшные. - Прашка, и ты угхомонись! – она впервые взглянула на меня со злостью. – Сходила бы ты раз, что, убыло бы от тебя? Ты же знаешь, что случается, когда ему отказывают. - Ты сейчас шутишь надо мной? – Кабана слова девушки сделали довольным. – Да этот кабан девками пользуется, а потом выбрасывает как ненужную вещь. Меня воротит от тебя, даже сидеть рядом противно! - Ах вот как? – «Что его так развеселило?», - подумала я после того, как он ухмыльнулся. - Да, и если тебе и нужна очередная одноразовая девка, то бери из тех, кто хотя бы на это согласен. - А если тебя хочу? Меня передёрнуло, я схватилась за плечо румяной девушки. - Я лучше умру. – бросила я. - Прасковья, ты дура так со Степанушкой разгховаривать? – совсем не попадя встряла одна из прях. – Цену себе набиваешь? - Я тебе сейчас кое-что набью. – глянула я на неё взглядом, полным ненависти. – Как вы меня все достали! Нужен вам этот жирный кабан – забирайте. Мне твоё внимание противно, ясно тебе? Хочешь себе девку – бери и проваливай, но не приходи больше россказни свои петь. - Прасковья, как так можно? «Жирный кабан»? Как ты посмела так о Степанушке гховорить? Рот свой закрой, малолетка! Степанушка, ты её не слушай, приходи почаще. – посыпались причитания прях. - Безсоромна девка, на себя-то посмотри! Сама на вечерницы ходишь, мужского внимания, значит, ищешь, но не моего? «Да что с ним? К чему он ведёт? Мерзкий остолбень. Мерзкий жирный старый идиот». - Меня туда обманом затащила Ольга, так я бы туда под страхом смерти не пошла! Я сорок дней сидела в избе, беспрерывно делая пряжу и совсем не знала ничего, вот она меня и заманила. – Окружающие как-то странно посмотрели на меня. - Что такое «сóрак»? – спросил Кабан. «Неудивительно, что для него числа что-то новое, по его глупому лицу это читаемо», - стало очевидно мне. «Бестолочь». Я молчала. Не буду же я отвечать на этот бред. - Ладно, раз уж я тебе противен, значит уже выбрала себе кого в женихи? Аль в мужья уже? «Что с этим грязным мерзким мужлом? – недоуменно не могла понять я. – Что ж его этот вопрос так не отпускает? Что же он всё не сгинет отсюда никак!». - Не беспокойся. Так, как вы делаете на вечерницах, я мужа искать не собираюсь. И по сеновалам как лягушка прыгать тоже. - А, так значит. – он снова начал говорить так, будто жуёт язык. – Как же ты суженного найдешь, если ему в этих самых потехах не понравишься? Ведь не была ты совсем… - Перестань! – я взревела так, что надорвался голос. – До свадьбы я ни единого мужа к себе не подпущу, ясно тебе? Даже пальцем ко мне никто не притронется. И смысла звать меня «гулять» нет. Всё? – тупая рожа глядела на меня с прищуром. А может смотрела и сквозь меня, ведь, кажется, за этими пустыми глазами не скрывается ни единой мысли. Одна из прях вздохнула и захотела присесть, но случайно зацепила большую прялку, которая с грохотом повалилась набок. Звук топота каблучков сапог мигом пробежался по лестнице, мгновенно очутившись в рабочей горнице. К звукам, похожим на сломавшееся оборудования, Аглая Дмитриевна была очень чувствительна и поэтому прилетала почти сразу. Застав картину, она не стала задавать вопросов и разбираться в ситуации. Мельком глянув на прялку и убедившись, что всё самое главное цело, она взашей выгнала Кабана, приговаривая: «Ещё раз, щенок, я тебя здесь…!», а затем со всей строгостью принялась оценивать работу прях и ткачих, таская их за косы и щипая по щекам, если было сделано уж слишком мало. Вдова и правда была изначально не в духе, но по заслугам получили все, включая меня, ведь я имела неосторожность допустить две зацепки на платье, которое шила. Тем не менее, ситуация была разрешена, и Кабан наконец-то свалил. Я жалела о своей дерзости и открытом неуважении, высказанном сыну старосты, ведь он мог и нажаловаться, и оклеветать, и подкупить кого-нибудь, чтобы «проучили» или даже сам подкараулить. Засидевшись в тот день за станком, я жутко боялась выходить на улицу, опасаясь, что он ждёт меня где-то за углом, и поэтому домой я бежала сломя голову, всё время оборачиваясь и практически не разбирая дороги. Проснувшись следующим утром, я первым делом подумала о том, что же случится если он сегодня придёт в дом к Аглае Дмитриевне или, того хуже, к нам в избу. Если Кабан расскажет Корове о том, что я ему наговорила и как его называла, то я непременно стану вся синяя от синяков и голода, которым меня накажут. Но его не было. И на следующий день. И послезавтра. Один раз, правда, я заметила его, подглядывающего из-за угла дальней избы в то время, как я возвращалась домой вечером, но тут же ускакала прочь, однако он за мной не бежал. Я была необъятно благодарна, что мои мольбы были услышаны и теперь могла сосредоточиться лишь на работе и семье. И в очередной раз это было лишь затишье перед бурей. Спустя четыре дня после инцидента с Кабаном в дом к Аглае Дмитриевне пришла жена старосты деревни Авдея Михайловича – Агриппина Никитична, женщина маленького роста и обширной окружности, которая смотрела на работающих с прищуром и не пыталась скрыть свой второй подбородок и толстый стан, нося сороку, обитую лентами и многослойный наряд даже в жару, выставляя напоказ самые яркие, разукрашенные и узорчатые наряды, выходя в деревню как на прогулку, ведь дел у неё особо не было. Август подходил к концу, но она не переставая носила тяжёлую льняную поневу, сапоги до колена и вышитый золотыми нитями шушун, воротник которого, несмотря на постоянную стирку, был всегда жёлтый. Все эти вещи были ярких цветов, и друг с другом не совпадали и не сочетались от слова совсем, что, как по мне, делало её похожей на уличную торгашку, носящую весь товар на себе, однако в глазах жителей деревни она выглядела не хуже императрицы и каждая женщина мечтала в жизни хоть раз такую поневу или сороку надеть. Бросив рукодельницам желчные наставления о соблюдении чистоты и порядка в горнице, вдова дала указания принести им с Агриппиной Никитичной наверх «чай да кушанья, да всё побыстрее». Ткачихи считались более умелыми и приближенными к Аглае Дмитриевне, и потому именно мы на скорую руку готовили самовар и набор для чаепития, пока пряхи убирались в горнице. Будучи уверенной в том, что наверх будет подниматься румяная девушка, я, не торопясь, расставляла на подносе блюдца, чашки, кружевные салфетки, ложки, плошки с песком и вареньем, а сама задумывалась: «Если так живут зажиточные крестьяне, то как же тогда выглядит трапеза у дворян?». Погрузившись в мысли о заоблачной роскоши, которую мне никогда не суждено увидать, я совсем прослушала слова румяной девушки о том, что Агриппина Никитична настояла, чтобы кушанья принесла «токмо Прасковья, да пусть поживее». Пряхи второпях нашли сына кузнеца, которого попросили отнесли тяжёлый самовар дамам, а затем, перекрестив меня несколько раз, отправили с подносом наверх. Признаюсь, Аглаю Дмитриевну подводить и позорить мне не хотелось от слова совсем, и поэтому, невзирая на стучащее в глотке сердце и потные ладони, я применила все свои знания, чтобы показать, какая я прилежная работница и ученица. Если бы я только знала, чего мне будет это стоить. Возможно, я была просто наивной, а может, была полной дурой, не посчитав столь скорый визит матери Кабана подозрительным. Перед тем, как подойти к столу, я слегка поклонилась, а затем, спросив у женщин, какой чай они бы предпочли, насыпала немного сушеной листвы в чашки. Поставив на стол сахар и варенье, я уточнила, не желали бы они чего-нибудь ещё, и тут же заметила, как пристально и неотрывно за моими действиями наблюдает Агриппина Никитична. Смотря на меня снизу вверх, но не потрудившись хоть немного приподнять подбородок из-за гордости, она щурилась, искоса смотря на моё лицо. «Да, баранок принеси», - фальшиво-томным, будто уставшим от моей глупости голосом сказала жена старосты, всё ещё буравя меня взглядом. Аглая Дмитриевна по-обыкновенному смотрела в окно и совсем не замечала особо внимания ко мне от её гости. - Прасковья, а налей мне чаю. – разумеется, я не могла отказаться. Но просьбы у неё не кончались. - Прасковья, не уходи, положи-ка мне че-тыр-на-цат – она выделила это слово. – ложек песку. - Агриппина Никитична, но тогда сахару будет полчашки. - Делай, гховорю! Али ты не знаш, что такое четырнацат? - Конечно, конечно, Агриппина Никитична, знаю Сейчас. – я засуетилась. Отсчитав ровное количество ложек сахара, я подвинула ей чашку. Нахмурившись и несколько раз переведя взгляд с меня на чашу и обратно, она, надев маску надменности, взяла с блюдца чайную ложку и, оттопырив мизинчик, бросила её подальше на пол. Аглая Дмитриевна тут же отвлеклась от пейзажа за окном и посмотрела на жену старосты. Та жестом показала ей подождать и вновь взглянула меня, выгнув бровь. От покровительства Аглаи Дмитриевны зависела сытость моей семьи, я ни в коем случае не могла ни подвести, ни опозорить её. Мягко опустившись, я подняла ложку и сказала, что вымою её, а затем принесу вновь. Агриппина Никитична еле заметно улыбнулась, должно быть, осталась довольна. За всё время, что длилось их совместное чаепитие, мать Кабана подзывала меня больше десятка раз, чтобы я принесла новые приборы, блюдца, чашки, другое варенье, пару плошек свежесобранных ягод, подушки, цветы и по какой-то причине понадобившееся ей веретено. Как только я вернулась к ним вновь, то заметила, что жена старосты шепнула вдове нечто такое, из-за чего у неё в глазах загорелись огоньки, а вовлеченность в наши с её гостьей взаимодействия возросла. После всего этого Агриппина Никитична принялась дотошно опрашивать меня о семье. Её интересовало где мы живём, что едим, как работаем, что продаём, где спим, с кем общаемся, имеем ли коров, кур, гусей, коз или овец. Как было заметно, мои ответы на вопросы её сильно разочаровали. Возвратившись снова с очередного поручения, я услышала, как Аглая Дмитриевна говорила собеседнице: «Ну и что, зато они её замуж с руками и ногами отдадут, при таких-ту делах!». - Прасковья, а покажи-ка мне своё шитьё. – сказала, не поворачиваясь ко мне, жена старосты. - Конечно, Агриппина Никитична. За более чем две недели я успела соткать три больших узорчатых платка на плечи, шесть косынок и два льняных белых платья, вышитых красной нитью на воротнике и рукавах. Оценив изделия взглядом, она громко и по-театральному вздохнула: «Н-да, сундука не наберётся». Безмолвно обменявшись взглядами с Аглаей Дмитриевной, она наконец отозвала меня. Я, наивная, думала, что она собиралась у меня эти вещи купить. Если бы я знала, к чему это приведёт, то ни за что бы не ходила наверх, лучше убежала бы оттуда куда подальше. Просидев в гостях у вдовы до самого заката, Агриппина Никитична покинула дом, напоследок стрельнув в меня глазами так, будто я украла у неё что-то. Аж тошнота подбирается, яблоко от яблони, как видно, недалеко упало. Лучше будет сказать, вообще оно с этого дерева не сваливалось, так и осталось висеть, медленно подгнивая. Вечером того же дня ко мне подошла Аглая Дмитриевна и, загадочно глядя в мои глаза, подарила буханку хлеба за мои «дивные старания, за которые я ещё буду награждена». Разумеется, прыгая и вереща от радости, я приняла дар и, не придавая значения таинственным словам, сердечно поблагодарила её. Настоящий хлеб! Хлеб! Да ещё и целая буханка! Белый, мягкий, сытный хлеб! Несмотря на боль в спине, коленях, суставах пальцев и шее, я в вприпрыжку добежала до дома и бесшумно открыла дверь. Тишину кромешной тьмы в покосившейся избе на окраине нарушал лишь храп матери-тирана и её мерзкого «под-тирана». Точнее даже сказать подтиранника. Оставив буханку снаружи, чтобы не разбудить всех членов семьи запахом, я подошла к верхним полатям и, стараясь не разбудить Корову и Отморозка, шёпотом звала братьев. Они поднялись мгновенно и, не задавая вопросов, последовали за мной. Внутри всё вмиг вскипело, как я увидела, что Отморозок, распластавшись звёздочкой, занял почти всё место на полатях, из-за чего его беременная жена ютилась на краю. Выдохнув, я постаралась успокоить себя, ведь гневаться перед своим первым пиром мне не хотелось. Отойдя немного от избы, я торжественно достала из-за пазухи буханку хлеба. Немного сонные и напуганные до этого мальчики вмиг проснулись, оживились, повеселели и даже стали более румяными. Я поделилась с ними радостью о том, что Аглая Дмитриевна от меня в восторге настолько, что подарила белый хлеб и пообещала хорошие деньги за плодотворную работу в будущем, и братья с жаром обняли и искренне поздравили меня. Полные воодушевления, мы взялись за руки и начали водить хоровод вокруг хлеба, который, казалось, даже сиял в ночи. Филипп сказал, что это мой подарок и я сама решаю, как его делить. Я тут же рассказала мальчикам об опасениях по поводу Мирославы. Она носит ребёнка и ей надлежит питаться много и качественно, но ради нас она всё время отказывается от лишней ложки еды. Если бы не противный Отморозок, я бы тоже смогла разбудить её и привести сюда. Но самое важное и грустное состоит в том, что, узнав, что мы ели буханку в тайне от матери и старшего брата, набожная Мирослава бы расстроилась и поспешила бы поделиться своим куском с ними, и это откроет наш секрет. Общим советом было принято решение подкинуть кусок хлеба нашей снохе случайно, чтобы она восприняла этот даром Господа. Хихикая и трясясь от предвкушения, мы поделили буханку на пять ровных, насколько это было возможно, частей. Самый лакомый и крупный кусочек из середины мы оставили для Мирославы, а остальные взяли каждый подрагивающими руками. Я никогда не забуду слёзы Евлашки, который впервые попробовал хлеб и обнимающего его одной рукой Матвея, старающегося не зареветь. Филипп, сидящий слева от меня, положил руку на моё плечо: «Ты хорошая старшая сестра, мы бы без тебя пропали». От его слов и всхлипнула и закрыла глаза ладонью. Матвейка придвинулся, приговаривая: «Не плачь, Праня. Ты что, не плачь. Мы тебя любим». Евлашка и Филька повторили те же слова. «Ой, ребята, а как же я вас люблю. Знали бы вы, как я вас люблю. Без вас пропала бы я», - мы с братьями обнялись. Так все вместе мы и сидели, молча наблюдая за звёздами и вытирая слёзы на щеках друг друга, греясь общим тёплом. Сидя на траве возле непроглядного леса, где наши плачущие от ощущения полусытости лица освещали лишь звёзды, а звук чавканья заглушали только сверчки, мы медленно, прожёвывая по несколько раз мелкие кусочки, наслаждались пищей богачей. Казалось, будто мы находились вне времени, которое остановилось специально для того, чтобы четверо детей трясущимися руками утолили голод белым хлебом. Если бы я знала, что видела их тогда в последний раз, то расцеловала и задушила бы в объятьях каждого, сказала, какие все они исключительные, добрые, жертвенные и любящие. Если бы я только знала… Была ли я права в своих рассуждениях? Начало конца наступило тогда, когда я впервые пересеклась с этим животным? Эта мысль не кажется неверной, но, правильно будет считать, что всё покатилось к чертям на следующий день после посещения матерью Кабана моего рукодельного дома. Ровно на следующий день. Августовский полдень был особенно жарок. Солнце пекло так сильно, что на улице невозможно было находиться вне тени хотя бы несколько мгновений. Мне было невыносимо, так как я ходила по земле босыми ногами, но люди в лаптях, поршнях и чоботах тоже не могли долго стоять на одном месте. В избе было душно, открытые окна помогали мало и только ухудшали положение, будто впуская жару в горницу и делая её темнее от избытка света снаружи. В рукодельном уголке воняло потом и веяло смертью: и пряхи, и ткачихи были полуживые, еле наматывая пряжу и работая на станке. За водой ходили очень часто, каждый раз, как в помещение залетал очередной воробей охладиться, и выпивалась хладная из колодца жидкость быстро. На помощь умирающим работницам подоспела словно летящая на крыльях хозяйка, которая, в силу жары, надела только рубаху и тоненький сарафан, заправив волосы в простенькую косынку. Спустившись вниз, она обрадовала прях и ткачих, сказав, что будень отменяется и она разрешает всем рукодельницам отдохнуть, а сама отправляется к реке и приглашает девиц с собой. Как же мне хотелось бросить всё на свете и, разбежавшись, прыгнуть в холодную, тихую реку. Погрузиться с головой, давая воде промыть и освежить уставшие и полные пота волосы и кожу головы. Но у меня была работа. И, как бы прискорбно это не было, как бы не обижало и не злило меня, но я не могла. Чем больше изделий сошью, тем больше продам и тем больше заработаю для семьи. Тем более, Корова меня точно резвиться не отпустила. Я сказала остальным работницам, что остаюсь. Округлив глаза и переглядываясь, они смотрели на меня как на бесноватую: «В таку-то жарень? Прань, ну не дури, один-ту денёк можно». Однако я отказывалась. К моему удивлению, даже Аглая Дмитриевна подключилась к уговариванию меня, таинственно произнеся: «Знаю я, зачем стараешься, да пусто уже. Не бойся, решено всё. Не надобно тебе будет столько ткать». Все мои возражения и опасения развеяла Мирослава, появившаяся в дверях в тот момент, как я хотела вновь отказаться от затеи, и уверившая меня в одобрении Коровой посиделок у реки. В следующий миг мы уже сидели на берегу узкого русла Волги, наслаждаясь теплом и прячась от солнца под тенью дерева. Дети, снимая всю одежду, резвились, прыгали и плескались в воде, наполняя жаркий полдень задорным смехом и щебетанием. Облокотившись на плечо Мирославы головой, я наблюдала за ребятами, думая о том, как бы мне хотелось поплавать в речке, но из-за того, что я уже девушка, мне этого не было позволено. Возрастом я, конечно, не ребёнок, но по фигуре дистрофик, поэтому среди общей массы детей не отличалась бы. Мои размышления прервала Мирослава, мирно поглаживающая живот и также любовавшаяся ребятами. - Лапушка, знать бы тебе, как я жду не дождусь иметь своегхо робёночка. – ласково обратилась ко мне она. – Я буду счастлива с любым дитя, мальцом али девонькой, не важно. Но мне очень хотелось бы доченьку. Душеньку, милушку, голубушку. - Правда? А как бы ты её назвала? - Рада. Очень нравится мне это имя. И сильное, и доброе, и кроткое. Как тебе? - Замечательное имя! Эта девочка будет самым счастливым дитя, ведь у неё будет такая мама, как ты. - Ой, ну что ты, право. – она зарделась. – Кирюша сына желает, чтобы род продолжать. – «Какой род он собирается продолжать? Тот, что в дохлой избе живёт и носит лохмотья? Род тараканов?», - подумала я, но терпеть не могла говорить об Отморозке, поэтому пропустила её слова мимо ушей. - Я уверена, что ты будешь самой лучшей матерью. Ты мне как мама. – Мирослава погладила меня по голове холодной рукой, а затем поцеловала в макушку. - Спасибо, лапушка. - Я тебя люблю. - И я тебя люблю, лапушка. - Уверена, что и мальчики тоже так скажут. Кстати, где они? Я только их ищу. - Не знам. Из-за жары барин всех работающих пустил передохнуть. Кроме тех, кто его веерами обдувает, воду носит и проветривает в доме. - Ужас какой, надеюсь их не впрягли туда. - Нет, ты что, у барина свои, дворовые слуги имеются. Как вы для Агхлаи Дмитренны, так они для барина. Только он им за работу не платит совсем, а токмо кормит. Ох, лапушка! – она оживленно повернулась ко мне. – Как же твоё шитьё у Агхлаи Дмитренны? Доделала второе платье-то? - Да! – я была так рада, что она помнит обо всём, что я ей рассказываю. – Получилось почти чисто, без торчащих ниток. Должно быть, те сорок дней, что я неустанно пряла у избы, были полезными. Я быстро схватилась за ткачество и уже поспеваю за опытными ткачихами. - Умница, лапушка! Какая же ты умница! Токмо… что такое «сорак»? - Как? Это число. - Число? Ты знаш числа, лапушка? Как так? И цифры знаш? - Да, знаю. - Откуда? Я только до пяти умею считать. - Я всегда знала. – меня озадачил тот факт, что я встречаю уже далеко не первого человека, говорящего, что он не знает чисел. - Лапушка, у нас в округе ни одной школы нет. Кто тебя научил? - Мирослава, я правда не знаю. Для меня числа – это так же просто, как и алфавит. - Алфавит? – она искренне удивилась, подняв белёсые брови. – То есть кириллицу? Ты и буквы знаш? Прасковья, ты читать умеш? – на миг задумавшись, я представила в голове слово. - Да, умею. И писать умею. - Лапушка, неужели ты одарённа? Как же так? Ты сама и читать, и считать выучилась? Лапушка, да ты божье дарование! – Мирослава, радостно улыбаясь, держала мои руки и восхищенно смотрела в мои глаза. - Ну какое там… - на этот раз зарделась я. - А ну, напиши что-нибудь! – её глаза загорелись. - Хорошо, что тебе написать? – я взяла в руки палочку, готовая выводить буквы на земле. - Рада. - Смотри. Это «эР», это «А», это «Дэ», и опять «А». Получается Р-А-Д-А. Рада. - Красиво. - Конечно, ты же имя выбирала. – мы вместе засмеялись. - Что угодно могу тебе написать, хочешь…! - Чагхо уселись, клуши? – как мирный плеск волн нарушает их биение о скалы, как тихое небо разламывается от раскатного грома, так и наше спокойствие, радость и счастье рассыпаются от единого звука рёва Коровы. Любое слово, что она скажет, всегда звучит премерзко. – Лодырничать кто разрешал? Мать спину рвёт, а они сидят, змеи подколодные! - Так барин отпустил… - начала я. - Вам мать родная сказала идти работать! Расселись, нахлебники! Я ваша кровь родная, меня и слушайтес. Пошли быстро, одна в поле, вторая к станку. – она замахнулась. – Коли увижу, что отлыниваете, ух! – показала кулак. - Ладно, ладно. А братья тоже работают сейчас? Они в поле? - Какая поле? На мануфактуру я их записала, уезжают они. - Что?! – хором воскликнули мы со снохой. - Коль отца вашегхо погханогхо туда отправить нельзя, пусть мальцы идут. Денег домой заработают. – я не поверить своим ушам! Корова говорила это так, будто рассказывала что-то обыденное, не стоящее внимания. - Так если на мануфактуру, то пусть Кирилл езжает! Он самый старший и крупный, зачем мальчиков-то? Евлашке всего шесть лет! Шесть! – мои кулаки затряслись. А она даже не смотрела в мою сторону. - А что мальчики-мальчики? Мой старший сына – моя опора, моя кровинушка родненькая, как я егхо отпущу-то? А этим и опытом поднабраться, и денег привести в дом почётно будёт. - Ты не слышала? Евлашке шесть лет! Шесть! Что он будет там делать? - Ты, бестолочь, на кого голос поднимаш? Мать родную не признаэш опять? Я тебе сёчас покажу, паскуда такая, как мать-то не уважать! – я сразу встала в стойку, готовая убежать в любую секунду. Но ярость меня не отпускала. Она настолько тупая или настолько злобная? - Я тебя не боюсь. – я страшилась не столько побоев, сколько самой боли, поэтому научилась изворачиваться как следует. – Когда они уезжают? - Сёчас, я их отправила. - Сейчас? – я вскрикнула так, что сердце кольнуло. «А если они уже уехали, и мы не успели попрощаться?». - Да что вы строите из себя, нюни развесили! На гходок они уезжат, токмо и всегхо! - На год?! Мира, побежали быстрее! - Да, может, успеем. - Эй, а работать, бестолочи! – рявкнула Корова. – За волосы оттаскаю, коли уйдёте! Я промчалась примерно пять сажень и тут же остановилась, чтобы перевести дыхание. От бега босыми ногами по сухой земле у меня разболелись стопы, но хуже всего было не это. Стоя на месте, я вдыхала и выдыхала воздух, как паровоз, ощущая, как кружится голова и ломит колени. Неужто я настолько слаба? Я обернулась – Мирослава не прошла и двух сажень, но тоже остановилась. Крикнув, чтобы я бежала вперёд, а она следом, сноха принялась маленькими шажками перебирать вперёд, держась за живот. Медлить было нельзя. Если у меня получится, то смогу поймать мальчиков и немного задержать, пока не придёт Мирослава. Не надрываясь, я спешными шагами шла по направлению к воротам, откуда осуществлялись все выезды из деревни. От ворот в обе стороны продлевался высокий и толстый деревянный забор, сделанный из брёвен. - Филипп! Матвей! Евлашка! Филенька! Матвейка! Филя! – я кричала, зайдя в толпу, собравшуюся у ворот. Кто разгружал телеги, кто прощался с близкими, кто запрягал коней, кто плакал, кто смеялся, кто торговал. Повсюду стоял шум и людей собралось столько, что и яблоку было негде упасть. Медленно продвигаясь в толпе к воротам, я слышала слёзные проводы, ругань, пьяный хохот и лошадиное ржание. Но я не слышала детского смеха, плача, голосов моих братьев. Они не слышали или не отзывались? Мне оставалось всего пару сажень до ворот, как некто басистый объявил: «Последний, закрывай», и моя последняя надежда увидеть братьев разбилась, наколовшись на шипы желчности Коровы. Отчаяннее повышая голос и толкая людей впереди, я бежала вперёд, стремясь хотя бы взглянуть на уезжавшую телегу. Но я не успела. Ворота закрылись. - Филя! Филенька! Матвей! Ребята, слышите меня? – надрывая голос, я прижалась к брёвнам забора. Было слышно по топоту копыт лошади, что телега с рабочими на мануфактуру уезжала быстро. - Праня! – с той стороны послышался радостный детский возглас. – Пранечка, мы здесь! - Родные мои, - слёзы душили и не давали говорить, от чего я задыхалась, но нужно было кричать им через силу, ведь другой возможности не будет. – Мальчики, берегите себя. Берегите друг друга. Ешьте хорошо. Спите. Не забывайте. Мы вас любим, слышите? – я бежала вдоль забора, чтобы им донеслись мои слова. – Мы с Мирославой вас любим и очень ждём. Берегите себя, родные. С той стороны мне доносились лишь «Да, да, да», выкрикиваемые ревущими мальчиками, которые больше ничего сказать не могли. Когда дыхалка закончилась, а колени свело, я рухнула на землю, обливаясь слезами. Матвей, пытающийся ещё что-то выкрикнуть своим громким юношеским голосом, был уже слишком далеко, чтобы я могла хоть что-то расслышать. Лишь через какое-то время, в течении которого я сидела на земле и глотала слёзы, подошла Мирослава. Было слышно, она торопилась, как могла. - Всё. Мы их увидим только через год. – я вытерла рукавом солёный ручеёк, потёкший из глаза. - Лапушка, вставай. Вставай, прошу. – её голос ломался. – Пойдем, нужно встать. Я думала, что хуже уже не будет. Была уверена, что потеря моих любимых, скромных, задорных, родных и поддерживающих братьев была худшей вещью, произошедшей за сегодня. Но к нам навстречу шли Курицыны. Мать и сын. Вальяжной и надменной походкой, выпячивая постыдные животы вперёд и с отвращением глядя на чернь, подходила Агрипинна Никитична и Кабан. Судя по их телосложениям, достойно будет сказать – Кабан и Кабаниха. «Что им ещё нужно?». Я поднялась. - Прасковья, - начала говорить Кабаниха, пока животное рядом с ней давило тупую любу, непонятно чему торжествуя. – Я приглашаю тебя на обэд в наш дом. - она выделила слово "обэд" так, будто иностранное слово. - Туда также будет приглашена сваха.